2009
№ 10101968
1.То ливень, то снег пархатый, как пепел домашних птиц,Гомер приходит в Освенцим, похожий на Аушвиц:тройные ряды акаций под током искрят едва —покуда рапсод лопатой сшивает рванину рва,на должности коменданта по-прежнему – Менелай,менелай-менелай, кого хочешь – расстреляй,просторны твои бараки, игривы твои овчарки,а в чарках – хватает шнапса, и вот – потекли слова.2.Генрих Шлиман с желтой звездой на лагерной робе,что с тобой приключилось, ребе, оби-ван кеноби,для чего ты нас всех откопал?Ведь теперь я уже – не костей мешок, не гнилая взвесь,я совсем обезвожен, верней – обезбожен весь,что едва отличаю коран и библию от каббал,от эрзац-молитвы до причастия из картофельной шелухи:после Освенцима – преступление – не писать стихи.3.На плацу – огромный каменный конь воскрешен вживую:приглашаются женщины, старики и дети в новую душевую,у коня из ноздрей – сладковатые струи дыма —до последнего клиента, не проходите мимо,от того и похожа душа моя на колыбель и могилу:слышит, как они моются, как поют хава-нагилу,ибо помыслы – разны, а память – единокрова,для того, чтобы прозреть, а после – ослепнуть снова.Тесты
Затрудняюсь ответить – зима,как с трудом проходимые тесты,и на Банковой снова протесты,в снежных лифчиках зреет хурма,доллар нынче торгуют за сотский,оппозиция ждет похвалы,и, сбежавший от сепаров, Бродскийзасыпает с коробкой халвы.В снежных лифчиках зреет хурма,волчье небо укуталось в шубу,околоточный, склонный к ютубу,надзиратель обходит дома.Время – чистые помыслы метить,одинокую ногу задрав,есть ли бог – затрудняюсь ответить,как лишенный родительских прав.«Я споткнулся о тело твое и упал в дождевую…»
Я споткнулся о тело твое и упал в дождевуюлужу с мертвой водой, но еще почему-то живую,дай мне девичью память – крестильные гвозди забыть,ты спасаешь весь мир, для того, чтоб меня погубить.Я споткнулся о тело твое – через ручку и ножку,в Гефсиманском саду, где шашлык догорал под гармошку,дай ворованный воздух – в рихонские трубы трубить:ты спасаешь весь мир, для того, чтоб меня разлюбить.Сколько праведных тел у судьбы – для войны и соблазна,сосчитать невозможно, и каждая цифра – заразна,дай мне эхо свое, чтоб вернуться, на зов окликаясь,или минное поле – гулять, о тебя спотыкаясь.Выход из котла
Мой глухой, мой слепой, мой немой – возвращались домой:и откуда они возвращались – живым не понять,и куда направлялись они – мертвецам наплевать,день – отсвечивал передом, ночь – развернулась кормой.А вокруг – не ля-ля тополя – заливные поля,где пшеница, впадая в гречиху, наводит тоску,где плывет мандельштам, золотым плавником шевеля,саранча джугашвили – читает стихи колоску.От того и смотрящий в себя – от рождения слеп,по наитию – глух, говорим, говорим, говорим:белый свет, как блокадное масло, намазан на склеп,я считаю до трех, накрывая поляну двоим.Остается один – мой немой и не твой, и ничей:для кого он мычит, рукавом утирая слюну,выключай диктофоны, спускай с поводков толмачей —я придумал утюг, чтоб загладить чужую вину.Возвращались домой: полнолуния круглый фестал,поджелудочный симонов – русским дождем морося,это низменный смысл – на запах и слух – прирасталили образный строй на глазах увеличивался?Из цикла русско-украинская война«Хьюстон, Хьюстон, на проводе – Джигурда…»
