Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Щербаков, Николай Кротов
Гибель советской империи глазами последнего председателя Госплана СССР
Экономическая летопись России
© Кротов Н. И., 2022
© «Наше завтра», 2022
К читателю…
Уже как банальность воспринимается напоминание, что китайский иероглиф «кризис» (кит. трад. 危機，упр. 危机) состоит из двух частей: одна означает – опасность, угроза, страх, а другая – переломный момент, возможность, шанс. Большинство людей такое сочетание не радует, иначе не появилось бы восточное проклятие: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен».
На российской почве это противоречие выразилось в заочном споре двух поэтов (известно, что «поэт в России больше чем поэт»). В XIX веке великий Фёдор Тютчев заявил: «Счастлив, кто посетил сей мир в его минуты роковые!» Ему через 100 лет ответил Николай Глазков: «Чем столетье интересней для историка, тем для современника печальней!»
Рукопись этой книги мы заканчивали в дни Всемирного сиденья, добровольной самоизоляции, сопровождающейся мировым кризисом, то ли крупнейшего в XXI веке, то ли за последние 50, а может быть, и за 100 лет… Этого мы ещё не знали.
Подобные вызовы хорошо очищают не только улицы, но и мозги.
Мы с Владимиром Ивановичем Щербаковым – люди одного поколения. И если в 1970-е годы, когда он начал стремительно продвигаться по должностной лестнице, разница в 5 лет была значительной, то сейчас, когда нас обоих записали в «зону риска», разница нивелировалась.
То, что мне тоже удалось в конце 1970-х и в 1980-е годы поработать на производстве и поучаствовать в политических процессах, позволяет мне легче понять моего героя. Думаю, что такой опыт ещё есть у многих наших соотечественников.
Разбор истории человека, доказавшего, что он без родственной поддержки, только за счёт самоотверженного труда и профессионализма может быть одинаково успешен как в государственном управлении на самом высоком уровне, так и в частном бизнесе, чрезвычайно полезен. Тем более что автор может припомнить только ещё один аналогичный пример. Но Щербаков, в отличие от него, вырос из рабочего, затем инженера на строительстве в высшее руководство крупнейших советских автогигантов (АвтоВАЗ и КамАЗ) – предприятий со 100 %-ной госсобственностью.
С выводами нашего героя можно не соглашаться, но его доводы имеют большой коэффициент сложности, если использовать термин из ряда видов спорта. Он не диванный аналитик, ему есть что представить в доказательство.
Книга посвящена переломному периоду жизни страны и В. И. Щербакова – времени перестройки, с 1985 по 1991 год включительно.
Этот рассказ не стоит воспринимать прямой инструкцией, как делать, как строить свою карьеру, уже потому, что условия, в которых формировалась личность Владимира Ивановича, коренным образом изменились, в этом случае прав древний мыслитель, заявивший, что в одну реку нельзя войти дважды. Да и прежней реки уже нет, её русло повернули.
Владимир Иванович никогда не увлекался «политическим звоном», не считал, например, что непременно надо строить коммунизм. Но всегда был уверен, что что-то строить надо обязательно, хотя бы по той простой причине, что «все, что не развивается, то гибнет». Он с негодованием заявляет, что нельзя верить людям, которые «вдруг нам стали доказывать, что не только мы, но и наши отцы и деды жили неправильно, не за то боролись. И вообще всё делали зря».
Предисловие
Меня часто спрашивают: «Как получилось так, что я, из самой обычной семьи, не имеющий никакой внешней поддержки, сумел дорасти до столь высоких постов, должностей?»
Сам себе задаю этот вопрос. Возможно, причиной стала закалка трудным детством: жёсткие, а порой и жестокие нравы послевоенного быта на Дальнем Востоке. После смерти отца ещё более трудная жизнь в детском доме, потом в военном училище. Из всего этого периода больше всего запомнились казармы, драки, друзья и постоянное желание есть.
Тогда же сформировалось понимание, что рассчитывать необходимо только на себя и надо всегда отстаивать своё место под солнцем. Честно, и никогда не предавать друзей.
Дальнейший мой путь тоже был не простым: достаточно быстрый рост в 1980-е годы (впрочем, не без ухабов и преград), затем уход в никуда в 1991 году и вновь работа, работа и вновь работа, как необходимый источник моей жизни.
В общем, принцип: «Упал, отжался, поднялся!» – стал самым подходящим и универсальным.
И всё-таки у меня нет ответа на задаваемый вопрос. Но есть две любимые песни, частично отвечающие на него. Во-первых, это «Чужая колея» Владимира Высоцкого, ну и песня «Каждый выбирает для себя» на стихи Юрия Левитанского, ставшая известной в исполнении Сергея Никитина.
