Зорге. Бой без выстрелов

Чекисты. Книга третья

Сергей Голяков, Владимир Понизовский. Зорге

Документальная повесть

1

Рихард поднялся в свой номер. На два оборота запер дверь на ключ. Прихрамывая, прошел в комнату.

В комнате было сумрачно и зябко. Как всегда в это время года, да еще в непогоду, ныли нога и плечо: застарелые раны давали о себе знать. Рихард включил верхний свет и электрокамин. Квадрат окна потемнел, а в комнате стало уютней и теплей. Тогда он наконец достал конверт и стал внимательно разглядывать места склейки. Хотелось рвануть конверт, жадно выпотрошить его содержимое. Но он не торопил себя. Он привык никогда не ослаблять внимания и напряжения воли, не давать себе поблажки даже в малом.

Склейки повреждены не были. Письмо доставлено из Центра в полной сохранности. Рихард разорвал конверт. Обычные слова привета от старого друга.

Он перевел текст на язык цифр, цифры сверил с кодом. И, удивленный, снова перечитал письмо: «Подготовь хозяйство к передаче. В ближайшие, дни жди вызова в Москву».

Что это значит? Нет никаких сомнений: его отзывают. Так и написано: «Подготовь к передаче». Почему? В Центре недовольны результатами? Рихард привык трезво и по возможности объективно оценивать обстановку. Нет, при нынешних условиях здесь, в самой штаб–квартире гоминдановцев, в городе, кишащем английскими и японскими контрразведчиками, лучших результатов добиться трудно. Он был в курсе всех событий на обширной территории — от Шанхая до советской границы — и заблаговременно сообщал о подготовке новых провокаций на КВЖД, о предстоящей заброске белогвардейских семеновских и прочих банд на нашу территорию, о начале агрессии Японии против Северо–Восточного Китая и об образовании марионеточного Маньчжоу–го. Маньчжоу–го — плацдарм для нападения на Советский Дальний Восток. Агрессивные замыслы Японии приобретают все более отчетливый характер, понимал он. Может быть, эти его донесения расценивают в Москве как дезинформирующие? Нет. Месяц назад Старик прислал записку: «Ты молодец». Что же могло стрястись за этот месяц?..

Рихард подошел к окну. За стеклами сеялся тоскливый дождь. Внизу, по мокрой серой улице чешуйчатым драконом ползла под зонтами толпа. Ревели клаксоны и визжали тормоза автомобилей. Надрывались голоса рикш. Стекающие по стеклу струйки воды размывали вечерние огни.

Он стал припоминать, как происходила встреча со связником. Да, все состоялось строго по распорядку. Он сидел в маленьком многолюдном ресторанчике, отгороженном от улицы занавесом из тонких бамбуковых палочек, потягивал пиво и листал «Пекин–Тяньцзин таймс». Когда в углу зала старинные часы захрипели и с сипом начали бить, бамбуковая завеса заколебалась.

Раздвинув жердочки, в зал вошел посетитель — молодой клерк–европеец, с зонтиком, в котелке и с широким по моде галстуком. Он бросил бою мокрый зонтик и котелок, скучающим взглядом обвел помещение и, словно бы нехотя, направился к свободному креслу за столиком Рихарда.

— Не возражаете, сэр?

— Пожалуйста, если вам будет приятна моя компания, — безразлично ответил Рихард, и вчетверо сложив газету, сунул ее в карман. Клерк достал портсигар.

— Не желаете?

— Благодарю. Я предпочитаю сигару.

— Графин пива и соленых креветок! — крикнул клерк бармену.

Кто мог обратить внимание на эту случайную встречу совершенно незнакомых людей за одним из столиков одного из бесчисленных шанхайских ресторанов? И, даже прислушавшись к их разговору, что, кроме безразличных фраз вежливости, мог бы посторонний уловить? Но для Рихарда место, время, одежда пришедшего и каждое сказанное им слово имели свой сокровенный смысл. Даже то, какой марки сигарету он закурил. Точно так же, как для «клерка» было совсем не безразлично, какую Рихард читал газету, как ее сложил и в какой положил карман.

Рихард опорожнил свой графин первым. Вежливо раскланялся, бросил бою несколько монеток и растворился в мокрой, шуршащей зонтами и плащами толпе. В кармане лежал конверт… Москва вызывает его.

