«Помню, как я летел в одном лоукосте…»
Помню, как я летел в одном лоукосте:стюардессы разносили сонное зелье,за бортом – облака из слоновой кости,а пассажиры – сплошь террористы.Снился мне секс в амстердамской любильне,Шарль де Голль, золото Франции, башни и облака,вдруг слоны попросили вернуть свои бивни —вот ваши бивни, дорогие мои слоны.Нас поимели шоколадным членом,и мы катимся вниз по кроличьей норе,если я совру тебе правду,если я сорву для тебя стоп-кран?Звук приземления цвета, небесного цвета,кто-то меня аккуратно толкает в плечо,это Ахмет, доброволец, поэт из игила,истина рядом, а память – твоя могила —чувствуешь: холодно-холодно – горячо.«Были бы деньги, жили-были бы деньги…»
Были бы деньги, жили-были бы деньги,пальцы длинные, да руки мои коротеньки,не ездал бы я в поездах, когда поутру —все, танцуя, выстраиваются поссать,ну а ты – в пэт-бутылку, а после – идешь королём.время пахнет падением, гривной, рублем.Если б меня напугали чужою судьбой,были бы деньги – ходил бы в музей-ресторан,пил бы, и в зеркале морщил раздвоенно лбы,как бы избавиться мне от быбы, быбыбы,через талмуд преступая, библия входит в коран,время срывает пожарный стоп-кран у арбы.Низменный горец, привыкший к британским часам,красные деньги прилипли к твоим волосам,где твоя родина, были бы деньги и ночи,ты бы обрезал все «й» у своих многоточи,выбрал невесту для сына, которую сам.«Вот один из доносов…»
Вот один из доносов.Входит доктор Навуходоносор,говорит: «А зачем вы влюбились в ЛОРа,поднимите чугунные уши,растопырьте янтарную жабру,позовите моих ассистентов —мосье Чикатило и мисс Чупакабру.Наплевать из какого вы племени,стаи, улуса —я проверю всех вас на предметабсолютного слуха и вкуса…»– 18;– восемнадцать, пельмени;– 37;– по статье за измену;– 53;– сталин внутри;– 86;– серая шерсть;– 102;– лег под ментовскую крышу.Я тебя чувствую, мальчик, я тебя слышу,это я украл твои стихи и ложки,что желаешь ты, взамен, брателло?Запах свежевылизанной кошки.Чтоб у мамы сердце не болело.«Был бы я полубогом, крышующим воду и глину…»
Был бы я полубогом, крышующим воду и глину,наполовину пустым или полным наполовину,снизу – покрыт корой, а сверху – в пчелином рое:то одно, то второе, дробью – одно второе.Был бы я Полуботком, гетьманом на подхвате,в берцах от волонтеров или в кацапском халате:курил бы файну люльку, стучал бы вдовам у шибку,ловил бы сказку на старика и рыбку.Это теперь я такой – одинокий, цельный,ибо книга нашей жизни – список расстрельный,где у всякой сказки есть конец оптимальный —то он радужный, а то и гетеросексуальный.«Леонардо да Винчи пришел…»
Леонардо да Винчи пришелсо своей некрасивой подругой,кто-то из мавзолея ушелсо своей некрасивой подругой.Джоныч Ленныч ботинки надели завыл негритянской белугой,кто-то полуботинки оделсо своей некрасивой подругой.Говорю я тебе, Иисус:как подруга твоя некрасива,и волной намотает на ус —корабельные мощи прилива.Ходят финны-дельфины юрбой —в Петербурге раскачивать лодку,что, подруга, мне сделать с тобой:хочешь водку, а может быть – водку?Разбавляют славянскую кровьугреватой афинскою кровью,затвердеет в секс-шопах морковь,одиночество – лечат любовью.Отгудела болотная гнусь,вскрикнул нолик в спасательном круге:я люблю тебя так, что женюсьна твоей некрасивой подруге.Из второго тома