Думаю, что если вы внимательно прочитаете их, то каждый найдёт свой ответ на сакраментальный вопрос всех времён и народов, сформулированный Владимиром Маяковским: «Сделать бы жизнь с кого?»
Чужая колея
Владимир Высоцкий
Каждый выбирает для себя
Юрий Левитанский
Диалектика жизни сложна. В народе говорят, что благими намерениями вымощена дорога в АД. Понимать это можно двояко: не следуй благим намерениям и не попадёшь туда. Но можно толковать и иначе: никто добровольно не хочет попасть в это место, поэтому думай, когда тебя агитируют следовать высоким чувствам и мыслям, не заманивают ли тебя обещаниями свободы, хорошей жизни, независимости (суверенитета) в грязное дело или самоубийство. Это может быть обещание собственной суверенной республики или очередной возможности поправить семейный бюджет билетами МММ.
Возможны обе вероятности. Великий диалектик Гегель говорил, что там, где есть «или-или», там всегда возможно «и-и». Всё определяется обстоятельствами. Сталин объяснял отклонения от поставленных целей диалектически: есть логика намерений и есть логика конкретных обстоятельств. Логика обстоятельств сильнее логики намерений. Замечательные мои друзья В. С. Павлов и В. С. Черномырдин рубили по рабоче-крестьянски прямо: «Хотели, как лучше, а получилось как всегда!»
Всё это полностью соответствует моему пониманию результатов перестройки. Хотели улучшить жизнь людей, но своими непродуманными, неумелыми и плохо организованными действиями развалили 1000-летнюю великую державу. Хотели, как лучше…
Искать оправдания этому бессмысленно. Поэтому хочу просто рассказать, как разворачивались события, непосредственным участником которых был лично. «Кто виноват?» и «Что делать?» – на эти два традиционных вопроса у каждого читателя может быть своя точка зрения. В нашем Отечестве пророков нет. «Каждый выбирает по себе…»
Фальстарт личной перестройки
На XXVII Съезде ЦК КПСС (25 февраля – 6 марта 1986 года) в своём политическом докладе М. С. Горбачёв заявил, что в развитии Советского Союза и жизни граждан в 1970-е годы начали проступать застойные явления. С тех пор брежневские 18 лет официальными политиками, экономистами и историками стали именоваться не иначе как «застойными».
Щербаков В. И.: «В авиации существует термин “рысканье”, применяемый также к вождению судов и автомобилей. Термин чисто технический, не несущий никакой базовой семантической нагрузки или эмоциональной окраски и означающий бессистемные, непрогнозируемые неуправляемые изменения курса вправо или влево в одной и той же горизонтальной плоскости.
Между тем именно “рысканье”, но уже в определённом (негативном) смысле приходит на ум, когда, оглядываясь назад, начинаешь анализировать действия партийно-государственной власти в начальный перестроечный период.
В апреле 1985 года в своём первом, программном по сути, выступлении Михаил Горбачёв, с одной стороны, говорил о преемственности и отмечал “успехи, достигнутые Страной Советов во всех областях жизни”, с другой, впервые использовал термин “застойный” применительно к предшествовавшему периоду и предупредил, что обстановка в стране становится критической, особенно в сельском хозяйстве, где на пути к потребителю терялась треть произведённой продукции (до полутора миллионов тонн овощей, миллион тонн рыбы, 100 тыс. тонн мяса в год).
Не знаю, кто и где “застаивался”, страна огромная, видимо, были основания для такого утверждения. Однако брежневский период сегодня, с моей точки зрения, явно недооценён. В 1964–1985 годах страна в целом развивалась. Серьёзных политических и экономических потрясений не было.
СССР вышел на передовые позиции в мире в освоении космоса, вывел на орбиту первую в мире орбитальную станцию “Салют-1”, развивалась авиация, атомная энергетика, фундаментальные и прикладные науки. Наше образование считалось лучшим в мире. Велись разработки новейших боевых систем».
Действительно, в СССР в те годы стала выпускаться хорошая бытовая техника, развивались средства гражданской коммуникации, телевидение, автопром. Страна достигла значительных успехов в спорте, культурной сфере и самых разных отраслях, включая социальную – уровень благосостояния граждан существенно возрос, реальные доходы населения увеличились более чем в 1,5 раза, квартплата в среднем не превышала 3 % семейного дохода, такого понятия как «безработица» вообще не было. Численность населения страны увеличилась на 12 млн человек.
По итогам выполнения VIII пятилетки (1966–1970) она была признана самой успешной в советской истории и получила название «золотой». Было построено 1900 крупных предприятий, в том числе Волжский автозавод в Тольятти, на котором В. И. Щербаков в 1969 году начал свою трудовую деятельность.