Значит, до свидания, Шанхай! Скорее всего, не до свидания, а прощай!.. Что бы там ни было, но скоро он сможет сбросить с себя, как опостылевшую одежду, свою постоянную напряженность и настороженность, снять уже, казалось, затвердевшую маску. Может быть, его оставят на работе в управлении? Или он вернется к научной деятельности? Нет… Неужели он полюбил эту свою профессию? Не подходит к ней слово «полюбил». Впрочем, летчик–испытатель, тоже каждый час идущий на смертельный риск, ведь любит свое дело…

Он снова посмотрел в окно. На улице стало еще сумрачнее. Все так же висела над городом пелена дождя. Он представил: вместо этой противной слякоти там скрипит снег, мороз горячит щеки, по улицам с гиком проносятся сани. А самое главное — там Катя!

Он попытался представить ее лицо. У него была превосходная память, к тому же обогащенная многолетним опытом конспирации. «Чтобы легче запомнить лица, разделяй их на три основных типа: круглые, квадратные, удлиненные. Затем…» Он научился запоминать нужные ему лица с первого раза — и, наверное, навсегда. Но вот Катино лицо, хотя больше всего им дорожил, запомнить не мог. Он представлял отдельно ее глаза: то веселые, блестящие, то затуманенные грустью. Ее губы. Ее темные, заплетенные в косу волосы. Ее гибкую, подвижную фигуру. И в то же время в целом представить не мог. По законам конспирации он не имел права хранить ее фотографии и ее письма — и не хранил их. Но и на фотографиях Катя была совсем не такой, как в жизни. Какое же у нее лицо? Круглое или удлиненное? Нет. Милое. И как хорошо, что он скоро его увидит!..

Рихард чиркнул шершавым колесиком зажигалки и поднес к узкому пламени листок.

2

Наташа прислушалась. Музыка! Массивная дверь была прикрыта неплотно, и из кабинета Берзина слышались четкие звуки шумановской токкаты. Хорошо! Наконец–то Павел Иванович отдыхает… Наташа уже привыкла: в редкие минуты отдыха, ближе к полуночи, он доставал пластинки, включал радиолу и, откинувшись в кресле, прикрыв ладонью глаза, слушал. Он любил только серьезную музыку.

Утром Наташа первой приезжала в управление, открывала уборщице кабинет начальника. И, пока та вытряхивала пепельницы и смахивала пыль с кресел и резных с гербами шкафов, она тоже включала радиолу. Ящик стола был заполнен пластинками доверху. В ярких глянцевых пакетах на разных языках. Близкие друзья Берзина, зная о его страсти, непременно привозили ему в подарок черные диски, когда возвращались из «спецкомандировок». Наташа сама недавно вернулась из такой командировки, затянувшейся без малого на два года. Но свой подарок добавила к коллекции Старика тайком. Уж очень большим начальником был он для нее, хотя с другими и про себя она тоже фамильярно и по–дружески называла его Стариком. Начальника все так называли. Может быть, потому, что он и на самом деле был старше их, и многие пришли сюда позже его, а вернее, многих он сюда и привел. А скорее всего потому, что был он хоть не старый, но седина густо посолила его темноволосую голову. С шестнадцати лет, с того дня, когда он был порот казачьими шомполами и в первый раз приговорен к расстрелу. А может, еще и потому, что в подполье, в царских тюремных казематах прошел он такую закалку огнем; в ВЧК и здесь накопил такой опыт, мера которых — совсем не годы жизни человека.

Когда Павел Иванович в 9.00 приходил в управление, Наташа уже сидела в приемной за секретарским столом с папками «К докладу», с пакетами, опечатанными оплывшим сургучом. И в большом и прохладном кабинете начальника молчаливые шторы, поглотившие последние аккорды музыки, не выдавали Наташиной вольности.

Но уже много дней музыка в кабинете Павла Ивановича не звучала. Сам Старик не выдвигал ящик с пластинками с того дня — она точно запомнила эту дату — 30 января, когда из Берлина поступило сообщение: президент Германии Гинденбург назначил новым канцлером Адольфа Гитлера.