Вспыхнет чучело белой совы:ты увидишь в рассеянном мраке,что у Гоголя – две головы,а не три, как твердят на филфаке.Да, у Гоголя две головы,будто это Алупка-Алушта,почему? – ошарашены вы,потому что, мой друг, потому что.Если правую бошку отсечь,ибо левая бошка в декрете —потечет малоросская речьболоньезом к любому спагетти.Если Гоголю нос потереть —на удачу, в насмешку над словом —мы забудем о Гоголе впредь,о чудовище дваждыголовом.А у Пушкина восемь хвостов —утверждал Д. Иваныч Хвостов:не четыре, а восемь, зараза,покидаю срамные места,и пускай, заикаясь, до стамне считает звезда – одноглаза.«Вот котенок, который умрет…»
Вот котенок, который умретчерез восемь и с хвостиком лет,вот ребенок который умретв непонятные семьдесят пять,только ты, мой божок-пирожок:то умрешь, то воскреснешь,а когда умираешь —вся жизнь замирает вокруг,начинается счастье,цветет золотая омела,поднимается хлеб,заливается велосипед,если б сердце мое,если б сердце твое и моезачерствело.«Как женщина – пуста библиотека…»
Как женщина – пуста библиотека,исчадие Днепровского района,а выйдешь в сад и встретишь человека,тоскующего в позе эмбриона.Он стар, небрит, он нынче много выпил,хмельные слезы слизывают слизни,его лицо – багровое, как вымпел,как подлость этой жизни, этой жизни.Сожженных книг врачующее слово,бессмертье с переметною сумою,и мой сурок мне говорит сурово:не я с тобой, а это ты – со мною.Херсонская разграбленная область,трещат полей арбузные поленья,и человек уверовал, что подлость —сильней и милосерднее спасенья.«Первый бомж подарил мне божью коровку…»
Первый бомж подарил мне божью коровку,а второй завернул хитро:выводи себя, как выводят татуировку,третий сплюнул и шмыг в метро.Я ее кормил шаурмой из вальса,за окном светился мурал,улететь на небо тренировался —кубик Калашникова собирал.Ох, не мудрено потерять сноровкув дебрях страшного ремесла,я б возненавидел божию коровку,но она – ползла.«Если б было у меня много денег…»
Если б было у меня много денег,чтоб сходить с тобой с ума понарошку,я бы выбросил в окно старый веник,целовал бы я кота на дорожку.Словно конник, оседлав подоконник,я сидел бы и смотрел в подстаканник,выбирал бы: или джин, или тоник,а на закусь: лишь чак-чак да паланик.Собирал бы я каменья пращою,будто ангелов чертовски опавших,я кричал бы из окна: всех прощаю,от моей большой любви пострадавших.Если б, если б – помечтать – не работа,позвонил бы, но лишен подзарядки,старый веник, если встретишь кого-то,передай, что я в порядке, в порядке.«Деревья в очередь на жилье…»
Деревья в очередь на жильестоят, раскручены, как улитки,снег предлагает термобелье,не замечая сосулек скидки.Ну что же ты, лежишь, как бревно,овальное на квадратных метрах,в кровати с видом на Люблино,одна в одних полосатых гетрах.Под стать японским городовым,подобно Сухову-Гюльчатаю:по черным кольцам, по годовыми обручальным тебя читаю.«Повторов, ты в единственном числе…»
Повторов, ты в единственном численепохмеленный, въехал на осле —через пустыню – в Яффские ворота,как золото с мечтой о санузле —на бороде твоей сияла рвота.И мы вошли толпою за тобой,вставал закат с прокушенной губой,в часах песочных – середина мая,о, как мы долго верили в запой,твои тылы надежно охраняя.На горизонте лопнула печать,нас были тьмы, теперь осталось пять:я, снова я, разъевшийся, как боров,прошу, не умоляй тебя распять,мой переводчик, старый друг Повторов.И эту страсть, враждебную уму,не избежать, Повторов, никому,смотри, как перевернута страница,и холм стихотворения в дыму,и крест на нем – двоится и троится.«В шапочке из фольги и в трениках из фольги…»