«Хьюстон, Хьюстон, на проводе – Джигурда…»…надвигается счастье – огромное, как всегда,если кто не спрятался, тот – еда.А навстречу счастью: тыг-дык, тыг-дык —устремился поезд: «Москва – Кирдык»,в тамбуре, там-тамбуре проводникбреет лунным лезвием свой кадык.Мы читаем Блокова, плакая в купе —это искупление и т. д., т. п.«Хьюстон, Хьюстон, на проводе – проводник,проводник-озорник, головою поник…»За окном кудрявится, вьется вдалеке —дым, как будто волосы на твоем лобке,спят окурки темные в спичечном коробке.«Хьюстон, Хьюстон, – это опять Джигурда…»золотой культей направляет меня беда:«Дурачок, ты – всовываешь не туда,и тогда я всовываю – туда, туда…»2011
«Между крестиков и ноликов…»
Между крестиков и ноликов,там, где церковь и погост:дети режут белых кроликови не верят в холокост.Сверху – вид обворожительный,пахнет липовой ольхой,это – резус положительный,а когда-то был – плохой.Жизнь катается на роликахвдоль кладбищенских оград,загустел от черных кроликовбывший город Ленинград.Спят поребрики, порожики,вышел месяц без костей:покупай, товарищ, ножики —тренируй своих детей.«Капли крови отыграли там и тут…»
Капли крови отыграли там и тут,будто это – медиаторы текут,это – дождь краеугольный моросити чеканка ожидания висит.Севастополь: ветер, вітер в голове,вновь прорезались шипы на булаве,если вырастешь и станешь моряком —ты не трогай эту мову языком:потому, что украинская земля —полюбила и убила москаля.2013
«Спиннинг, заброшенный, спит…»
Спиннинг, заброшенный, спит:леска сползает с катушки,и полнолунье сопит —в черствую дырку от сушки.Если уснули не все:люди, зверье и натура,выйдет гулять по шоссенаша минетчица Шура.Лучше не ведать о том,что она сделает с вами:русским своим языком,русскими, напрочь, губами.Сон, как больная спинау старика-рыболова,так засыпает войнаи пробуждается снова.Каждым крючком на блесне,каждым затворником чую:нас – разбирают во снеи собирают вслепую.Рождественское
Окраина империи моей,приходит время выбирать царей,и каждый новый царь – не лучше и не хуже.Подешевеет воск, подорожает драп,оттает в телевизоре сатрап,такой, как ты – внутри,такой, как я – снаружи.Когда он говорит: на свете счастье есть,он начинает это счастье – есть,а дальше – многоточие хлопушек…Ты за окном салют не выключай,и память, словно краснодарский чай,и тишина – варенье из лягушек.По ком молчит рождественский звонарь?России был и будет нужен царь,который эту лавочку прикроет.И ожидает тех, кто не умрёт:пивной сарай, маршрутный звездолёт,завод кирпичный имени «Pink Floyd».Подраненное яблоко-ранет.Кто возразит, что счастья в мире нети остановит женщину на склоне?Хотел бы написать: на склоне лет,но, это холм, но это – снег и свет,и это Бог ворочается в лоне.2009
«Отгремели русские глаголы…»
Отгремели русские глаголы,стихли украинские дожди,лужи в этикетках кока-колы,перебрался в Минск Салман Рушди.Мы опять в осаде и опале,на краю одной шестой земли,там, где мы самих себя спасали,вешали, расстреливали, жгли.И с похмелья каялись устало,уходили в землю про запас,Родина о нас совсем не знала,потому и не любила нас.Потому, что хамское, блатное —оказалось ближе и родней,потому, что мы совсем другоеназывали Родиной своей.2009
«Звенит карманная медь, поет вода из трахей…»
Звенит карманная медь, поет вода из трахей:а если родина – смерть, а если Дракула – гей?Зажги лампаду в саду, в чужом вишневом саду,в каком не помня году проснись на полном ходу,и раб детей – Винни-Пух и князь жуков – короедтебя проверят на слух, затем – укутают в плед:сиди себе и смотри, качаясь в кресле-кача,на этот сад изнутри, где вишню ест алыча,когда в лампаде огонь свернется, как эмбрион,цветком раскроется конь, а с чем рифмуется он?Не то, чтоб жизнь коротка, но, от звонка до звонка,ты – часть ее поводка, ты – яд с ее коготка.Обыск