Их небольшое здание в тихом московском переулке, которое они называли «шоколадным домиком», подобно метеорологической станции где–нибудь в центре Розы ветров, принимало на себя все удары бурь и гроз. Его волновали события, происходившие в мире — и у самых границ страны и за тысячи километров от ее рубежей. В этом доме события не только регистрировались. Здесь определялось, к каким последствиям они приведут. Не завтра или через месяц, а через год и даже десять лет… Прихода Гитлера к власти здесь ожидали, к нему готовились. И все же это событие взбудоражило всех. Наташа по взволнованным лицам своих товарищей, привыкших скрывать свои чувства, по учащенному ритму совещаний в кабинете Старика, по тому, что в управлении появились новые люди — с ромбами в петлицах, в скрипящих портупеях, поняла: наступают большие перемены в их работе.

Сообщения из Германии отодвинули на второй план все другие события — даже дальневосточные, столько лет державшие всех в напряжении. Старик требовал в любое время суток передавать ему шифровки из Берлина. Один за другим уезжали туда товарищи.

А в столовой, в Наташиной приемной, на утренних политинформациях — как в любом другом учреждении, как по всей стране — не прекращались споры, словесные схватки. Здесь, в правлении, знали об истинном положении дел в Германии лучше, чем где–либо. Но все равно не могли ответить: кто кого? Тревожные вести сменяли одна другую. Гитлер распустил рейхстаг и назначил новые выборы. Коммунистическая партия призвала рабочих к всеобщей забастовке и созданию народного фронта. Правые лидеры социал–демократов и профсоюзов ответили отказом. Гитлер объявил черный террор против компартии, запретил собрания и демонстрации рабочих. И, наконец, 27 февраля вечером запылал рейхстаг. За неделю до новых выборов, которые должны были, по расчетам нацистов, передать им всю полноту власти…

Из–за двери звучала музыка. На мгновение она смолкла. Зашипела игла. Потом запела скрипка. «Концерт Вивальди, — узнала Наташа. — Я привезла…»

Вошел начальник шифровальной службы.

— Павел Иванович у себя?

Старик требовал, чтобы все донесения немедленно показывали ему. Но сейчас Наташа медлила. Не хотелось обрывать мелодию. Не хотелось прерывать его отдых… Наташа сердито бросила:

— У себя!

Начальник шифровальной службы открыл дверь кабинета.

Павел Иванович не сидел, откинувшись в кресле и прикрыв ладонью глаза, он расхаживал по комнате вдоль шкафов, обхватив пятерней подбородок и поскрипывая пальцами по отросшей к ночи щетине. Она заметила на столе пустой графин. Значит, опять ему нездоровится. Каждое утро Наташа наливала ему в графин свежую воду. В книжном шкафу на полке стояла целая батарея лекарств. Старик не хотел, чтобы его товарищи знали, что их начальник нездоров. А старые раны ныли. И сказывался плохо залеченный туберкулез. К вечеру начинала болеть голова. Казачья пуля так и сидела в теменной кости… Наташа узнавала, как он себя чувствует, по этому графину — сколько из него отпито воды — и по его глазам. Когда ему было совсем плохо, глаза белели. Точно так же, как когда он был сердит. Сослуживцы так и спрашивали у секретаря: «Какие у Старика глаза?» И она отвечала: «Голубые. Иди» — или: «Белые. Лучше не суйся». Но держался он и в радости и в гневе одинаково: никогда не повышал голоса.

Старик остановил проигрыватель.

— Что у тебя?

Взял донесение, вслух прочитал:

— «Выезжаю. Буду второго. Рихард». Хорошо. Он вызвал Наташу.

— Забронируй на второе номер в «Гранд–отеле». А сейчас позови ко мне Оскара и Василия.

Он перехватил взгляд Наташи, усмехнулся и стал складывать пластинки в нижний ящик стола.

Через несколько минут Оскар и Василий, оживленно переговариваясь на ходу, прошли в кабинет Берзина. Из их разговора она уловила имя «Рихард».