(бывший диктатор)
В шапочке из фольги и в трениках из фольги —я выхожу на веранду, включив прослушку:чую – зашевелились мои враги,треба подзарядить лучевую пушку.Утро прекрасно, опять не видать ни зги —можно курить, но где-то посеял спички,…альфа-лучи воздействуют – на мозги,бета и гамма – на сердце и на яички.Чуть серебрясь, фольга отгоняет страх,жаль, что мой гардероб одного покроя,вспомнилась библия – тот боевик в стихах,где безымянный автор убил герояи воскресил, а затем – обнулил мечты;Что там на завтрак: младенцы, скворцы, улиткии на айпаде избранные хиты —сборник допросов, переходящих в пытки?Если на завтрак нынче: сдобные палачи,нежные вертухаи, смаженные на славу —значит, меня настигли вражеские лучи,сделаю из фольги новую балаклаву.Значит, пора исчезнуть во сне, в Крыму:ангел-эвакуатор, бледный, как будто смалец —вдруг показал мне фак и я отстрелил емупервую рифму – палец.2010
«Что-то худое на полном ходу…»
Что-то худое на полном ходу —выпало и покатилось по насыпи,наш проводник прошептал: «Ни хрена себе…»,что-то худое имея в виду.Уманский поезд, набитый раввинами,там, где добро и грядущее зло —будто вагоны – сцепились вагинами,цадик сказал: «Пронесло…»Чай в подстаканнике, ночь с папиросами,музыка из Сан-Тропе,тени от веток стучались вопросами —в пыльные окна купе.Лишь страховому препятствуя полису,с верой в родное зверье,что-то худое – оврагом и по лесу —бродит, как счастье мое.«Раскололся август – грецкий орех…»
Раскололся август – грецкий орех,наш двойной агент, да не выдал всех:я тогда в бакалее служил связным —между вино-водочным и мясным.Там, в подвале, на золотом крюкецарский окорок, спрятанный в окороке,бескорыстной любви надувная змеяи нацистская конспирология-я.Всем заведовал бывший расстрига-дьяк,он любил мочой разбавлять шмурдяк,из отпетых шлюх и морских пословон варил уху, презирая плов.Вечер всплыл, утопленника мертвей,я смотрел на небо сквозь сеть ветвей:словно яд, зашитый под воротник —растекалось солнце: «Прощай, связник…»,И слетались ангелы к маяку —как на ленту липкую, на строку,как шарпеи, в складках сошлись холмы —скорость света меняя на скорость тьмы.Ассасин
1.Беспощадный шейх Хассан ибн Саббахдо сих пор обитает в иранских горах,разводит сумчатых сторожевых собак,эта порода называется – кенгурах.Что Хассан в собачьих сумках хранит —знает только его слуга-шиит:всякий хлам, добро, которому не везло —и оно опять превратилось в зло,в человечий яд, в словесную оболочку,вот и ты не поранься об эту строчку.Ох, зело свиреп Хассан ибн Саббах,у него, вместо пломб, в коренных зубах —передатчики, и когда он выходит на связь,все неверные – превращаются в грязь:вот, уснул человек, а проснулся – ослиный жмых,только русские остаются в живых.2.Перед шейхом склонился приемный сын,если верить ифритам Яндекса – ассасин,дорогому искусству смерти обучен он:для него убить – всё равно что – прошить iPhone.Вновь клокочет кальян и витает сладкий дымок:«Поезжай в Россию и всех прикончи, сынок…»А уже по Москве разгулялся тревожный спам:«Едет к нам ревизор, а затем пожалует к вам,что за фамилия странная – Ассасин?…а братве вначале послышалось – Отсоси!Говорят, у него растут из-под верхней губы —ассасиновики, грибы…»Задник памяти пахнет отцовским ремнем:и се конь будет блед и сидящий на немгорбоносый прозектор, чьи мысли ясны:от мошонки до горла распарывать сны.Для гадания мало одной требухи,запекается кровь, остаются стихи,даже этот стишок обречен на успех,будто он – ассасин и помилует всех.2011
Аскания-Нова
Антилопа гну – амазонка в рогатом шлеме,и полынь щекочет ее изогнутые сосцы,вот заходит солнце, и тьма запеклась на клемме:виноваты звезды – неопытные образцы.Одинокое стадо тянется к водопою,под копытами чавкает унавоженная тропа,антилопа гну – не гнушается быть собою,потому что она – свободна, она – глупа.Сам себе – чужой, гадающий по стрекозам,по лечебным травам, бурьяну да ковылю,и грядущее, опрокинутым бензовозом,надвигается, я тебя люблю.Пусть моя слеза похожа на микросхему,у которой память – вольером окружена:по вольеру мечется страус, он ищет Эмму,утверждая, что эта Эмма – его жена.«Гойко Митич, хау тебе и немножко – лехау…»
Гойко Митич, хау тебе и немножко – лехау,таки да, от всех, рожденных в печах Дахау,таки да, от всех ковбоев одесских прерий —мы еще с тобой повоюем семь сорок серий.Краснокожий флаг поднимая рукою верной:пусть трепещет над синагогой и над таверной,да прольется он – над мечетью баши-бузуков,и тебя никогда не сыграет актер Безруков.Смертью смерть поправ,мы входили в юдоль печали:был пустынен Львов, это здесь Маниту распяли —на ж/д вокзале, а где же еще, на рельсах,затерялись твои куплеты в народных пейсах.Гойко Митич, этот мир обнесен силками:я прошел Чечню, я всю жизнь танцевал с волками,зарывая айфон войны у жены под юбкой,там, где куст терновый и лезвия с мясорубкой.2011
«Съезжает солнце за Ростов, поскрипывая трехколесно…»
Съезжает солнце за Ростов, поскрипывая трехколесно,и отражения крестов – в реке колеблются, как блёсна,закатный колокол продрог звенеть над леской горизонта,а это – клюнул русский бог, и облака вернулись с фронта.Мы принесем его домой и выпустим поплавать в ванной:ну, что ж ты, господи, омой – себя водой обетованной,так – чешую срезает сеть, так на душе – стозевно, обло,не страшно, господи, висеть – промежду корюшкой и воблой?Висеть в двух метрах от земли, а там, внизу – цветет крапива,там пиво – вновь не завезли, и остается – верить в пиво.«Зима наступала на пятки земли…»
Зима наступала на пятки земли,как тень от слепца в кинозале,и вышла на лед, и тогда корабли —до мачты насквозь промерзали.И больше не будет ни Бога, ни злав твоем замороженном теле,чтоб каждая мачта, желтея, росла —соломинкой в страшном коктейле.Чтоб жажды и мыслей последний купажхранить в саркофаге, как Припять,и можно всех призраков, весь экипажиз этой соломинки выпить.«Каждую ночь бабушка Мясорубка…»
Каждую ночь бабушка Мясорубкаберет с собой на прогулкукота и собаку,а попугай-вегетарианецостается дома.Забавно, что кот – из моего фарша,а собака – из твоего.«Ласточка в небесной жиже…»
Ласточка в небесной жиже:все изюминки в кутью,а могла бы – ниже, ниже —чтобы к лету и дождю.Чтоб из корня и предлогазлая истина видна:мудаков на свете много,только ласточка – одна.«Комиссары нюхали кокаин…»
Андрею Макаревичу
Комиссары нюхали кокаин,отвыкая от солонины,больше в мире не было украин,потому, что кончились украины.День мерцал фонариком на корме,отплывая в залив Биская,я тогда сидел третий год в тюрьме —на поруки бороду отпуская.Говорят, что завтра придет весна,и, опухнувшая от пьяни —на майдан подтянется матросня,а за ней – приползут крестьяне.Затекая в рифму – прольется кровь,и туда ей теперь дорога,что такое, братец, твоя любовь —это зрада и перемога.Треугольный народ соберут в кружокбородай, парубий, ефремов:желтоватый, гибельный порошок —раздавая из пыльных шлемов.«Какое вдохновение – молчать…»