Зафыркают ночные фуры,почуяв горькое на дне:архангел из прокуратурыприходит с обыском ко мне.Печаль во взгляде волооком,уста – холодны и сухи:ты кинул всех в краю далекомна дурь, на бабки, на стихи.А что ответить мне, в натуре,счастливейшему из лохов,что – больше нет ни сна, ни дури,ни баб, ни денег, ни стихов.Лишь память розовою глиной,лишь ручеек свинцовый вплавь,и пахнут явкою с повинной:мой сон и явь, мой сон и явь.Один, все остальные – в доле,поют и делят барыши,не зарекайся жить на воле —садись, пиши.«С младых ногтей был увлечен игрой…»
С младых ногтей был увлечен игрой:давя прыщи, я раздавил не глядя —пасхальное яйцо с кощеевой иглой,скажи-ка, дядя,не даром я бродил во тьме береговой,где по усам текло и по волнам бежало,как хрустнуло столетье под ногой —смертельное, ржавеющее жало.И объяснил мне комендант Першко,цветную скорлупу в карманы собирая,что у войны – не женское ушко,что есть игла вторая —в нее продета ариадны нить,и можно вышивать на полотне лимана:убитых – крестиком, а кто остался жить —спокойной гладью правды и обмана.Часть гобелена, гвоздь картины всей —горит маяк, но светит мимо, мимо,и счастлив я, как минотавр Тесей,как губернатор Крыма.«Бегут в Европу черные ходоки…»
Бегут в Европу черные ходоки,плывут в Европу черные ходоки,а их встречают белые мудаки —свиных колбасок мерзкие едоки.Вокзал вонзит неоновые клыки —и потекут из яремной вены:вода, одежда, памперсы, сухпайки,цветы и средства для гигиены.У белых женщин бедра, как верстаки,у белых женщин слабые мужики,но всё исправят черные ходоки,спасут Европу черные ходоки.В Берлине снег, внизу продается скотч,сосед за стенкой меня не слышит:зачем он пьет по-черному третью ночь,а может быть, он набело что-то пишет.К примеру: «…больше нет ничего,остался дом и дряхлое, злое тело,и только смерть ползет змеей для того,чтоб жизнь моя над высоким огнем летела…»«Человек засиделся в гостях…»
Человек засиделся в гостях,средь немых, средь глухих и незрячих,человек – это храм на костях:осетровых, свиных, индюшачих.Это злое тамбовское бро —подставлять беззащитный затылок,и душа у него – сереброиз украденных ложек и вилок.Но, когда он проснется вчера,саблезубую память раззявив,посреди доброты и добра,в окружении мертвых хозяев.Спасение
Пассажиры выходили из самолета:у мужчин в подмышках – черные розы пота,а у женщин на джинсах и платьях, в области паха —подсыхали лилии ужаса и хризантемы страха.В разноцветной блевотине, по надувному трапу —заскользили они, вспоминая маму и папу,отводя глаза друг от друга, и все-таки, от стыдавсех очистили сперма, бурбон, табак и вода.Как прекрасны они: инженеры, айтишники, домохозяйки,ветераны АТО, секретарши и прочие зайки,лишь один среди них – подлец, хирург-костоправ,он сидит в слезах, на траве, у самой взлетной лужайки,бормоча: «Сексом смерть поправ, сексом смерть поправ…»Открытка
А вот кофе у них дерьмо, – говорил пожилой монгол,да и вся земля – это будущие окопы,и любовь у них безголова, как богомол,мысли – белые, помыслы – черножопы.То ли наша степь: полынь, солончак с икрой,где парят над подсолнухами дельфины,хорошо, что я – поэт не первый, поэт – второй,хорошо, что я – зависим от Украины.Как бессмысленна в здешних краях зима:бадминтон снегов и набитый солью воланчик,а вот мясо у них – ништяк, шаганэ моя, шаурма,сердце – ядерный чемоданчик.А когда меня проклянут на родной земле,ибо всякий прав, кто на русский язык клевещет,надвигается осень, желтеет листва в столе,передай, чтобы выслали деньги и теплые вещи.«За окном троллейбуса темно…»