«Рихард Зорге. Наш товарищ в Шанхае. Деятельный. От него всегда приходит большая почта, и Старик всегда просматривает ее с интересом…» Она стала припоминать, какой он из себя, этот Рихард Зорге. Кажется, она однажды видела его. Даже дважды видела. Да, еще до своей «спецкомандировки». Она сидела за этим столом, когда Зорге в первый раз пришел к Старику. Потом он пришел и во второй раз. Довольно высокий. С крепкой фигурой спортсмена. Прихрамывал на правую, да, на правую ногу. Волосы темные, слегка вьющиеся, а глаза светлые. Когда выходил из кабинета, лицо у него было строгое, а глаза сияли. Впрочем, почти все выходят от Старика с такими глазами. Умеет он зажигать людей. Наташа вспомнила о графине и с тревогой подумала: надолго они там? На часах уже было половина второго…

Павел Иванович все так же вышагивал по ковру вдоль шкафов и слушал. Василий сидел на стуле, откинувшись на спинку. Оскар сидел на подоконнике. Такие вольности в кабинете начальника могли позволить себе только они, самые близкие друзья Старика, его ученики и его помощники. Оба недавно вернулись из–за границы. Оскар — из Германии, Василий — с Дальнего Востока.

Говорил Оскар:

— Это невозможно. Опасность будет подстерегать его на каждом шагу. У него очень много знакомых. Среди коммунистов. Среди социал–демократов. Даже среди нынешних нацистов. Его еще не забыли и полицейские Зеверинга, а многие из них стали теперь штурмовиками. Я уверен, что в полицай–президиуме на него хранится целое досье. И первая случайная встреча…

— А я бы на его месте поехал! — вскочил со стула горячий Василий. — Без риска нет и разведки, без смелости нет и разведчика! Зато кто лучше его знает и язык, и обычаи, и нравы? Немного грима, побольше апломба — и успех обеспечен. Тем более, что эти вчерашние лавочники не такие уж умницы.

Павел Иванович, когда выверял особенно трудные задания, если была возможность, старался обсудить их именно с Оскаром и Василием. Рассудительный, чрезвычайно осторожный Оскар и горячий, темпераментный, готовый на самые отчаянные решения Василий как бы дополняли друг друга. Они были столь же разными и внешне: черноволосый, смуглый и худощавый, подвижный, как мальчишка, Василий и высокий, спокойноглазый Оскар, с мягкими, уже седыми волосами. Одно в них было общее — работа в военной разведке, а перед этим — годы революции и гражданской войны. Такие разные — и так одинаково надежные. На них Павел Иванович мог положиться так же, как на самого себя.

Сейчас он не был согласен ни с тем, ни с другим.

— Не возносись, — остановил он Василия. — Сегодняшние гитлеровцы не все вчерашние лавочники. Среди них — и позавчерашние контрразведчики Вильгельма, и вчерашние контрразведчики Штреземана, и сегодняшние гестаповцы рейха. Пусть враг даже дурак и тупица, но мы всегда должны строить расчет на то, что он чрезвычайно умен и изощрен, и побеждать его превосходством своего ума, своим мужеством, дерзостью и находчивостью.

— Вводная лекция, — проворчал Василий, снова усаживаясь.

— Значит, так давно слушал, что успел забыть. — Голос Павла Ивановича посуровел. — В нашей работе смелость, дерзание, риск должны сочетаться с величайшей осторожностью.

Оскар согласно закивал. Но Василий уступать не хотел.

— Риск — и осторожность! Диалектика! — сказал он.

— Да, диалектика, — нарочно не заметил насмешки в его голосе Старик. — Диалектика, которой мы должны овладеть в совершенстве. — Павел Иванович повернулся к Оскару. — И все же путь в Токио лежит для него через Берлин. И поехать он должен туда не под гримом и с фиктивным паспортом, а под своим настоящим именем.

— Под своим настоящим? — Тут уже настал черед удивиться Василию. — Невероятно!

Действительно, план, разработанный Павлом Ивановичем, казался невероятным. Но во многом от этой внешней невероятности его и зависел успех. У Старика был «собственный» враг: образ, составленный из самых сильных качеств всех тех противников, с которыми довелось Берзину за многие годы работы вступать в единоборство. Как шахматист высокого класса, умеющий играть одновременно с двух сторон доски, полностью сосредоточиваясь то на белых, то на черных фигурах, Старик разрабатывал свои операции. И после долгих поисков приходил к такому решению, которого собственный его враг разгадать не мог. В тот день, 30 января, когда чаша весов в Германии склонилась наконец в сторону Гитлера, он понял, что нужно подготовить новую долговременную разведывательную операцию. До прихода к власти немецких фашистов наиболее агрессивным государством по отношению к Советскому Союзу была Япония. Ныне в облике нацизма реальная опасность возникла на Западе. Уже теперь ясно, что внешнеполитические задачи гитлеровской Германии — антикоммунизм и война — и империалистической Японии — антикоммунизм и война — совпадают. Это делает их потенциальными и наиболее вероятными союзниками. Союзниками против кого? Прежде всего против СССР. И наши вооруженные силы должны точно знать, какая опасность грозит Республике Советов. Такова была идея операции. Но как ее осуществить?

Если Гитлер станет искать союза с Японией, наиболее информированным обо всех планах Берлина будет германское посольство в Токио. Значит, наш разведчик, хотя это и особенно трудно, должен оказаться именно там. В таком случае он будет в курсе не только планов гитлеровцев, но и планов японской военщины.

Кто осуществит эту операцию? Подобно режиссеру, Берзин искал исполнителей на эти — он понимал — невероятно трудные роли. Подобно драматургу, он и создавал их — роли не вообще, а предназначенные для конкретных людей. Главная роль — он уже определил — была предназначена Рихарду Зорге.

Берзин много лет, еще до того, как в 1929 году пригласил Зорге в разведку, наблюдал за ним, как обычно наблюдал за всеми своими будущими товарищами по работе. Зорге привлек его внимание прежде всего страстностью, с какой выступал он по острым политическим вопросам в своей партячейке, в немецком клубе, громя троцкистов. За этой страстностью Берзин чувствовал непоколебимую убежденность марксиста и глубокие знания. Эти качества в будущем разведчике для Старика были решающими. Но? кроме того, у Зорге был немалый опыт подпольной работы в Германии. Он знал несколько языков. Показал себя как талантливый, умеющий хладнокровно и логически мыслить публицист. Из его статей, появлявшихся в крупных московских журналах, Берзин видел, что Зорге серьезно разбирается в сложнейших проблемах мировой экономики и политики. Из него может получиться незаурядный ученый. Но для незаурядного разведчика этого еще недостаточно. Нужны специальные знания, их можно приобрести упорной учебой. А главное, нужны особые волевые качества. Их выверяют и закаляют в работе: солдат становится настоящим солдатом только в бою…

Зорге стал таким солдатом. Он блестяще справился с шанхайским заданием. Но эти полные напряжения и риска три года в тылу гоминдановцев — лишь подготовительный курс по сравнению с той работой, какую ему предстоит сделать теперь. Да, новая операция даже ближайшим помощникам Берзина кажется невыполнимой. И тем не менее она должна быть осуществлена!

— В Токио — это правильно, — согласился Оскар. — Но с каких это пор путь в Токио лежит через Берлин?

— Павел прав, — возразил Василий. — Без рекомендаций из Берлина Рихарду не пролезть в германское посольство в Токио. Немцы в Японии держатся обособленно.

— Наоборот, ему следует быть там тише воды, ниже травы, пусть явится туда как мелкая сошка, — не отступал Оскар.

— У тебя европейский кругозор, — не преминул упустить случая, чтобы съязвить, Василий. — В Японии в любом случае каждый иностранец, как в стеклянной банке. И тут лучше уж держаться с апломбом.

Берзин не вмешивался: Оскар — великий тактик, а Василий — дока в дальневосточных делах. Он только спросил:

— А в каком качестве ему лучше всего заявиться в Токио?

— Рихард — отличный журналист, а пресса имеет доступ туда, куда простому смертному попасть и не снится, — начал развивать свою мысль Василий. — Но журналистам в Токио должно быть известно имя своего собрата по перу. Рихард же писал из Китая во франкфуртский «Социологише магазин» корреспонденции под своим собственным именем. Да, загвоздка…

— Напротив. Поэтому–то ему и надо поехать в Токио под своим собственным именем. И журналистский корпус примет его как своего, так ведь? — Теперь Берзин обращался к Оскару.

— Резонно. Но без личной явки Рихарда в редакцию ни одна немецкая газета своего удостоверения ему не предоставит. К тому же сейчас любое разрешение должно исходить от нацистского комиссара, прикрепленного к каждой редакции. Значит, Зорге должен приехать в Германию. А в Германию ему приезжать нельзя: я уже говорил, что многие знают Зорге как коммуниста. Вот в этом–то и невероятность всего столь блестящего плана, — ”завершил логическое построение Оскар.

— Нет, именно в этом его и успех! — наконец–то раскрыл карты Старик. — На этой кажущейся невероятности и построен весь замысел. Поставьте себя на место самого отъявленного гестаповца, самого хитроумного контрразведчика. Разве сможет он предположить, что сейчас, в дни наивысшего разгула фашистского террора, прямо к нему в лапы заявляется известный коммунист, да еще требует направления на работу за границей? Да, в полицай–президиуме лежит досье на Рихарда. Но сейчас гитлеровцам недосуг копаться в архивах: им достаточно дел на улицах, в рабочих районах. Именно сейчас, а не через год или даже через полгода. Конечно, риск есть. Но не столь большой.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Василий. — А в случае чего Рихард сумеет выкрутиться.

— Только надо, чтобы он получше вызубрил эту нацистскую фразеологию, эту мерзкую «Майн кампф» и модную у них сейчас брошюру «Родословная как доказательство арийского происхождения», — хмуро добавил Оскар.

— Все это пусть подготовят твои сотрудники.

Старик прошелся от стены к стене, остановился около Оскара.

— А самому тебе придется вернуться в Берлин, устроить для Рихарда рекомендательные письма в газеты. Организовать ему явки. И постараться уберечь его от опасностей.

— Слушаюсь!

— Ты же, Василий, возьмешь на себя всю подготовку операции в Токио. В помощь Рихарду мы пошлем Бранко Вукелича и радиста Бернхарда. Надо подумать и о том молодом художнике.

— О Мияги? Хорошо.

— Да. Его подготовкой займешься тоже ты. Теперь осталось последнее. Надо зашифровать операцию.

Павел Иванович задумался. Подошел к столу, остро отточенным карандашом что–то написал на листе.

— Как там у японцев? «Банзай»? А наша операция будет называться «Рамзай». «Р» и «З» — Рихард Зорге…

3

Он шел по Москве. Все было так, как он представлял себе там, в шанхайской гостинице. Громыхали и лязгали трамваи. Только снег не скрипел под подошвами, а пружинил и пушисто сеялся сверху, забирался за воротник. Снег уже был мягкий, мартовский. Рихард поскользнулся на накатанной ребятней, ледяной дорожке, чуть не упал, нелепо замахал руками. Парочка на скамейке засмеялась. Он сам засмеялся. Тут же, словно со стороны, зарегистрировал: дал волю чувствам. И с легкостью, с радостью подумал: теперь не надо сдерживать и контролировать свои чувства, теперь он может быть самим собой — и какое это наслаждение!

Было уже поздно. Улицы тонули в темноте. Редкие фонари желтыми пунктирами обозначали тротуары. Большинство окон в громадах домов было уже погашено. Может быть, не следует так поздно приходить? И что его ждет там? Что могло произойти за эти целых три года безмолвия? Все, что угодно. Все самое невероятное. Но сейчас его переполняла такая радость, что он отгонял недобрые мысли и убыстрял шаг.

Свернул с бульвара на улицу, прошел несколько кварталов, безошибочно, не обращая внимания на приметы, определил: вот он, Нижне–Кисловский переулок. У старого краснокирпичного дома перевел дыхание. Спустился по выщербленным ступеням в полуподвал, нащупал в темноте кнопку звонка.

«Я волнуюсь! — со стороны отметил он. — Я еще мог) волноваться?»

Услышал, как из глубины квартиры приближаются шаги. Тапочки без задников шлепают по полу. Пауза. Одна тапочка, наверное, соскочила с ноги. И снова: шлеп, шлеп… Звякнула цепочка. Громыхнул засов. Щелкнул ключ. Не боится открывать. Может быть, кто–то еще есть в доме?..

Дверь распахнулась.

На пороге стояла Катя. В бумазейном халате. В пуховом платке, наброшенном на плечи. Она вглядывалась в темноту.

— Кто?

Он шагнул на свет.

— Рихард!

Она рванулась к нему, уткнулась венцом косы в его лицо. Но сразу же отстранилась. Подняла на него заблестевшие глаза.