Щербаков В. И.: «В 1980 году мы занимали первое место в Европе и второе место в мире по объёмам производства в промышленности и сельском хозяйстве. Хотя с качеством продукции, её дизайном, функциональным совершенством и даже исполнением были серьёзные проблемы. Качество продукции в тот момент уже отставало от западного, и на то были (и остаются) свои объективные и субъективные причины.
Да, страна в целом развивалась, но отечественная промышленность переставала справляться с задачей удовлетворения растущих потребностей населения. Технологии и оборудование устаревали, качество продукции падало, дефицит рос. Как тогда шутили: “По потребностям будем жить при коммунизме, а в дороге к нему хорошей жизни никто не обещал”».
Надо было что-то с этим делать. Как тогда практически все думали: в первую очередь нужно менять систему управления экономикой страны. Была иллюзия, что главная причина в неэффективности управления и снижении дисциплины труда на всех уровнях. Именно поэтому первые действия Ю. В. Андропова по усилению дисциплины труда получили практически полную поддержку населения.
Но шла проработка и более глубинных причин отставания от Запада. Задолго до начала перестройки начались споры о том, насколько уровень советского планирования соответствует задачам развития экономики.
Спор о плановой экономике всегда имел политическую окраску».
В действительности, по утверждению Владимира Ивановича, «неплановых» экономик не бывает. Эту глупость могут пропагандировать люди, далёкие от реального производства и госуправления. Экономика важна не сама по себе, а результатом, который получают люди, имеющие возможность потреблять создаваемые товары, хозяйствующие субъекты, обеспечиваемые необходимыми предметами производства (оборудованием, электроэнергией, сырьём и т. д.). Наконец, задача экономики организовать эффективное потребление всего произведённого.
Щербаков В. И.: «Непрерывность этого воспроизводства, его нормальное функционирование обеспечивается через финансовый оборот, именно деньги потребителей через их спрос формируют товарные потоки и направляют их в нужные точки, заставляют воспроизводственный процесс двигаться и изменяться в правильных направлениях. Это и называется экономикой. Не посчитав и не спланировав свои ресурсы, не определив приоритетность различных потребностей, нельзя вести даже семейный бюджет.
Отойдя от непосредственного руководства производственным процессом, я стал много ездить по миру. То, что увидел в Японии, в Южной Корее, Германии, во Франции (о Китае даже не буду говорить), с точки зрения регулирования экономики не сильно отличалось от того, что происходило в последние годы существования СССР.
Если кто-то думает, что любой хозяйствующий субъект может делать всё, что ему вздумается, без согласования с другими агентами и регуляторами рынка, то он наивен. Таких среди серьёзных советских или западных экономистов никогда не было.
Так что планирование экономики было, есть и будет. Именно такая экономика и называется “плановой”. И разговоры о воссоздании Госплана, конечно, работающим на новом уровне, правомерны.
Спорить можно о том, в каком виде он будет функционировать, какой уровень диктата ему будет позволен. Этот вопрос и пробовали решить в процессе перестройки. По институтскому образованию с 1970 года я инженер-технолог машиностроения, диссертацию на степень кандидата экономических наук я защитил в 1976 году, на степень доктора экономических наук через 10 лет – в 1986 году. В обоих случаях специализацией была экономика, организация и управление промышленностью. Мне довелось получить большой опыт по обеим специальностям. Реально с нуля, с разметки границ корпусов Волжского автозавода и улиц и домов нового города Тольятти начинал осваивать профессию, работал мастером, инженером, проектантом-сметчиком, экономистом. Учил теорию в Академии народного хозяйства, пять лет работал начальником планового управления АвтоВАЗа, планировал экономику 68 заводов разного профиля от пищевой промышленности до высокоточной обработки продукции собственного литья, производства автомобилей и примерно 20000 наименований комплектующих изделий и 8 совхозов, производящих зерновые, корма, овощи, картофель, молоко, мясо и т. д.
В объединении работало около 230 тыс. человек. На КамАЗе проработал 4,5 года. Итого стаж на строительстве и двух заводах около 15 лет. Прошёл путь от хождения за асфальтоукладчиком до директора объединения в 450 тыс. работающих. Потом в роли директора по экономике работал на КамАЗе, где цифры АвтоВАЗа нужно увеличить в два раза, включая численность работающих, которая составляла в 1985 году почти 450 тыс. человек. Приходилось постигать теорию и практику организации экономики самых разных строительных объектов, ЖКХ, почти всех отраслей гражданской промышленности и сельского хозяйства. Практику я знал хорошо и продвижение по службе в своём коллективе свидетельствует, что и окружающие коллеги, и руководители воспринимали меня как профессионала, справляющегося с порученным делом. Но чем больше углублялся в осмысление проблем и причин их появления, тем больше портилось настроение. Может быть, и по причине не очень глубокого экономического образования и знаний в области теории политэкономии понимание ситуации у меня формировалось кусками, растянуто во времени. Созревание шло не быстро, поскольку приходилось буквально “проламывать стены догм”, впитанных в процессе образования и воспитания. Уже только работая министром СССР, я пришёл к выводу, что нельзя ничего добиться, изменяя только систему управления. Нужно менять МОДЕЛЬ экономики.