За окном троллейбуса темно,так темно, что повторяешь снова:за окном троллейбуса окночерного автобуса ночного.Как живешь, душа моя, Низги,до сих пор тебе не надоело:мужу компостировать мозги,солидолом смазывая тело.Правый поворот, районный суд,караоке на костях и танцы,то сосну, то елочку снесутв зимний лес коварные веганцы.Так темно, что не видать снега,ветер гонит угольную пену,я – троллейбус, у меня рога:родина, спасибо за измену.Мера
Для шахтеров и водолазовпесня одна – там глубина,а для летчиков и альпинистовпесня другая – там высота.И пошли альпинисты на водолазовстрашной войной, стеной водяной,не осталось у летчиков и шахтеровни высоты, ни глубины.На каком языке теперь спрашивать:кто виноват в этой беде?Чем накормить убитых:рыбой, птицей, льдом или углем?Снайпер
Разливают фонари электрическое масло:что-то важное в дожде разгорелось и погасло,столько веток у дерев, а зачем им столько веток,и сережки у ольхи – так похожи на креветок,это – трасса на Херсон или траурная лента,это – я люблю тебя, убивая президента.Кошер
Время – это огнемет и водометнад гнездом воронки,рана – рано или поздно заживетна своей сторонке.Сгинут наши и не наши вороги,феникс – многоразовая птаха,одноногий встал не с той ногив эпицентре праха.Сгинут гаджеты и книги до зари,сгинут лайки, теги,мы тогда с тобою встретимся, Мари —в газовом ковчеге.Обессмыслен доктор в колбасе,сплавились медали,сгинут все и даже слово «все»,чтоб не начинали.Будет пахнуть кашемиром пустота,белый свет – торшером,самым первым – я придумаю – кота,назову Кошером.Наемники
1.Пристрою на свои колени что-нибудь пушистое, живое:щенка «афганца», персидскую кошку, ребенка с другой планеты,буду гладить, сюсюкая: «Теперь нас двое,полетели, разогревать котлеты…»Мой молчаливый друг, маленький иноверец,будем готовить ужин или спасать планету?Пусть в наших дюзах сгорает кайенский перец,пусть надвигается тьма со скоростью света.Можно любое чудо призвать к порядку,счастье в анабиозе – синее, как жар-птица,вакуумные полуфабрикаты, тухлые звезды всмятку,нечеловеческая музыка льется и чуть дымится.Выйдем на мостик, «салаге» намылим холку,метеорит перекрестим лазерной пушкой,вот, полюбуйся – штурман выносит елкупрямо в открытый космос, вперед макушкой.2.На черной тумбочке – луна,презервативами полна,а в тумбочке идет война,и кровью харкает зурна —убитых до хрена.А кто живой, стоит на том,где Лермонтова третий том,а рядом в клеточку тетрадь,и можно в бой морской играть.На самой нижней полке – ад,носков нестираных парад,инструкция к системе «Град»,и газават.Хозяин тумбочки уснул,он видит горы и аул,он слышит вертолетный гул.течет река Киндзмараул…А рядом с ним не спит жена —она у русских спижжена.2009
«Аццкий аффтар, вещий Баян, не много ль…»
Аццкий аффтар, вещий Баян, не много льмерзлых букв и мраморной крошки в твоих мечтах?Посреди зимы проклюнется редкий Гоголь,очарованный утконосый птах.Снегопад, и ты живьем замурован в сказку,где на всех – для плача и смеха – одна стена,и слепой художник вгоняет эпоху в краску,а его бросают – любовница и жена.Остается сирые книги в потемках трогать,браконьерствовать – водкой глушить тоску,и торчит звезды в заусеницах желтый ноготь —время штопать носки, уезжать в Москву.Что Москва? Не зря Долгорукий в пьяномпароксизме взялся за этот труд:дальновиден был – потому, что даже славянамна погосте нужен свой Голливуд,точка сборки, дворцовый ответ Бараку,вот и едем мы сквозь заснеженную страну —расстрелять поэта, отправить на Марс собаку,по большому счету выиграть войну.2009
Исход москвичей
Вслед за Данте, по кругу МКАДа, отдав ключи —от квартир и дач, от кремля и от мавзолея,уходили в небо последние москвичи,о своей прописке больше не сожалея.Ибо каждому, перед исходом, был явлен сон —золотой фонтан, поющий на русском и на иврите:«Кто прописан в будущем, тот спасен,забирайте детей своих и уходите…»Шелестит, паспортами усеянная, тропа:что осталось в городе одиночек:коммунальных стен яичная скорлупаи свиные рыльца радиоточек.Это вам Москва метала праздничную икру —фонари слипались и лопались на ветру,а теперь в конфорках горит украинский газ,а теперь по Арбату гуляет чеченский спецназ.Лишь таджики-дворники, апологеты лопат,вспоминая хлопок, приветствуют снегопад.Даже воздух переживает, что он – ничей:не осталось в городе истинных москвичей.Над кипящим МКАДом высится Алигьери Дант,у него в одной руке белеет раскаленный гидрант,свой народ ведет в пустынные облака,и тебе, лужковской кепкой, машет издалека.2009
Зимний призыв
1.Теперь призывают в армию по-другому:сначала строят военную базу поближе к дому,проводят газ, электричество, тестируют туалет,ждут, когда тебе стукнет восемнадцать лет.И тогда они приезжают на гусеничных салазках,в караульных тулупах и в карнавальных масках.Санта-прапорщик (сапоги от коренного зуба)колется бородой, уговаривает: «Собирайся, голуба,нынче на ужин – с капустою пироги…жаль, что в правительстве окопались враги…»Именную откроешь флягу, примешь на грудь присягу,поклянешься, что без приказа – домой ни шагу.2.А вот раньше – был совсем другой разговор:тщательный медосмотр через секретный прибор —чудовищную машину, размером с военкомат,чье гудение – марсианский трехэтажный мат,пучеглазые лампы, эмалированные бока,тумблеры, будто зубчики чеснока……Тех, в чем мать родила – отводили на правый фланг,тех, в чем отец – оттаскивали на левый фланг,и всем, по очереди, вставляли прозрачный шланг:славянам – в рот, ну а чуркам – в задний проход,набирали идентификационный код,вспыхивал монитор, и вслед за бегущей строкойвсем становилось ясно: откуда ты взялся такой.О, сержант Махметов, не плачь, вспоминая как,ты сжимал приснопамятный шланг в руках.потому, что увидел казахскую степь, а потом —свою маму – верблюдицу с распоротым животом,перочинным младенцем на снег выползаешь ты,шевеля губами неслыханной остроты:«Говорит, горит и показывает Москва…»Потому тебя и призвали в пожарные войска.2009
«Между Первой и Второй мировой…»
Между Первой и Второй мировой —перерывчик небольшой, небольшой,ну, а третья громыхнет за горой,а четвертая дыхнет анашой.Не снимай противогаз, Гюльчатай,и убитых, и живых не считай,заскучает о тебе все сильней —черный бластер под подушкой моей.Приходи ко мне в блиндаж, на кровать,буду, буду убивать, целовать,колыбельную тебе напевать,а на прошлое, дружок, наплевать.Потому, что между первой-второй,между третьей и четвертой игрой,между пятой и шестой «на коня»,ты прошепчешь: «Не кончайте в меня…»Перестанет истребитель кружить,как бы это, не кончая, прожить?Позабудут цикламены цвести,после смерти – не кончают, прости.2010
Шишиа
Резервация наша обширна, покуда: обыватель богат и ссыклив,час прилива, и море похоже на блюдо – маринованных слив,вдоль веранды – прохладная синь винограда, накрывают столы,конституция – наша, чего тебе надо, благодарности или хулы?Коренастые слуги взрыхляют салаты, задыхаясь от быстрой ходьбы:присягали на верность, и все ж – вороваты из Бобруйска и Львова рабы,лепестки оленины, цветные цукаты, звон приборов и вновь тишина,как люблю я, товарищ, российские штаты, Шишиа ты моя, Шишиа.Резервация наша обширна, колодцы – производят лечебную грязь,где теперь пограничники – первопроходцы, почему не выходят на связь?Заплутали одни – под Парижем и Кельном, а другие – вошли в Мозамбик,и отныне звучит с придыханьем вольным, в каждом варваре – русский язык.Так заботливый псарь, улучшая породу, в милосердии топит щенят,так причудливо – рабство впадает в свободу, а кого обвинят:государственный строй, что дурным воспитаньем – развратил молодежь,иудеев, торгующих детским питаньем, диссидентский галдеж,брадобрея-тирана, чиновников-татей, рифмачей от сохи:чем презреннее вождь, тем поэт – мелковатей, и понятней стихи.Не дано нам, товарищ, погибнуть геройски, и не скинуть ярмо:всяк, рожденный в Бобруйске – умрет в Геморойске,будет пухом – дерьмо.Пахнет воздух ночной – раскаленным железом и любимой едой,басурманский арбуз, улыбаясь надрезом, распахнется звездой,и останется грифель, стремящийся к свету – заточить в карандаш,хорошо, что унылую лирику эту – не пропьешь, не продашь.2011
«Чертополох обнимет ангелополоху…»
Чертополох обнимет ангелополоху,вонзит в нее колючки и шипы,вот так и я – люблю свою эпоху,и ты, моя эпоха, не шипи.Смотри, через плечо, на эти рельсы:как пальмовое масло пролилось,и Аннушку Каренину – карельцыведут к путям, промасленным насквозь.Ревет состав, заваливаясь набок,а, вслед за ним, ревет другой состав,и в этом деле важен только навык,азартный ум и воинский устав.Когда вернусь в Карелию-Корею —возьму планшет, прилягу на кровать,как хорошо, что я еще умеюлюбить тебя и деньги рисовать.«В полдень проснешься под дизельный стук вапоретто…»
В полдень проснешься под дизельный стук вапоретто,опустошенный любовью на треть,смотришь на чьи-нибудь губы, а после минета —стыдно и больно смотреть.Переключаешь себя на побег с шоушенка,и, четвертной отмотав до звонка —слышишь, как Бродский читает стихи Евтушенко:кто напоил мудака?Пахнет потопом, прокисшей резиной в прихожей:п-п-п – трубочный вспыхнет табак,выглянет солнце, торгуя опухшею рожей,сёрбнешь амброзии, крякнешь и думаешь так:эта поэзия – честная вроде давалка,здесь клофелин не в ходу,я бы отрекся, да только вот родину жалко —брошу и вновь украду.«По rue Madame оглядываясь бежал человек с ножом в спине…»
По rue Madame оглядываясь бежал человек с ножом в спинекак бы вам поточнее описать человека с ножом в спинесерый плащ и бордовый свитер на котором семья оленейпомню джинсы зеленые кеды converse с голубой звездойа лица не помню совсем только нож глубоко в спинеВ Люксембургском саду я курил и смотрел сквозь оградукак вбегает к нам бедолага надеясь еще спастисьдля чего у него в руке поллитровая пэт бутылканеужели с живой водой окропить свою рану илиПомню он споткнулся передо мной и упал на гравийи тогда чуть колеблясь я вытащил нож из его спинывсе вокруг закричали убийца убийца убийцаоказалось что этот мерзавец с рожденья живет в любвис ножом глубоко в спине с большим ножом глубоко в спинеи жить без него не может совсем без него не может«Золотая рыбка в чине полковника АНБ…»
Золотая рыбка в чине полковника АНБпосылала меня в прошлое:спасти Христа, убить Гитлера,закрыть телом Джона Леннона.А когда я вернулся:платиновая акулаКорейской народной республикиоткусила мне голову.«В штате Мэн живут одни мужики…»
В штате Мэн живут одни мужики:молодые фермеры средней руки,они разводят коров, чтоб любить лошадей и коз,они цельные, как целлюлит,они бухие, как варикоз.Был и я там и ядом кормил стрекоз,по стрекозьим усам текло, да в рот не попало,ибо средняя рука растет между роз,между ног, между строк,где Тарковскому мало и мало.Как прекрасны эти стихи без одной строки,чтоб поднять тебя и нести к роддому —у меня не хватает средней руки,я лизал мону лизу, мой член прикипел к кондому,дорогие мои старики.А напротив, в заснеженном штате Вумэн,жил один колобок-скопец, отец-иегумен,что с погодой: всё метель да поземки,и вокруг – амазонки средней ноги,колченогие, брат, амазонки.У меня икота, размером с иконную раму,амазонки жгут на оконном кресте Обаму,белый ветер воет, набычив выи,и у наших средних детей глаза —бирюзовые, грозовые.Ангела
О, мы гастрабайтеры великой страны,четвертый Рейх поднимает голову,о, госпожа Меркель, не бей нас плетью,не ходи в бикини из черной кожи.О, я вчера выносил зловонную уткуиз-под бывшего лейтенанта СС,ему 999 лет и 666 дней,золотые зубы евреев – перстень его.Поздним вечером, жирным, как чернозем,вывезенный нацистами из Житомира,бывший лейтенант СС и будущий —играет со мной в свастики-нолики..И мы, напившись, поем вместе:«О, госпожа Меркель, не бей нас плетью,не доминируй над нами, ведь нам нужнаодна на всех победа, мы за ценой не постоим…»«Пушкин вырвал мой раздвоенный язык…»
Пушкин вырвал мой раздвоенный язык,посолил его и съел на посошок,я с рождения к молчанию привык,у меня таких молчаний вещмешок.В черной комнате усталый человек —афроукр, только – белый изнутри,сколько в нем сожгут моих библиотек,сколько пауз в нем заполнят пустыри.Я скрываюсь, словно бог и паразит,прячусь в радиодеталях и хвощах,говорят, что мне бессмертье не грозит,и о прочих, риторических, вещах.Злую рукопись в камине растоплю,вместо спама – разошлю благую весть,что ж ты плачешь, милый, я тебя люблю,хорошо, что ты такой у бога есть.«За то, что снег предпочитает быть…»
За то, что снег предпочитает бытьподделкою, упрятавшей вериги,и я, как школьник, должен полюбитьвсю эту белизну, все эти книги,мороз в чернилах, зубчик чеснока,турецкий чай с ворованной малиной,и Пастернака, и Пастернака,и ямщика с его дорогой длинной.Укутавшись в шанхайский пуховик,я обречен ходить на эти встречи,где, обожженный высунув язык,посольский зад вылизывают свечи.Как пахнет ель, убитая вчера,ночная водка с привкусом рефрена,о, как зима бессмысленно добра,снег падает, зачем, какого хрена?Когда мне снятся пальмы и песок,вакханка, утомленная загаром,скажи: по ком торчит ее сосок,так гениально, так, мой друг, недаром.Ранение
Обними меня – обескрыль,перейди на молчание о высоком:роза – цвета кетчупа-гриль,волонтер с гранатовым соком.Кто-то мне подмешал в судьбуклофелин причастия, на удачу,я такие фильмы видал в гробу,белый свет – копеечка, дай мне сдачу.Дай мне снег, просеянный сквозь зурну,тот, что в праздник поет, не тая:богомол съедает свою жену —потому, что она – святая.«Степь горит, ночной огонь кудрявится…»
Степь горит, ночной огонь кудрявится,дождь, вслепую, зашивает рот,кто-то обязательно появится:Нобеля получит и умрет.Вспыхнет над славянами и готтамидревняя сверхновая звезда,жизнь полна любовью и пустотами,и бесплатной смертью навсегда.Достаешь консервы и соления,бутылек с наклейкою «Престиж»,дернешь рюмку, и на все явленияв стеклышко обугленное зришь.Холодок мерцающего лезвия,степь горит, незнамо отчего,русский бог, как русская поэзия:вот он – есть, а вот и нет – его.«Говорит мне господь: не храпи, будь человеком…»
Алексею Остудину
Говорит мне господь: не храпи, будь человеком,возлюби меня, как самого себя, ибо сам – одинок,кем я только не был: колобком, блином, чебуреком,убежал от всех, одичал, до костей промок.Не храпи, угрожает мне идол из Хаммурапи:отрыгни, а затем повернись на левый бочок,тили-тили тесто, верни меня к маме-папе —слишком много мяса оставил серый волчок.Так церковным кагором пахнут деепричастья,так в потемках души почему-то светло, как днем:не буди человека, когда он храпит от счастья —или это – бедное счастье храпит о нем.