Какое вдохновение – молчать,особенно – на русском, на жаргоне,а за окном, как роза в самогоне,плывет луны прохладная печать.Нет больше смысла – гнать понты, калякать,по фене ботать, стричься в паханы,родная осень, импортная слякоть,весь мир – сплошное ухо тишины.Над кармою, над библией карманной,над картою (больничною?) страны —поэт – сплошное ухо тишиныс разбитой перепонкой барабанной…Наш сын уснул, и ты, моя дотрога,курносую вселенную храня,не ведаешь, молчание – от Бога,но знаешь, что ребенок – от меня.1992
Мосты
1.Лишенный глухоты и слепоты,я шепотом выращивал мосты —меж двух отчизн, которым я не нужен,поэзия – ордынский мой ярлык,мой колокол, мой вырванный язык —на чьей земле я буду обнаружен?В какое поколение меняшвырнет литературная возня?Да будет разум светел и спокоен,я изучаю смысл родимых сфер:пусть зрение мое – в один Гомер,пускай мой слух – всего в один Бетховен.2.Слюною ласточки и чирканьем стрижанад головой содержится душаи следует за мною неотступно,и сон тягуч, колхиден, и назло —мне простыня – галерное весло —тяну к себе, осваиваю тупо:с чужих хлебов и Родина – преступна;над нею пешеходные мостыврастают в землю с птичьей высоты,душа моя, тебе не хватит духа:темным-темно, и музыка – взашей,но в этом положении вещейесть ностальгия зрения и слуха.1990
«Почему нельзя признаться в конце концов…»
Почему нельзя признаться в конце концов:это мы – внесли на своих плечах воров, подлецов,это мы – романтики, дети живых отцов,превратились в секту свидетелей мертвецов.Кто пойдет против нас – пусть уроет его земля,у Венеры Милосской отсохла рука Кремля,от чего нас так типает, что же нас так трясет:потому, что вложили всё и просрали всё.И не важно теперь, что мы обещали вам —правда липнет к деньгам, а истина лишь к словам,эти руки – чисты и вот эти глаза – светлы,это бог переплавил наши часы в котлы.Кто пойдет против нас – пожалеет сейчас, потом —так ли важно, кто вспыхнет в донецкой степи крестом,так ли важно, кто верит в благую месть:меч наш насущный, дай нам днесь.Я вас прощаю, слепые глупцы, творцыновой истории, ряженные скопцы,тех, кто травил и сегодня травить привык —мой украинский русский родной язык.Стихи разных лет
«А ведь раньше не было ничего…»
А ведь раньше не было ничего,то есть – было всё, состоящее из ничего —пустота в бесконечном ассортименте,выбирай, что хочешь: водку или водку,а встретишь докторскую колбасу —кланяйся, передавай привет,хлеб – всему голова, не забудь позвонить,а стаканчики сами найдутся.И когда уж совсем ничего-ничего,появляются сонные женщиныныничего из себя, симпатичныее,а затем, появляются дети,говорят, почему из тебя ни фига,и стихи говорят у тебя ничего,только это – война или водка?Это всё – отвечаю. Последнее всё,а стаканчики сами найдутся.«Жизнь моя, если ты и вправду – моя…»
Жизнь моя, если ты и вправду – моя,если я – не в тягость тебе, откуда —сей зубовный скрежет и рваные в кровь края,будто кто-то прогрыз дыру в сердцевине чуда:и в нее, шевеля крысиным хвостом,проникает вечерний свет и приносит сыростькорабельных трюмов, горящую весть о том,что не я – у тебя, а ты – у меня случилась.Из одной бутылки сделаешь два глотка:первый – чтоб позабыть все имена и лица,за упокой своей памяти, от макушки и до лобка,а второй – чтобы просто опохмелиться.Рождество, марсианский полдень, еже писах, писах,обрастая шерстью, на кухне мычишь крамолы,постучится мысль, как чужая жена в слезах,приоткроешь дверь, а это – твой сын из школы.Побег в брюгге
Я назначу высокую цену – ликвидировать небытие,и железные когти надену, чтоб взобраться на небо твое,покачнется звезда с похмелюги, а вокруг – опустевший кандей:мы сбежим на свидание в Брюгге – в город киллеров и лебедей.Там приезжих не ловят на слове, как форель на мускатный орех,помнишь, Колина Фаррелла брови – вот такие там брови у всех,и уставший от старости житель, навсегда отошедший от дел —перед сном протирает глушитель и в оптический смотрит прицел:это в каменных стойлах каналы – маслянистую пленку жуют,здесь убийцы-профессионалы не работают – просто живут,это плачет над куколкой вуду – безымянный стрелок из Читы,жаль, что лебеди гадят повсюду, от избытка своей красоты,вот – неоновый свет убывает, мы похожи на пару минут:говорят, что любовь – убивает, я недавно проверил – не врут,а когда мы вернемся из Брюгге, навсегда, в приднепровскую сыть,я куплю тебе платье и брюки, будешь платье и брюки носить.«Ты обнимешь меня облепиховыми руками…»
Ты обнимешь меня облепиховыми рукамии обхватишь ногами из молочая,будем жить вот так – не отклеиваясь веками,непрерывно трахаясь и кончая.Заходя в музеи, вигвамы, общаясь со стариками,нежную привязанность излучая,будем жить вот так – не отклеиваясь стихами,непрерывно трахаясь и кончая.«Если бы я любил свое тело…»
Если бы я любил свое тело,черное тело, украшенное резьбой,и мне бы шептали Андерсон и Памела:«Саша, Саша, что ты сделал с собой?»На плечах – подорожник,под сердцем – взошла омела,не смолкает вереск в подмышечных сорняках,ох, если бы я любил свое тело,кто бы носил его на руках-руках?Кто погрузил бы его в ковчег Арарата,тело извилистое, с накипью снов,как змеевик самогонного аппаратаили основа основа основ основ.«Я принимаю плацебо молитвы…»
Я принимаю плацебо молитвы,рабиндранатовый привкус кагора,вот и грибные посыпались бритвы —ищут, недавно открытое, горло.Я выезжаю в седане двухдверноми с откидным получается верхом,располагая характером скверным,что и понятно по нынешним меркам.Нам напевают пернатые тушкикарвер шансона из Зиты и Гиты,и безопасности злые подушки —перьями ангелов плотно набиты.Пальчики пахнут Сикстинской капеллой,свежим порезом, судьбою заразной:в белой машине, воистину белой,неотличимой от черной и красной.«Я выжил из ума, я – выживший, в итоге…»
Я выжил из ума, я – выживший, в итоге,скажу тебе: «Изюм» и ты – раздвинешь ноги,скажу: «Забудь язык и выучи шиповник,покуда я в тебе – ребенок и любовник…»На птичьей высоте в какой-нибудь глубинкелюбую божью тварь рожают по старинке:читают «Отче наш» и что-нибудь из Лоркии крестят, через год, в портвейне «Три семерки».Вот так и я, аскет и брошенный мужчинавернусь на этот свет из твоего кувшина:в резиновом пальто, с веревкой от Версачии розою в зубах – коньячной, не иначе.«Вот была бы у меня фамилия – Соединенных…»
Вот была бы у меня фамилия – Соединенных,Александр Михайлович Соединенных,это лучше, чем Александр Михайлович Зловонных,но, похуже, чем Мамин-Сибиряк-Влюбленных.Вот вам пару образов, пару сравнений, парус метафор,чтобы вы считали это дерьмо – стихами:злые кубики камфоры, корень в квадрате амфор,геи рождаются с первыми петухами.Пусть отныне кличут меня Александр Кабанов,а когда-то я был собран в одном букете:соединенных цветов: Нагасак Хиросимович Икебанов,лишь святая Мария звала меня – Ебукентий.«Вы господин Лимонов?..»
Вы господин Лимонов?спросил меняпожилой негру входав «Билингву»опрятно одетыйровное дыханиебеглецавдоль набережнойжизнимакияж.Нет я не Лимоновответил емуи закурилэлектроннуюсигаретуНет я не Лимоновон вождьа я консерваторон дышитвоздухом свободыа я никотиномон пьет бордоа я простоалкоголику меня нетничегоа у Лимоноваборода и очки.Вижусогласилсяпожилой негртогда передайтеЛимоновучто он былнежными чувственныммальчикомтогдав 1976-м годуна чердакев Нью-Йоркепередайтеи протянул мнеладоньизнутрижелтоватуюкак спермабольногобелогочеловека.Курение джа
Что-то потрескивает в папиросной бумаге:как самосад с примесью конопли,как самосуд в память о Кара-Даге,и, затянувшись – смотришь на корабли.Вечер позолотил краешек старой марли,и сквозь нее проступают: мачты, мечты, слова —складываются в молитву, в музыку Боба Марли,в бритву, в покрытые пеной – крымские острова.Мокрые валуны правильными кругамирасходятся от тебя, брошенного навсегда.Но, кто-то целует в шею и обхватывает ногамии ты выдыхаешь красный осколок льда.Отплывающим
Над пожарным щитом говорю: дорогая река,расскажи мне о том, как проходят таможню века,что у них в чемоданах, какие у них паспорта,в голубых амстердамах чем пахнет у них изо рта?Мы озябшие дети, наследники птичьих кровей,в проспиртованной Лете – ворованных режем коней,нам клопы о циклопах поют государственный гимн,нам в писательских жопах провозят в Москву героин.Я поймаю тебя, в проходящей толпе облаков,на живца октября, на блесну из бессмертных стихов,прям – из женского рода, хватило бы навернякамне, в чернильнице – йода, в Царицыно – березняка.Пусть охрипший трамвайчик на винт намотает судьбу,пусть бутылочный мальчик сыграет «про ящик» в трубу,победили: ни зло, ни добро, ни любовь, ни стихи,просто – время пришло, и Господь – отпускает грехи.Чтоб и далее плыть, на особенный свет вдалеке,в одиночестве стыть, но теперь – налегке, налегке,ускользая в зарю, до зарезу не зная о чемя тебе говорю, почему укрываю плащом?«И когда меня подхватил бесконечный поток племен…»
И когда меня подхватил бесконечный поток племен,насадил на копья поверх боевых знамен:«Вот теперь тебе – далеко видать, хорошо слыхать,будешь волком выть, да от крови не просыхать,а придет пора подыхать, на осипшем ветру уснуть,ты запомни обратный путь…»И когда я узрел череду пророков и легион святых,как сплавляют идолов по Днепру, и мерцают ихгодовые кольца, как будто нимбы, за веком – век:только истина убивает, а правда – плодит калек,только истина неумолима и подобна общей беде,до сих пор живем и плавимся в Золотой Орде.Ты упрячь меня в самый дальний и пыльный Google,этот стих, как чайник, поставь закипать на уголь,чтобы он свистел от любви до боли, и тьмы щепоть —мельхиоровой ложечкой размешал Господь.И тогда я признаюсь тебе на скифском, через моря:высшей пробы твои засосы, любовь моя.«Жить – внутри магнита, влюбиться – внутри магнита…»
Жить – внутри магнита, влюбиться – внутри магнитаи, просыпаясь, шептать: «Здравствуй моя финита…»,выдохлось наше счастье – видно, давно открыто —только отталкивать можно внутри магнита:не приглашай меня, милая, на свиданье,а приглашай меня на разлуку и на изгнанье.Кровоточить случайным, после бритья, порезом,и отступив на кухню – сонным греметь железом,женскую шерсть кудрявить жезлом из эбонита —так появляются дети внутри магнита,время теряет облик, время впадает в комплекс:переходить на зимний или на летний компас?Был бы магнит прозрачным – я бы увидеть смог:каждый целебный корень, суффикс или предлог,перечень – извлеченный из пузырьков нулей —всех, притянутых силой моей, волей моей,Обозначая вечность – я ничего не значу,ты подари мне, милая золушка, на удачу:не башмачок чугунный, не эмбриона в скотче —нашей луны магнитик – на холодильник ночи.Треска
Подступает ад – ледяной айфон приложи к виску,дай услышать мою зазнобу, мою треску,для которой не разделимы вода и прах —слишком долго была русалкой, жила в горах.Так чешуйка к чешуйке липнет – припев/куплетколыбельной песни за акваланги и пистолет,бубенцом звенит, колотушкой трещит треска,как старуха в сказке про апостола-рыбака.Потечет айфон черным пластиком по щеке,подступает сон, не включай сонар, отвечай треске,это ты ее – через перевал – на руках носил,и смеялся так, что с вершин сползал изумрудный ил.Подступает тьма в пузырьках огня, абонент молчит,и к небесным вратам приколочен пожарный щит,в водолазном шлеме гуляет солнце, алеет снег,спой мне песню, треска, помоги отыскать ковчег.Абонент молчит, только слышно – орел/грифонна другом конце – рекламирует свой айфон,или это – жар-птица кромсает в шмаття, в куски —ледяную печень моей зазнобы, моей трески.Вариации
В кармане – слипшаяся ириска:вот так и находят родину, отчий дом.Бог – еще один фактор риска:веруешь, выздоравливаешь с трудом,сидишь в больничной палате,в застиранном маскхалате,а за окном – девочки и мартини со льдом.Сколько угодно времени для печали,старых журналов в стиле «дрочи-не дрочи»,вот и молчание – версия для печати,дорогие мои москвичи.Поднимаешься, бродишь по коридору,прислушиваешься к разговору:«Анна Каренина… срочный анализ мочи…»Мысли мои слезятся, словно вдохнул карболки,дважды уходишь в себя, имя рек,«Как Вас по отчеству?», – это Главврач в ермолке,«Одиссеевич, – отвечаю, – грек…»Отворачиваюсь, на голову одеялонатягиваю, закрываю глаза – небывалоодинокий, отчаявшийся человек.О, медсестры – Сцилла Ивановна и Харибда Петровна,у циклопа в глазу соринка – это обол,скорбны мои скитания: Жмеринка, Умань, Ровно…ранитидин, магнезия, димедрол…Лесбос бояться, волком ходить, и ладно,это – Эллада, или опять – палата,потолок, противоположный пол?«Я прибыл в ночь на поезде саврасом…»
Я прибыл в ночь на поезде саврасом,безумец круглый – в поисках угла,кувшин, обросший человечьим мясом:о, как моя десница тяжела.В карьере мраморном раскинулась деревня,чьи улицы прорезаны в толпе,здесь каждый житель – извлечен из кремняи вскормлен, словно памятник себе.Поскольку под рукой материалана всех не хватит – вскоре порешат,что и природа – часть мемориала:от южных гор до северных мышат.Ржавеют птицы, заливаясь щебнем,в молочных ведрах киснет купорос,а я – смеюсь, вычесывая гребнембенгальский пепел из твоих волос.Строительство имеет много магий,краеугольный камень – хризолит,и здешний воздух – воспаленный магний:от слов – искрится, в музыке – горит.Но ты не слышишь, обжигаясь в древнемвысоком сне, как глиняный Колосc,покуда я вычесываю гребнембенгальский пепел из твоих волос.«Крыша этого дома – пуленепробиваемая солома…»
Крыша этого дома – пуленепробиваемая солома,а над ней – голубая глина и розовая земля,ты вбегаешь на кухню, услышав раскаты грома,и тебя встречают люди из горного хрусталя.Дребезжат, касаясь друг друга, прозрачные лица,каждой гранью сияют отполированные тела,старшую женщину зовут Бедная Линза,потому что всё преувеличивает и сжигает дотла.Достаешь из своих запасов бутылку токая,и когда они широко открывают рты —водишь пальцем по их губам, извлекаязвуки нечеловеческой чистоты.