Советская система управления экономикой, созданная во времена сталинского “великого перелома” для мобилизации трудовых и материальных ресурсов и скорейшего достижения вполне конкретных хозяйственных и геостратегических целей (как их понимало руководство страны), к началу 1980-х годов по всем основным направлениям зашла в тупик. Дальше она развиваться не могла. Но это были не “застойные явления”, о которых говорил Горбачёв, а системный, генетический порок модели. Суть наших бед, на мой взгляд, в то время заключалась в исчерпании потенциала действующей модели экономики. Постепенно пришёл к пониманию, в чём состоит врождённый, генетический дефект этой модели, делающий её непригодной для современного научно-технического, производственно-технологического, организационно-экономического и даже социально-политического и личностного этапов развития советского общества. Модель основана на устаревшей и непригодной для дальнейшего развития жизни общества теории “дешёвой рабочей силы”. Корень зла, на мой взгляд, тогда был именно в этом. Отсюда – полная индифферентность хозяйствующих субъектов в научно-техническом прогрессе, автоматизации и улучшения организации труда, проявлении инициативы и т. д. В такой системе невозможно “заработать”, но можно “заслужить”, “достать”, “получить”…
Вся модель построена на поощрении только таких “обходных” путей.
Если говорить упрощённо и в привязке к модели экономики, то суть в следующем.
На мой взгляд, всё дело в том, что в основе построения модели лежит теоретически малообоснованный и весьма спорный тезис К. Маркса, подкорректированный В. И. Лениным, о праве коммунистического (социалистического) общества на полное (100 %) присвоение при коммунизме (у К. Маркса) и социализме (у В. И. Ленина) прибавочного труда. При социализме, стремление к которому стало безальтернативной целью и принудительное движение к ней единственно актуальным в результате революции, общество отождествляется с государством. Поэтому государство от имени всего общества, а на ранней стадии от имени и в интересах революционного гегемона изымает некоторое время в свои закрома практически 100 % всей продукции, а затем нормализует свою политику до изъятия практически 100 % не всего, а лишь прибавочного продукта. Сначала была продразвёрстка, которая в равной мере касалась всех производителей, а не только крестьян и продовольствия. Затем в более стабильном государстве эту роль стали выполнять Госплан СССР, Госснаб СССР и Минфин СССР, устанавливая директивные показатели и выделяя для их исполнения материальные ресурсы. Всё подсчитано. Реальность и обстоятельства позволят отклониться отдельным предприятиям ±1–3%, что в целом по стране в пределах статистической ошибки. Прибавочный продукт, а с ним и прибавочная стоимость и труд изъяты на стадии формирования и исполнения плана.
Проще говоря, тезис “От каждого по способности – каждому по потребности” в сфере управления экономикой развивается в простую и логически очень взаимосвязанную конструкцию. Логически выстраиваются опорные основы модели: нужно определить уровень “работы по способности”, установить директивный план по производству индивидуально для каждого из десятков миллионов хозяйствующих субъектов в СССР, нормы труда для каждой профессии, вида работ и квалификационного разряда для каждого из примерно 100 млн работающих. Эти показатели в основе своей отражают понимание государственным органом управления уровня способности к труду каждого человека и предприятия с учётом технологического оснащения и одновременно формируют основу для определения уровня его потребления.
При социализме каждый, кто хочет потреблять, должен работать – “Кто не работает – тот не ест!”. Выполнение директивного плана и установленных норм труда и закрепляет эту позицию. Если работаешь, имеешь денежный доход в форме тарифной ставки, установленной в соответствии с присвоенной тебе профессией, квалификацией и видом выполняемых работ. Не работаешь – тунеядец, который со временем отправляется на принудительный, а нередко реально бесплатный труд. А вот если выполняешь и перевыполняешь производственные задания, то имеешь право на потребление из общественных фондов. Передовики получают путёвки в пансионаты и санатории, при получении квартир или дачных участков первый вопрос – как с трудовыми показателями… На первом этапе потребление – “по труду”, который имеет для общества разную ценность, поэтому тарифы оплаты труда дифференцируются с учётом условий, характера, квалификации труда и политики государства. Здесь тоже полно практически очень труднорешаемых проблем. Самое непонятное для обычного человека: почему на одинаковых работах в гражданском и оборонном машиностроении тарифы разные? Почему рыбаки, моряки и т. д. в рыбном, морском, речном и военно-морском флоте имеют разные тарифные сетки оплаты труда, формирующие в конечном счёте разницу в зарплате в 1,5–2 раза?
Есть и другая сторона дела. Общественная значимость труда в обычных (не военных или чрезвычайных) условиях жизни, примерно одинакова (брюки, ботинки, мыло, часы… нужны не меньше, чем хлеб и овощи, а тем более снаряды и пушки), поэтому основные, первичные доходы работников, семей и юридических лиц должны выравниваться каждый в своём слое. Уровень, по которому выравнивается базовое потребление, определяется потребностями простого воспроизводства (потребление должно быть достаточным для сохранения сложившегося уровня жизнеобеспечения. Именно этот уровень и должен покрываться тарифной частью зарплаты. Если человек и коллектив перевыполняют централизованно установленные государством усреднённые нормы труда, все получают дополнительные деньги на увеличение потребления – премии, надбавки, строительство жилья.
Здесь первая проблема: простое воспроизводство не даёт развиваться, начинается “застой”. Нужно обеспечить расширенное воспроизводство, только при таком типе воспроизводства возможно развитие техники, технологии, рабочей силы, что в конечном счёте приводит к появлению новой продукции нового качества. Но на всё это нужны ресурсы и финансовые, и научные, и производственно-технические и материальные… Всё это в большом дефиците.
В результате расширенное воспроизводство жёстко регулируется государством путём централизованного определения государственных приоритетов и распределения всех видов ресурсов в соответствии с выбранными приоритетами. У физических лиц и домохозяйств личный трудовой доход дополняется нормированным потреблением из общественных фондов потребления (образование, культура, медицина, жильё, ЖКХ, общественный транспорт). Всё это потребление с финансовой точки зрения для государства стоит немало, а конкретному потребителю (человеку или предприятию) достаётся практически бесплатно.
Здесь оговорка – бесплатно в смысле финансовом, но не политическом и поведенческом. Для получения поощрения необходимо добиваться не только высоких трудовых показателей, но и обязательно быть политически и персонально лояльным к власти, активно поддерживать руководство на всех уровнях, проявлять инициативу в доступе к телу партийно-профсоюзных вождей.
Понимание, что модель нашей экономики базируется на неприемлемом на новом этапе развития, явно устаревшем тезисе о необходимости сохранять дешёвую рабочую силу, сохранении низкой цены труда и полном изъятии прибавочного продукта, у меня сформировалось, когда я приступил к обязанностям министра труда СССР. До этого, может, немного самонадеянно, считал, что вполне свободно ориентируюсь в круге экономических, организационных и управленческих проблем предприятий практически всех отраслей и буду полезен при выработке мер по улучшению управления народным хозяйством.
На меня такой вывод произвёл ошеломляющее впечатление. Во-первых, он полностью разрушал всё моё мировоззрение, сформированное советской системой образования, комсомольской работой, членством в КПСС, партийно-советской пропагандой… Во-вторых, глубоко задумался о собственной роли в этой работе: что я должен делать? Укреплять ли базовые основы действующей модели, практически предпринимать шаги по сохранению низкой стоимости труда и рабочей силы? Или действовать прямо противоположным образом – всеми возможными шагами добиваться роста стоимости труда человека, создавать рынок труда – единственное реальное мерило стоимости рабочей силы, повышая и уровень доходов, и социальные гарантии на рынке труда.
Много обсуждал я свои сомнения с Л. Абалкиным, Г. Поповым, П. Кацурой, В. Павловым, А. Аганбегяном. Конечно, я не мог ставить вопрос так открыто, как изложил сейчас. Существуют и другие способы задавать правильные вопросы. Но в результате пришёл к твёрдому выводу – буду бороться за рост стоимости труда, это в интересах развития страны, хотя и не всегда совпадает с возможностями экономики и правительства. Собственно, все мои действия, подготовленные законы и решения были строго направлены на цель, которую для себя считал личной и которую реализовывал в рамках или за рамками поставленных перед Министерством труда задач.
Партия поставила задачу как политическую установку – без детализации. Задача была поставлена в общем виде: улучшение управления экономикой с целью более полного раскрытие её потенциальных возможностей и инициативы трудящихся. О более глубоких проблемах перестройки всей модели экономики вслух ещё никто не решался говорить
Пожалуй, академик Л. Абалкин первый на официальном уровне задал вопросы, подводящие к выводу о более глубоких причинах кризиса, чем модель и методы управления. Но сколько-нибудь серьёзной поддержки он не получил и даже подвергся остракизму однопартийцев на всех уровнях. Спас его Н.И. Рыжков, пригласив работать в своём правительстве заместителем председателя по перестройке.
То, что вышеизложенные административные меры по планированию, распределению и выделению ресурсов для развития опутывали и человека, и предприятие по рукам и ногам, было ясно практически всем и понимание того, что развитие и движение в экономике осуществлялось вопреки, а не благодаря, споров не вызывало.
Партия, не углубляясь в детальный анализ, приняла политическое решение о необходимости замены жёсткой административно-командной системы управления на не очень понятное в плане практических шагов управление, обеспечивающее поворот к социализму с человеческим лицом. Других реальных ответов, как менять модель экономики, что можно трогать, а что категорически нельзя, ни разработчики программ перестройки, ни общество в целом не получили. Ответ с позиции управления, был аморфным: “Разрешено всё, что не запрещено законом”. Но для нас такой ответ не годился в принципе – абсолютное большинство вопросов, требующих переосмысления, были прямо закреплены в Конституции СССР или отдельных законах: от монополии на внешнюю торговлю и валюту, запрещения частнопредпринимательской деятельности, запрещения частным лицам владения средствами производства, найма рабочей силы до продажи товаров по ценам выше установленных государством. Такая модель экономики устарела.
Её следовало или менять поэтапно, но гораздо раньше, и тогда процесс реформирования проходил бы в рабочем порядке и куда спокойнее, или снова в жёстком мобилизационном режиме сталинского типа вновь попытаться “пробежать это расстояние в десять лет”, переделывая целиком всё и сразу.
Повторяю, сейчас моё понимание причин целей, первоочередных задач перестройки, как и причин её трагического для страны результата, сильно отличается от понимания в 1980–1988 годах. Тогда мы все были убеждены, что главная причина замедления развития экономики, её постоянного отставания от требований времени и дефицитности заключается в несовершенстве управления. Конечно, коренные причины этих недостатков каждый понимал по-разному, поэтому и методы “лечения” этой болезни предлагались диаметрально противоположные.
Выделялись два основных подхода: одни считали, что выход в развитии самостоятельности, инициативности, возможностей полного использования внутренних резервов первичного производственного звена предприятия. Поэтому лечение заключается в том, чтобы избавить предприятие от директивного, связывающего всю инициативу командования “сверху”, дать предприятию больше свободы и стимулы для повышения эффективности работы – и дело пойдёт, проблема будет решаться сама. Другие утверждали, что изменение только системы управления производством ничего не решит. Нужно переделать в стране всё и сразу, потому что всё взаимосвязано и одно без другого не работает, но массового прорастания цветов через асфальт не бывает, если не ликвидировать диктат коммунистической партии, не провести “разгосударствление” всей жизни страны, то догматические и консервативные силы задушат перестройку управления, как уже не раз бывало в нашей стране».
В советской экономике Госплан планировал, Госснаб распределял, отраслевые министерства управляли. Приказано – исполнено, запланировано – построено. Но, как отмечает В. И. Щербаков, обстоятельства складывались так, что для развития страна должна произвести всё, включая станки, оборудование, материалы, комплектующие и т. д. самостоятельно. Западные страны держали СССР под постоянными санкциями и не продавали никаких передовых технологий. Народнохозяйственный комплекс обязан был быть самодостаточным и постепенно превращался в «натуральное хозяйство», вытолкнутое из мирового ранка торговли. В результате накапливались огромные диспропорции в соотношении товаров группы А и Б. Из 100 % всей произведённой продукции (включая продовольствие) в конечное потребление населением поступало лишь 30–35 %. Население хронически было недовольно и проблемами с качеством продукции, и неизживаемым дефицитом современных промышленных и продовольственных товаров.
Щербаков В. И.: «Экономику по рукам и ногам связывало исторически сложившееся размещение производительных сил. Многим в стране оно было непонятно и казалось глупостью централизованных решений, оторванных от жизни. Между тем за каждым решением стояли вполне конкретные аргументы, правда, нередко неэкономического свойства. Вот просто один пример. Хлопок выращивали в Средней Азии, но там не было заводов по его переработке. Несмотря на настойчивые просьбы руководства республик, их не строили. Всего фабрик по переработке хлопка было 10 на весь Советский Союз. Хлопок из Узбекистана, Туркмении и Таджикистана отправляли на переработку в Иваново или закрытые города Сибири. Даже не все руководители страны понимали, почему так решено. Между тем для предыдущих условий страны это решение очень обоснованно: основная и лучшая часть хлопка использовалась для производства пороха, а не одежды. Приоритетность в стране, считавшей себя в состоянии холодной или реальной войны практически 70 лет, определялась именно так – порох важнее разнообразия и качества одежды, поэтому хлопкопереработка должна быть приближена к производству патронов, снарядов, взрывчатки и ракетного топлива. Ну и как дополнение – текстильное производство, построенное рядом. Потом текстиль отправлялся в Среднюю Азию, где население возмущалось недостаточным качеством материала, изготовленного в России из их первосортного сырья. Таких примеров можно привести сотни и тысячи, за каждым из таких решений стояло логичное для своего времени объяснение. Но в новых условиях такие решения мало кого устраивали и были очень неудобны, если не сказать неприемлемы для рыночной экономики. Решить задачи подобного рода путём изменения свободы предприятий, конечно, было невозможно. Но и разрушать политико-экономическую систему страны никто не собирался (по крайней мере, никто из руководителей страны и республик таких мыслей вслух не высказывал). Речь шла о “совершенствовании социализма, строительстве социализма с человеческим лицом, с экономикой, направленной на человека”.
Централизованное управление не только межотраслевыми, но и внутриотраслевыми производственными связями серьёзно затрудняло взаимодействие предприятий. Директор завода запросто мог оказаться под следствием за отпуск килограмма фондируемой краски или цемента соседнему заводу, если поставка оказалась не оформленной через Госснаб СССР. И всё это за 70 лет сцементировано и идеологически, и экономически, и организационно абсолютно логично взаимоувязано между собой».
Направления и темпы экономического развития директивно задавала партия. Она же контролировала исполнение планов непосредственно на местах. «Тебя вызывают на партком», вспоминает Владимир Иванович, звучало более грозно, чем «тобой интересовались из дирекции». Цены играли весьма условную роль – оптовые фиксировались правительством на годы вперёд, розничные также назначались сверху и годами удерживались без изменений. Внутренняя конкуренция исключалась самой системой хозяйствования. От внешней защищала монополия государства на внешнюю торговлю и государством же устанавливаемый неизменный валютный курс.
50—60 % промышленных предприятий во многих отраслях страны прямо или косвенно, полностью или частично работало на военно-промышленный комплекс. Финансирование и материальное обеспечение гражданских отраслей осуществлялось по остаточному принципу. Безусловный приоритет ВПК выливался в уже неподъёмный для позднего СССР военный бюджет.
Но не стоит забывать, что за исключением короткого периода союзничества во Второй мировой войне нашу страну то и дело старались (как и сейчас стараются) покарать и изолировать. Мы уже сто лет живём под санкциями, менялся лишь их характер и степень жёсткости. На протяжении почти всего советского периода эта жёсткость многократно превышала те выборочные меры, которые применяются к России сегодня. Автаркия никогда не была идеалом и целью СССР и России. Нас постоянно подталкивали к натуральному хозяйству, вернее сказать, заталкивали в него, подключая к международному разделению труда преимущественно лишь тогда и в той форме, когда и в какой что-то требовалось от нас. Советский Союз доказал, что и в таких условиях успешное и даже опережающее развитие возможно. Но для этого требовались мобилизационная экономика и диктатура, называемая диктатурой пролетариата или модным теперь термином «тоталитаризм».
Щербаков В. И.: «Когда сегодня задумываюсь, какой на пороге перестройки надо было разработать план коренной модернизации народнохозяйственного комплекса, всё чаще ловлю себя на мысли, что вообще не убеждён, что это в принципе можно было сделать. В первой программе правительства Н.И. Рыжкова направления перестройки народнохозяйственного комплекса были раскрыты достаточно подробно и, по-моему, правильно. Другое дело, что под воздействием внешних и внутренних обстоятельств эта программа осуществлялась по принципу “шаг вперёд – два шага назад” и реализовать её сколь-нибудь масштабно не удалось.
Справедливости ради следует отметить, что совершенствование методов управления и на протяжении всей брежневской эпохи фигурировало в качестве одного из узловых вопросов экономической политики. Пятилетку за пятилеткой руководители государства безуспешно пытались разрешить принципиальное противоречие социализма: найти меру сопряжения общественного характера производства с его товарностью. Логика номенклатуры не признавала иных способов управления, кроме выполнения партийных решений и директивных планов социалистического строительства. Повседневная же практика, не говоря уже о зарубежных примерах, убеждала, напротив, в преимуществе экономических, рыночных методов.
Действительно рыночные механизмы необходимы в микроэкономике. Но без прогнозирования и стратегического планирования они не панацея. Рынок близорук. Он не может регулировать большие экономические процессы. Это показала весной 2020 года ситуация с ценами и квотами на нефть. Нельзя заниматься инвестированием, ориентируясь на сиюминутные результаты биржевых торгов. А если говорить о нашей стране с 11 часовыми поясами, то без планирования тем более не обойтись. Даже если во Владивостоке избыток какого-то продукта, то это не значит, что он присутствует в Калининграде».
12 июля 1979 года вышло Постановление ЦК КПСС и Совмина СССР № 695 «Об улучшении планирования и усилении воздействия хозяйственного механизма на повышение эффективности производства и качества работы». Со следующего, 1980, года, конечные результаты работы советских предприятий стали оцениать не количеством товарной продукции, а с помощью нового показателя – размера произведённой нормативно-чистой продукции (НЧП).
Справочники определяют, что «объём нормативной чистой продукции представляет собой суммарное денежное выражение нормируемых затрат необходимого и прибавочного труда (заработной платы и прибыли) в общей стоимости выполняемых работ (выпускаемой продукции)». Если проще – то это утверждённая Госкомцен СССР трудоёмкость плюс исчисленная в процентах к ней норма прибыли.
Щербаков В. И.: «Были предложены новые показатели работы предприятий и оценки достигнутых результатов. В их числе стоимостной показатель нормативно-чистой продукции, характеризовавший вновь созданную стоимость. Для каждого вида продукции он рассчитывался на основе нормативов зарплаты и прибыли. Я как практик считал этот показатель не очень пригодным в машиностроении, считал, что он будет ориентировать на сохранение выпуска изделий с большой трудоёмкостью, тормозить научно-технический прогресс.
Для автомобильного производства, на котором я работал, эти показатели вообще не подходили. Весь мир борется за научно-технический прогресс, за снижение трудоёмкости, а у нас базовый показатель построен на росте трудоёмкости. Получалось, что вопреки всей экономической логике в СССР предприятия могли увеличивать прибыль за счёт увеличения времени производства единицы продукции. Нормативно-чистая продукция не позволяла правильно оценивать ни объём производства, ни его прирост, ни его качество и соответствие времени».
18 августа 1983 года вышло новое Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР № 814 «О мерах по ускорению научно-технического прогресса в народном хозяйстве». После ноябрьского (1982 года) Пленума ЦК КПСС оно было ожидаемым, но не стало этапным, создания новых механизмов управления в нём не предусматривалось. Главной мерой объявлялось введение дифференцированных нормативов обновления (модернизации) продукции, прежде всего машиностроения. Пленум ЦК КПСС в декабре 1983 года подтвердил необходимость комплексного перехода на интенсивный путь развития. Генеральный секретарь в своём выступлении призвал искать новые формы и методы радикальной реформы экономики.
Нельзя сказать, что тогда ничего для этого не делалось. За первую половину 1980-х годов расходы на советскую науку были увеличены с 11,7 млрд рублей в 1970 году до 22,3 в 1980-м и 28,6 млрд в 1985 году[1]. Здесь, правда, следует отметить, что в то время около 80 % этих средств в той или иной степени были связаны с решением задач военно-научно-промышленного комплекса.
Щербаков В. И.: «Существовало общее политическое понимание, что “надо что-то менять, чтобы всем было хорошо”. Но по вопросам конкретики – как и что менять – было огромное количество взаимоисключающих позиций. Даже уже принятые законы в жизни работали совершенно иначе, чем задумывались».
В результате радикального ускорения научно-технического прогресса так и не произошло. Экстенсивная модель социально-экономического развития себя исчерпала и не могла обеспечить столь необходимого стране технологического прорыва.
В середине 1984 года академик Л. И. Абалкин писал:
В то время чуть ли не панацеей от всех проблем нашей экономики считалось внедрение хозрасчёта. По инициативе В. И. Щербакова эксперимент перехода на полный хозрасчёт и самоокупаемость был запущен на Камском автозаводе. Следует отметить, что КамАЗ в то время производил больше грузовых автомобилей, чем выпускалось с конвейеров на территории США и Европы. Дело в том, что крупнейший производитель компания «Дженерал моторе» был мировым производителем и в Соединённых Штатах производил только около 20 % автомобилей. Вскоре заговорят о региональном и республиканском хозрасчётах. Этой проблематикой в 1984 году начало активно заниматься Научное экономическое общество, в частности секция «Организация управления экономикой». Её руководитель, научный консультант по будущей докторской диссертации В. И. Щербакова Г. X. Попов говорил тогда:
Щербаков В. И.: «Под этим подразумевалось, что зарплата должна была целиком зависеть от самого работника и его труда. Для этого требовалось похоронить все варианты командования ею сверху, когда львиная часть будущего дохода уже назначена и изменению не подлежит, а за итоги работы полагается лишь небольшая доплата. Далее, в оплате труда должна быть полностью упразднена уравниловка вместе с потолком заработка. Разнице в результатах труда должна соответствовать и разница в вознаграждении за труд. В-третьих, недопустимо, чтобы сфера расходов была организована таким образом, когда важнее становилось не наличие денег, а доступ к их “отовариванию”.
При таком хозрасчёте возникает интерес к росту доходов. Поэтому надо сделать так, чтобы на величину дохода завода максимально мог влиять тот, ради которого работает данное предприятие – потребитель (другой завод, торговля, покупатели). Это влияние можно наиболее полно обеспечить в том случае, когда вопросы о том, что производить, когда и сколько, а также по какой цене, будут решаться путём прямых связей производителей и потребителей. Заказ и цена соглашения – заключительные звенья хозрасчёта.
Поделиться книгой: