Помоги проекту - поделись книгой:
В. И. Щербакова забрали и отправили в Чернобыль прямо с Красной площади. Что там происходит, никто не понимал.
Щербаков В. И.: «Впервые я получил билет на вторую трибуну. Любуюсь зрелищем, вдруг ко мне подходят два крепких молодых мужчины к штатском. Удостоверившись, что я Щербаков, предлагают пройти с ними. На вопрос: «Куда?» Отвечают коротко: «Вам объяснят!»
Один становится передо мной, другой сзади, таким строем идём к Спасской башне. В голове навязчиво вертится только одна мысль: «Что я успел такого совершить, что меня забирают прямо с Красной площади?!» Однако до караульного помещения меня не довели, а повернули к зданию Совмина. И вскоре я оказался у кабинета заместителя председателя Б. Е. Щербины. Секретарь не заставила ждать, кивнула: «Заходите».
У Бориса Евдокимовича шло заседание. Я пытался понять, о чём речь и вскоре догадался, что где-то на Украине произошёл какой-то взрыв и готовится группа для выезда туда. После того, как понял, что и меня в неё решили включить, полегчало: “Значит не арестуют! Во всяком случае не сейчас!” Всё-таки попасть на чужую аварию не так тягостно, как пережить свою!»
Рассказывали, как корреспондент одной из западных телекомпаний вела репортаж из центра Киева. Она бодро рассказывала зрителям: «Я нахожусь почти в эпицентре аварии, ничего ужасного здесь не видно, разрушений нет!»
Есть смысл сделать небольшое отступление и процитировать банкира Виктора Владимировича Геращенко, бывшего тогда заместителем председателя Внешторгбанка СССР.
Геращенко В. В.:
А вот что писала газета «Правда» 2 мая 1986 года в репортаже о праздновании Первомая в Киеве:
Н.И. Рыжков вспоминал, что, по словам Щербины,
Щербаков В. И.: «Вечером мы были на месте. Щербина нас подвёз на автобусе на берег Припяти, мы остановились напротив ещё горящей станции. Все вышли, и Борис Евдокимович стал проводить инструктаж. Все его смиренно слушали.
В это время подлетают два мужика и начинают отборным матом орать на зампреда Совмина и группу советских министров. Такое я видел впервые».
Одним из «нападавших» оказался Ю. А. Израэль, возглавлявший тогда Государственный комитет по гидрометеорологии и контролю природной среды СССР. После аварии он руководил работами по оценке радиоактивного загрязнения, на основе которых принимались решения об эвакуации или отчуждении непригодных для жизни территорий.
Вторым был 1-й заместитель министра среднего машиностроения СССР Л. Д. Рябев – тогда главный атомщик страны, возглавлявший Минатомэнерго.
Щербаков В. И.: «Юрий Антониевич не только орал на нас матом, он ещё и загонял всех обратно в автобус. Одновременно крепкий Лев Дмитриевич, не церемонясь, брал членов нашей делегации за шкирку, под руки и другие части тела и буквально забрасывал в “пазик”. Эта участь, в частности, постигла меня и Щербину.
Это меня тогда поразило, что я хорошо запомнил этих решительных людей. С Рябевым мне, кстати, предстояло вновь встретиться в июле 1989 года в Донецке.
После этого началась рутинная работа, и в дальнейшем в Чернобыле с Львом Дмитриевичем мне встречаться не пришлось – он занимался самыми серьёзными делами и вращался в иных сферах – в кругу больших руководителей – ликвидаторов последствий аварии.
Моей же задачей было оформлять 30-километровую зону военных действий и вводить в зависимости от постоянно изменяющихся условий (радиоактивное облако всё время двигалось), придумывать размеры оплаты труда ликвидаторов, их пенсионные выплаты и другие социальные меры и стимулы. Всё это оформляли в соответствующие постановления правительства, которые моментально подписывались после согласования с Москвой по телефону.
По этой причине я у Щербины был всегда под рукой.
Сейчас, по прошествии трёх с половиной десятков лет, многие детали перепутались, но некоторые эпизоды крепко застряли в моей памяти. О них я и хотел бы рассказать.
Выяснилось, что на 4-м энергоблоке было несколько точек регистрации параметров работы реактора. Приборы, что были установлены внизу, оказались при взрыве разрушенными. А вот в операторской на 4-м этаже самописцы сохранились и продолжали работать. Их показания необходимо было снимать несколько раз в день. Для этого следовало подняться наверх, снять использованную бобину с бумагой и поставить новую. Делать это предстояло месяца полтора.
За три минуты доброволец, экипированный в два костюма ОЗК, модернизированные свинцовыми пластинами, со свинцовым шлемом на голове, сапогами со свинцовыми подошвами, получал несколько смертельных доз радиации.
Однократную смертельную (как говорилось в кулуарах, “не очень смертельную”) человек получал при условии, что в таком облачении за 40 секунд забежит на 4-й этаж, потом за 20 секунд произведёт замену бобин и, наконец, за 30 секунд покинет опасную зону. Итого 90 секунд на всё. Желающим повторить норматив сильно не советую. При этом сохранялась опасность, что энергоблок может в любую минуту взорваться.
Было введено следующее положение: добровольцев, согласившихся на роль камикадзе, фактически на самоубийство, вывозили из Чернобыля, сразу оформляли пенсию, приравненную к прежней зарплате, гарантировали немедленное получение квартир, бесплатное пожизненное медобслуживание и ежегодное санаторное лечение, гарантировали обучение детей в выбранных ими институтах и т. п. В этой сумасшедшей ситуации стояла очередь пять человек на место из молодых пацанов, одни из которых осознанно желали исполнить патриотический долг даже ценой собственной жизни, другие – хотели просто поучаствовать в этой операции, чтобы потом “гульнуть, сколько здоровье позволит”.
Для отбора кандидатов был сооружён “тренажёр” – нашли похожий объект в городе Припять, установили приборы на 5-м этаже дома и предлагали желающим тренироваться и выполнять нормативы в этих не столь опасных условиях. Оставляли тех, кто выполнял норматив.
Так жизнь породила новых Александров Матросовых и Павлов Корчагиных. Сколько из них прожили хотя бы несколько лет, неизвестно. Информация засекречена. Выполнены ли были обещанные гарантии, тоже неизвестно по той же причине.
Показания по радиационной ситуации в 30-километровой зоне и изменению её контуров собирали ребята Израэля, я же должен был по ним определять самую опасную зону и фиксировать, кто в ней работает.
Жили мы все в опустевшей школе. В углах класса стояли ящики с алкогольной продукцией. Почему-то считалось, что каждый час или два надо было прополоскать водкой горло и нос и обработать ею же подмышки и все другие части тела, где есть лимфатические узлы, после чего выпить стакан кагора.
Можно представить, в каком состоянии мы всё время ходили. Но эти меры мало кому помогли. За короткое время на Новодевичьем и Троекуровском кладбищах были сформированы аллеи захоронений членов чернобыльских правительственных комиссий. Периодически посещаю. Из состава нашей комиссии в живых на сегодняшний момент (2021 год) двое – Лев Дмитриевич Рябев (мужик из стали) и я.
После этих командировок я лет пять не мог ничего пить, а кагор не выношу до сих пор».
Помощник Щербины Б. Мотовилов рассказывал:
Щербаков В. И.: «Как-то вечером пинком раскрылась дверь в мою комнату. Вошёл молодой полковник, мастерски зажимая между пальцами чуть ли не шесть бутылок водки. Без лишних слов состоялся обмен репликами: “Кто Щербаков?” – “Ну я Щербаков!” – “У меня к тебе вопрос! Давай выпьем!”
Для меня это прозвучало, как угроза, на водку я уже смотреть не мог. Тогда перешли к делу. Оказалось, что с какого-то авианесущего крейсера сняли лётчиков вместе с вертолётами, для того чтобы забрасывать взорвавшийся ректор смесью из боросодержащих веществ, свинца и доломитов [8].
В связи с тем, что аэродрома рядом с АЭС не было, в городе подобрали и оперативно оборудовали площадку неподалёку от станции.
Мой гость продолжал: “Мы всё время в воздухе прямо над реактором. Только спать уходим в палатки на аэродроме. Ты понимаешь, если наши палатки были бы внутри 30-километровой зоны, то шли бы фронтовые – выслуга год за три плюс другие льготы для всего полка. А после проведения операции ребята мои стали бы полковниками, да и я стал бы генералом. И нас целый полк, мы постоянно вертимся над зоной сильнейшего заражения[9], а наши палатки чуть дальше границы зоны и наша выслуга только год за полтора. Ты посмотри внимательнее – может, мы уже в зоне. Над реактором нахватаемся в среднем всё равно больше, чем твои показатели в зоне. Формально подходишь к делу, не веди себя как тупой бюрократ: что тебе стоит сместить немного линию?!”
Пришлось ответить полковнику, что у меня таких полномочий нет. Но тот не привык отступать, продолжает: “Вопрос всего про два километра! Рано или поздно облако и туда дойдёт. У вас ещё наверняка и измерения неточные!”
Я продолжаю отстаивать правила, которые мне сформулированы.
И всё-таки я поддался тогда на его уговоры выпить! Во время этого сближающего людей процесса он мне задал, судя по всему, сокровенный вопрос всех ликвидаторов: “А ты сам-то там бывал?” Имелась в виду площадка перед взорвавшимся 4-м реактором.
После моего ответа, что не был, последовало предложение: “Я сейчас тебе всё устрою! У меня есть БТР, укреплённый свинцом, поедем, я тебе покажу его, увидишь всё”.
После этих слов я мгновенно протрезвел и понял, что у мужика сильный спазм мозговой мышцы, теряет всякую связь с реальностью и готов лично “по блату” свозить меня в смертоносную зону. Видимо, ему по-настоящему нужно то, что он просит!
Взял грех на душу, сказал гостю: “Ладно, езжай к своим. С завтрашнего дня вы будете в нужной точке отсчёта”. И обещание выполнил. Надеюсь, генерал и все его полковники в добром здравии. Фамилий их, к сожалению, не знаю».
Первые десять суток руководил действиями личного состава по сбросу смеси с вертолётов непосредственно начальник штаба ВВС Киевского военного округа, генерал-майор авиации Н.Т. Антошкин.
Он принял решение организовать посадочную площадку для вертолётов на городской площади Припяти перед горкомом партии, там, где работала правительственная комиссия.
За эту работу в Чернобыле Николаю Тимофеевичу в декабре 1986 года было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда». И он, увы, ушёл от нас в начале 2021 года.
А вот как описывает быт ликвидаторов аварии Василий Яковлевич Возняк, бывший тогда заведующим отделом по вопросам ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС Совета министров СССР.
Возняк В. Я.:
Щербаков В. И.: «В Чернобыль я ездил три раза, сначала на месяц, а потом только на день с инспекцией. Утром туда, вечером обратно. Вроде немного, да и в самой опасной зоне не был, но память о нём у меня до сих пор сидит в щитовидке в виде двух узлов.
Уже когда вошёл в правительство в качестве министра – пришлось вновь заниматься вопросами последствий аварии. Меня назначили председателем комиссии правительства по присуждению персональных пенсий. Важной составляющей в списке были чернобыльцы. Потом как председатель Госплана знакомился с документами специальной комиссии, расследующей причины аварии… Так что довольно много про это знаю.
Поэтому сериал “Чернобыль” смотреть не стал, мне хватило несколько эпизодов, после чего понял, что сняли полную чушь и клюкву. Всё было совсем не так!»
Сын Б. Г. Щербины рассказывал, как его отец вернулся в Москву. Он позвонил жене, Раисе Павловне, попросил прислать во Внуково бельё, одежду, потому что всё, что было на нём, сожгут.
Щербаков В. И.: «Жизнь дала мне возможность познакомиться с удивительным человеком, руководившим нашей атомной отраслью, легендарным сталинским наркомом Ефимом Павловичем Славским, возглавлявшим атомную отрасль практически со дня её официального появления в 1943 году.
В 1986 году после поездки в Чернобыль я попал на совещание в Министерство среднего машиностроения СССР к Е.П. Славскому, на котором проводился разбор “полётов”. В нём приняли участие уважаемые седовласые люди – руководители атомной отрасли, – практики и учёные. Одним из вопросов являлось обсуждение, сколько в СССР ещё осталось одноконтурных реакторов и что теперь, после аварии на аналогичной Чернобыльской АЭС, с ними делать. Докладывал о состоянии дел академик Велихов, сказавший, что разговор идёт о 10 (насколько я помню) подобных реакторах, на модернизацию и преобразование каждого из которых в двухконтурный потребуется по 1 млрд рублей. Технологические возможности позволяли за год выполнить работы только на одной станции. Выходило, что все преобразования можно было завершить за 10 лет, потратив на это 10 млрд рублей.
В голове тогда закрутились знакомые цифры: 2,5 млрд стоил родной АвтоВАЗ. Со строительством нового города (напомню, Тольятти) – 5 млрд. В 5 млрд стране обошёлся ставший родным мне КамАЗ. На БАМ за три пятилетки страна потратила 15 млрд рублей. Масштаб вложений понятен.
После предложений учёных Ефим Павлович встал, обошёл свой стол, помолчал примерно минуту (а это очень долго) и бросил фразу: “Ну, мужики, вы, б…, даёте! Ну десять миллиардов я вам ещё найду! Но десять лет! Вы же за это время все поумираете, и с кого мне за исполнение спрашивать?!”
Мужики, которым было на вид в среднем по 75 лет, сидели и думали: “Он шутит или говорит серьёзно?” Дело в том, что сам Славский был вообще с 1898 года!»
И наш аксакал не шутил. Требовательность, прежде всего к себе, у этих представителей «старой гвардии» была такая, что они и помыслить не могли о том, что кто-то и после их смерти обвинит их в безответственности. Неслучайно этих генералов от промышленности называли «солдатами партии». Они считали себя ответственными за будущее страны. И от возраста это не зависело. Так 30-летний Николай Константинович Байбаков во время войны отвечал за всё снабжение армии и тыла горючим.
Это не могли понять пришедшие на смену советским управленцам в 1990-е «эффективные менеджеры». Так Михаил Ходорковский и Леонид Невзлин в книге «Человек с рублём» подтрунивают над «непрофессионалом» Байбаковым. В качестве доказательства они приводят такой диалог: «Едва ли не четверть века во главе Госплана стоял Н. К. Байбаков, попавший на этот пост вопреки своему желанию. Вызвал его к себе Хрущёв, предложил пойти на Госплан.
– Никита Сергеевич, я же нефтяник, в экономике и планировании ничего не понимаю.
– Не боги, Николай Константинович, горшки обжигают не боги»[12].
Судя по всему, своё умение Николай Константинович должен был продемонстрировать, выгодно продав немцам через Швейцарию во время Курской битвы партию солярки.
Впрочем, Большой Ефим (так называли коллеги Славского за профессионализм, требовательность, проявления творческой инициативы и преданность общему делу) мог и дожить до поставленного срока. Наделённый недюжинной физической силой, он мог даже в 70 лет бегом донести женщину на руках на четвёртый этаж. А на лыжах бегал до 80 лет так, что за ним не могли поспеть молодые коллеги! Умер же он 28 ноября 1991 года, когда стало ясно, что всё, за что он отдал свою жизнь, гибнет…
В том же 1986 году Ефима Павловича вызвали в ЦК партии. После трёхчасового разговора в ЦК он вернулся на работу чернее тучи, написал синим карандашом заявление об увольнении с поста министра «по болезни уха».
Щербаков В. И.: «Советский Союз с точки зрения управления народным хозяйством был большой корпорацией. Председателя правительства можно было сравнить с её генеральным директором. Вице-премьеров с заместителями гендиректора корпорации по направлениям (по экономике, финансам, снабжению, кадрам и быту и т. д.). Министры, стало быть, выступали в роли начальников цехов: министр чёрной металлургии – начальник металлургического, министр станкостроения – начальник механического. Неслучайно поэтому, чтобы занять подобающее ему место и результативно работать, каждому важно было предварительно обстоятельно поработать на всех основных ступенях карьерной лестницы, а не промчаться активистом общественного движения или родственником (земляком, соседом или одноклубником начальника) снизу доверху, начиная с мастера и до директора самостоятельного крупного предприятия. На каждом месте доказать свою компетенцию, профессионализм, преданность делу, умение управлять и находить решения в критических ситуациях, разбираться в тонкостях технологии и производства. Добиться положительных результатов работы вверенного коллектива. Только в этом случае он мог быть назначен министром или его заместителем. Конечно, были и исключения, когда назначения производились по другим критериям, но это были именно исключения. В сталинский период невозможно было представить себе, что кого-то назначили на высокую должность потому, что у него родственник на руководящем посту в партии или правительстве. Родственники высоких партийносоветских руководителей были на крупных должностях, но не потому что родственники, а по личным достоинствам. Все эти высокие руководители были самоотверженными и профессионально очень хорошо подготовленными людьми, готовые сделать всё возможное и невозможное для защиты своей страны. Не хочу сбиваться на патетику. В качестве доказательства сохранения этой традиции в позднем СССР, в частности, в двух последних правительствах (Рыжкова и Павлова), в составе которых мне довелось работать почти 5 лет, могу просто ещё раз отметить, что в течение 5 лет непосредственно в Чернобыле непрерывно работала правительственная комиссия. Состав комиссии ежемесячно менялся, но каждый раз с выездом на место её возглавлял заместитель председателя Правительства СССР (по очереди), каждый раз там по такому же принципу замены месяц работали несколько министров и их заместителей. За всё время не было ни одного случая отказа или уклонения от такой командировки, хотя любой из них имел десятки возможностей обосновать невозможность поездки, хотя бы по медицинским показателям (никто не бывает абсолютно здоровым в возрасте 56–70 лет). Ни один не спрятался за чужие спины.
Правда и то, что в короткое время всем им поставлены памятники не в Чернобыле, а на московских кладбищах. Такова была преданность делу и ментальность членов правительства страны ещё совсем недавно.
Нынешние же министры порой выскакивают неизвестно откуда. И представление об отрасли, развитием которой им поручили заниматься, имеют минимальное. В ходу термин “рулит такой-то отраслью”. Возникает подозрение, что они ни на одном профильном заводе до этого не побывали, не говоря уж о том, чтобы там поработать! Работать с ними нелегко. Приведу личный пример: с одним из министров российского правительства примерно в 2008 году у меня произошла перепалка на совещании у президента В. В. Путина в присутствии примерно 25–30 руководителей предприятий автопрома и нашего министерства. Предыстория проста: все в отрасли знали, что министр является “тесно аффилированным” лицом и, по слухам, крупным бенефициаром одной из автомобильных компаний, с которой мы были в конкуренции, выпуская близкие по классу и стоимости автомобили. Министр критиковал “Автотор” по любому поводу и на любом углу. На совещании у В. В. Путина обсуждался вопрос углубления локализации производства. Минуты три министр в докладе критиковал нас за подготовку закупки корейской, а не европейской технологии окраски кузовов. Я не стал спорить. Попросив слово, спросил: “Вы знаете мою биографию? 15 лет работал на АвтоВАЗе, КамАЗе со дня начала строительства до вывода на проектную мощность, был председателем последнего Госплана СССР. Теперь уже 15 лет тружусь на “Автоторе”. За 1994–1997 годы без копейки государственных денег мы построили полностью новый завод мощностью 250 тыс. автомобилей в год в регионе, где о такой отрасли никто понятия не имел. Добились создания технологии и качества такого уровня, что с нами уже 20 лет работают такие гранды мирового автопрома, как БМВ, “Хёндэ”, “Киа”. Выпускаем также “Кадиллак”, “Опель”. За 20 лет не получили ни одной претензии по дефектам по нашей вине. И вы считаете возможным в присутствии президента страны и моих коллег критиковать нас по вопросам технологии и организации производства, даже не переговорив предварительно со мной? Если вы считаете себя таким профессионалом в отрасли, которую вам доверили возглавить, то скажите, в какую сторону должны открываться двери в окраску – внутрь или наружу?” Министр покраснел и молчит. “Вот видите, – говорю, – не знаете, а берётесь учить технологии, которую мы покупаем за свой счёт и под свои требования, которыми вы даже не поинтересовались. Готовы выслушать от вас совет, но как от профессионала, а не от рулящего отраслью. Путин, как я и ожидал, прервал нашу перепалку, меня попросил соблюдать этику отношений. Но своей цели удалось добиться – ни министр, ни его заместители больше нас публично не трогали, хотя старались обойти, не здороваясь. Но меня это никак не задевало: чем меньше общаешься с такими людьми, тем дольше проживёшь».
Как лозунги превратить в реальные шаги
После июньского (1987 года) Пленума ЦК КПСС начались активные разговоры о рынке.
Щербаков В. И.: «Итак, М.С. Горбачёв провозгласил: “Разрешено всё, что не запрещено законом”. В политическом смысле более или менее понятно, а в практическом повседневном применении лозунга всё стоит как прежде. Никто в стране так и не понимал, что уже конкретно можно, а что ещё нельзя. Дело в том, что в СССР система законодательства была построена, как лестница. В основании – закон СССР, декларирующий принципы, потом постановление Правительства СССР, раскрывающее эти принципы по сфере и правилам применения. Потом приказ Госплана, Госснаба или Минфина, разъясняющие особенности применения норм закона и конкретные критерии, определяющие право на те или иные льготы, потом приказ по отраслевому министерству. А ещё решения и разъяснения Минюста и судов различного уровня, приказы по Прокуратуре и МВД или Минобороны. Всё это вместе называлось законодательными актами СССР и было обязательно к применению на всей территории с особенностями, установленными законодательством союзных и автономных республик. Часть этих законодательных актов была для служебного пользования (проверяющий знает, а проверяемый не в курсе), некоторые вообще засекречены. Но Уголовным кодексом СССР установлено, что “незнание закона не освобождает от ответственности за его нарушение”.
В результате такого многослойного пирога законодательных актов нередко случалось так, что вроде бы разрешённое законом (там же только принципы) фактически запрещено приказом, да ещё и секретным. Выходил новый закон, уточняющий или изменяющий принципы. Что было запрещено – вроде бы разрешили, что казалось недосягаемым – стало почти осязаемым и близким, невозможное – реально достижимым. Казалось, надо лишь найти правильное приложение для вновь разбуженного энтузиазма масс, но дело не двигалось. Суть проблемы очень хорошо отражает появившийся в то время популярный анекдот: “В армии перестройка. Прапорщики обсудили свою роль и задачи и пришли к выводу, что, поскольку костяком любой армии мира являются унтер-офицеры, то нужно поднять престиж этой категории военнослужащих. Пишут Президенту СССР письмо с просьбой в этих целях разрешить прапорщикам, как офицерам, ездить в купейных вагонах, носить офицерские папахи и нашить, по аналогии с офицерами, лампасы на форменной одежде. Президент издал указ: в целях повышения дисциплины, боевой и политической подготовки военнослужащих признать необходимым повысить престиж прапорщиков. В этих целях разрешить прапорщикам всё, что они просили. После указа выходит постановление правительства с небольшим дополнением: “Во исполнение Указа Президента разрешить… Расходы произвести в пределах лимитов финансирования Минобороны по статье “обмундирование””. Минобороны получает указ и постановление, которые обязано исполнить. Но прапорщики полезли к президенту и даже не спросили разрешения вышестоящих командиров, чем нарушили устав. Кроме того, денег не хватает на многое, правительство не помогает… Генштаб обиделся, что прапорщикам всё разрешили “через нашу голову”, ну пусть теперь сами и решают свои вопросы как хотят… И министр обороны подписывает приказ: “В соответствии с Указом Президента и во исполнение Постановления Правительства:
1) разрешить прапорщикам ездить в купейных вагонах (в тамбурах);
2) разрешить прапорщикам носить папахи (летом, при температуре не ниже +30°); 3) разрешить прапорщикам нашить лампасы (на форменное нижнее бельё); 4) в случае возникновения дополнительных расходов произвести финансирование по решению командира соответствующей в/ч за счёт и в пределах лимитов по статье “обмундирование”, установленных на текущий год”.
Все выполнили просьбу прапорщиков в пределах своих возможностей… Так происходит во многих случаях на практике. Верхи объясняют, что всё решено, есть указы, законы, постановления правительства, приказы министерств и решения местных советов, а народ начинает звереть от таких объяснений и требовать заменить всю власть на новую, обещающую всё и сразу.
Однако, несмотря на все сложности, постепенно кампании по ускорению темпов роста и укреплению дисциплины уступили место более целенаправленным мероприятиям, направленным на реформу самой системы.
Генсек предложил вектор движения и свою формулу определения успеха: “Больше социализма, больше демократии”, самолично задав тем самым генеральный тон в дискуссиях, повестках дня и резолюциях. В чём конкретно выражается увеличение социализма и демократии, каждый понимал по-своему. Усилились дискуссии не только традиционно на каждой кухне, но и на площадях и политических митингах. Эмоции, социально-психологические и политические противоречия захлестнули страну и скоро оказалось, что выпущенного на волю джинна свободомыслия и инакомыслия уже невозможно загнать обратно в бутылку теорий и формул, объявленных во веки веков единственно верными. Как пел О. Газманов: “Но теперь меня уж не удержать!”
Из академических дискуссий в открытую печать начали выплёскиваться взгляды о принципиальной несовместимости социализма и рынка, “административно-командная система и рынок не совместимы”; о пределах эффективности директивной плановой экономики и её невозможности обеспечить быстрый и устойчивый рост благосостояния народа.
Постепенно сформировались три основных политических подхода.
Если максимально упрощённо, сторонники первого вслед за Михаилом Горбачёвым настаивали на необходимости дать социализму новый шанс, усовершенствовать его, расширив права предприятий. Вторая группа отвергала социализм как не оправдавшую себя модель и выступала за рынок “без примесей”, который “сам всё расставит по местам”, и свободную конкуренцию, которая выдавит неэффективные производства и сервисы. В третьей объединились те, кто видел будущее в сочетании развития частного сектора и госсектора, в конвергенции различных типов экономики, при котором противоречия и частный сектор регулировались бы государством.
Тогда перед нами встала странная задача: определить, кто в стране станет основой нового типа экономики, её движущей силой и главным выгодополучателем новой экономики. Диктатура пролетариата, затем всех трудящихся, огосударствление всех видов ресурсов и самой жизни людей по новой политической доктрине вроде бы уходит в историю. А кого необходимо государству выращивать? Одна часть населения не хочет, чтобы в стране были бедные, а другая – чтобы не было богатых.
Другие вопросы связаны с подготовкой населения к рыночной экономике и рынку труда. Таких понятий и обсуждений в СССР никогда не было. По марксистско-ленинскому учению, рынок труда при социализме не может существовать. Никаких теоретических проработок по этим проблемам, кроме обоснования того тезиса, не велось. Между тем конкретные вопросы требовали решений. В практическом плане перед Госкомтрудом возникал вопрос: что такое минимальный прожиточный уровень и минимальная потребительская корзина в новых условиях? Кому и каким категориям населения государство должно гарантировать и обеспечить минимальный доход? С кого мы начинаем обеспечивать минимальный потребительский уровень – с инвалидов с детства, младенцев, пенсионеров или студентов? Учитывается ли при этом трудовой стаж или минимум гарантируется всем советским гражданам по принципу гражданства? Но “кто не работает – тот не ест!”. Дальше возникал вопрос: “А почему у человека нет стажа?” Один стал инвалидом – выделяем его в отдельную категорию. Другой инвалид с детства – ещё одна категория. Жёны военнослужащих, мотавшиеся с мужьями по военным городкам, – тоже понятно. Далее выделяем многодетных матерей и матерей-героинь. А вот человек – рецидивист, всю жизнь провёл в лагерях и тюрьмах, что с ним делать? А если он ещё и террорист? Таким тоже платить пенсию и содержать, отрывая от невысоких доходов трудящихся? А если не платить, то где он возьмёт средства к существованию? Что он будет делать? Займётся тем, что умеет: пойдёт воровать, грабить? Как быть с домохозяйками, жителями отдельных хуторов, никогда не имевшими официального стажа и не платившими налогов?
Пока договаривались, кто этим займётся, меня забрали из Госкомтруда в аппарат Н.И. Рыжкова».
В Госкомтруде В. И. Щербаков начал ходить, замещая члена комиссии зампреда комитета Б.Н. Гаврилова, на заседания комиссии Госплана по совершенствованию управления, планирования и хозяйственного механизма, возглавляемую С. А. Ситаряном. Основные обсуждаемые там вопросы, касающиеся Госкомтруда, были о заработной плате.
Щербаков В. И.: «Я привык тогда общаться с госплановцами, в частности, с ответственным секретарём комиссии Олегом Юнем – заместителем начальника отдела совершенствования планирования и экономического стимулирования Госплана СССР. До него секретарём был его начальник Дмитрий Украинский, но его быстро при первой возможности заменили.
С тех пор мы со Степаном Арамаисовичем Ситаряном стали если не друзьями, то были хорошими приятелями, перешли на “ты”, хотя для него это было нехарактерно, он при всей внешней простоте всегда “держал дистанцию”. До этого мы оба были на “вы”, хотя знакомы лет 10. Ещё когда он работал замминистра финансов, я от АвтоВАЗа и КамАЗа каждый месяц, а то и дважды в месяц, приезжал к нему решать вопросы строительства и содержания автозавода и города, формирования различных статей промфинплана АвтоВАЗа. Тогда же и там же мы подружились и с Валентином Павловым.
Знал я и многих начальников отделов Госплана, с которыми тоже приходилось решать различные вопросы.
Но официально в этой комиссии я стал работать, представляя Совмин, когда перешёл в 1988 году в отдел к П.М. Кацуре».
Вопросы, которые нас выбирают…
А эта история, говорящая много о административно-командной системе управления уже позднесоветского Совмина, очень показательна, произошла в 1986-м или в начале 1987 года. Она не требует комментариев.
Щербаков В. И.: «Как-то в начале моей работы в Госкомтруде, приносят мне письмо, на котором рукой самого Горбачёва, тогда ещё Генерального секретаря, начертана резолюция. Суть письма: работники рыбной промышленности обращают внимание, что система оплаты работы рыбаков построена неправильно, а иногда и совершенно абсурдно, что порождает несправедливость и на этой основе зреет серьёзное недовольство в среде многотысячного сообщества рыбаков. Системы оплаты одинакового труда радикально отличаются: одна у Рыбфлота, другая у Морфлота, у рыбаков военного флота – третья, у речных рыбаков – четвёртая. В одной в вечернюю и ночную смену, получают повышенную тарифную на 20–50 % ставку. В другом – рыбаки не получают ночных и их заработок зависит только от объёма выловленной рыбы. К тому же в районах, приравненных к Крайнему Северу, особенно в Магаданской области и на Камчатке тарифные ставки и оклад повышаются в соответствии с установленным правительством районным коэффициентом на 50 или 100 % по сравнению с другими регионами. Автоматически почти в таком же размере отличаются заработки за вылов одинаковых объёмов рыбы. Приписанные к портам севера суда, как и все остальные, вылавливали рыбу в Атлантике у берегов Африки, в Тихом и Индийском океанах, а зарплату рыбаки получали с северным коэффициентом. Кроме того, ещё и уходили на пенсию на 5 лет раньше своих коллег на судах, приписанных к другим портам. Другим судам везло меньше – даже если им выделяли для лова Баренцево море и Северный Ледовитый океан, но приписаны они были к Севастополю или Владивостоку, то никакие коэффициенты им были не положены, а заработок был в 2–3 раза ниже. В результате это создавало напряжённость: ведь все вели лов рядом друг с другом, и в одинаковых условиях на однотипных судах. Просто числятся по разным ведомствам.
Первый раз в жизни я видел документ собственноручно подписанный Генеральным секретарём ЦК КПСС. Обычно приходили факсимиле, а тут размашисто поперёк страницы “Н.И. Рыжкову. Прошу решить и доложить Политбюро в трёхдневный срок”. И личная подпись М. С. Горбачёва, да ещё и синим карандашом, что, видимо, также что-то для чиновников означало. Хотя я и не знал значения использования конкретного цвета карандаша для резолюции, но вспомнил случаи из воспоминаний помощников И. В. Сталина, для каких целей тот использовал синий и красный цвет карандашей. Подумал, что если копируется стиль резолюций, то могут копироваться и меры по контролю за исполнением. Смотрю на дату резолюции – ничего себе, уже второй день заканчивается! То есть через сутки правительству надо докладывать в Политбюро, причём вопрос непростой и щекотливый – речь ведь шла о пересмотре системы оплаты труда тысяч работающих. Вопрос поставлен жизненный и правильный, ситуация абсурдная – нашивка на робе рыбака определяет разброс в зарплате в 2–3 раза. В практическом плане нужно сначала разобраться, как сложилась и чем обосновывается эта ситуация, она ведь существует почти 40 лет, но нет времени. Генеральный секретарь поручил председателю Совмина доложить в трёхдневный срок. Денег в бюджете нет. В таких условиях средства можно только перераспределить, но совершенно непонятно как, то ли там отнять, то ли сюда добавить. В общем, сумасшедший дом! Наверху понимают сложность дела? Три дня на решение проблемы, касающейся нескольких тысяч человек, 4–5 отраслей и сложившейся за 40 послевоенных лет! Но исполнение поручений теперь моя работа. Я стал чиновником.
Объявляем аврал, готовим предложения: вот тут срочно сделать так, а всё остальное требует более серьёзного изучения и обсуждения, потому что отнять нельзя – северяне, пусть и понимают, что, работая в тропиках, получают свои северные надбавки незаслуженно, сразу взбунтуются, а, чтобы добавить другим, денег нет. Сложный вопрос с вечерними и ночными надбавками. Для потребителя без разницы, в какое время суток поймана рыба, он всё равно получит её в замороженном виде, а вот для заработка команды – очень важно. Подтолкнём людей к припискам. Да и как вести учёт? В результате удовлетворения просьбы рыбаков Минрыбфлота не улучшим, а усугубим ситуацию: один и тот же вид рыбы, пойманной в одном и том же районе промысла, будет иметь различную цену в зависимости от заявления капитана о том, в какое время суток она выловлена? Вообще не понятно, как определить цену на одинаковую рыбу, пойманную в разных регионах? Как определить, поймана она реально днём или ночью? Как определить её себестоимость? Как продавать одинаковую рыбу по разной цене? Иначе говоря, поставленный вопрос правильный, но предложения по его решению неприемлемы. Решение нужно искать. Требуется время. Но можно, например, повысить тарифные ставки рыбакам на сезон “полярной ночи”.
Так или иначе с первой частью задачи мы справились, пользуясь старыми знакомствами и в Госплане, и в Минфине всё согласовал, проект решения и доклада завизировал во всех заинтересованных ведомствах и сдал на следующий день в 19 часов вечера в канцелярию правительства, посчитав, теперь-то всё: я успел задание сделать вовремя, решение предложил! Дальше слово было за Н. И. Рыжковым. Тем временем жизнь закружила, ежедневный хоровод самых разных вопросов, докладных записок, согласований, совещаний, отвлёк меня. Даже не отследил, вышло ли рыбное постановление, и в каком виде.
Проходит пара лет, я уже работаю в аппарате Совета министров. В первый же день на новом месте на стол ложится письмо министра всё того же рыбного флота. Среди многих вопросов по хозяйственному механизму всплывает уже знакомый мне вопрос по зарплатам рыбаков. На память я не жалуюсь, полный желания проявить себя набираю первого заместителя министра и говорю ему: “Слушай, ты когда бумажки готовишь в Совмин, обстановку хоть знаешь? Твой вопрос решён ещё два года назад!” Он отвечает: “Володь, да не решён он!” – “Как не решён? Решён!!! – горячусь я. – Два года назад! Вы вообще, чем там занимаетесь – только водку пьёте и рыбой закусываете?!” – “Сейчас проверим”, – говорят мне.
Ну, думаю, надо на всякий случай и мне по кодификации навести справки. Запрашиваю. И правда, нет документа в кодификации. Не выходило такое постановление! Беру письмо, иду к управляющему делами Совмина Смиртюкову, говорю: “Вот, мол, Михаил Сергеевич, неувязка тут какая-то. Мне передали на исполнение это письмо, я знаю, что вопрос уже решён, поскольку сам этим занимался в Госкомтруде, а в кодификации нет такого постановления”.
Поделиться книгой: