Скандал столетия

Журналисты называли Каракас главным рынком Южной Америки, но не ссылались на конкретные факты. Но вот один популярный журнал недавно сумел связать случай Рабана с историей некой молодой женщины, похищенной в Париже и проданной в Венесуэлу. По сведениям источника, ее пригласили работать официанткой в баре. Она, однако, наотрез отказалась «быть с клиентами поласковей». И в наказание была отправлена за 800 км от Каракаса, на удаленную ферму в глуши. С помощью двух французских исследователей, по чистой случайности оказавшихся там, ей удалось выбраться оттуда. Но сколько таких случаев можно прямо сейчас насчитать в Венесуэле?

12 января 1957 года, «Элит», Каракас

«Я еду в Венгрию»

20 августа Янош Кадар – председатель совета министров Венгрии – появился на публике по случаю годовщины конституции, на стадионе в Уйпеште, в 132 км от венгерской столицы. Послушать его выступление собрались шесть тысяч крестьян. На той же трибуне, что и Кадар, сидел и я – член первой после октябрьских событий делегации западных наблюдателей.

Десять месяцев Будапешт был закрытым городом. 6 ноября 1956 года с его аэродрома взлетел последний самолет – австрийский двухмоторный, – арендованный журналом «Матч» для эвакуации своего спецкора Жана-Пьера Педраццини, который был смертельно ранен в уличном бою. Запретная Венгрия стала доступна для нас лишь десять месяцев спустя – в преддверии Московского фестиваля его подготовительный комитет добился от венгерского правительства приглашения 18 наблюдателей. Среди них было два архитектора, немецкий адвокат, норвежский чемпион мира по шахматам и, кроме меня, еще один журналист – бельгиец Морис Майер, рыжеусый, чертовски симпатичный любитель пива и глупых анекдотов, начавший свою карьеру еще на гражданской войне в Испании и раненный в Льеже во время германской оккупации. Я не был раньше знаком ни с кем из них. После того как венгерские пограничники три часа изучали наши документы, переводчик собрал нас в вагоне-ресторане, представился и произнес краткий приветственный спич. Затем огласил программу на ближайшие две недели – музеи, обеды в молодежных организациях, спортивные соревнования и неделя отдыха на озере Балатон.

Морис Майер от имени всей делегации поблагодарил хозяев, но дал понять, что туристические досуги интересуют нас очень мало. Нам нужно совсем другое, а именно: понять, что происходит в Венгрии, по-настоящему, без политических мистификаций, составить собственное представление о нынешней ситуации в стране. Переводчик ответил, что правительство сделает все возможное, чтобы мы остались довольны. Это было 4 августа, в три часа дня. А в половине одиннадцатого мы прибыли на пустынный будапештский вокзал, где нас ожидала группа энергичных мужчин, сопровождавших нас все пятнадцать дней и делавших все возможное, чтобы мы так и не сумели понять, что же все-таки происходит в стране.

Мы еще не успели выгрузить наш багаж, как один из них – он представился переводчиком – вытащил список с указанием наших фамилий и гражданства и произвел перекличку, живо напомнившую мне школьные годы. Потом нас пригласили занять места в автобусе. Две вещи привлекли мое внимание: количество наших сопровождающих (их было одиннадцать – на нашу-то небольшую делегацию) и то, что все они представлялись переводчиками, хотя большинство не говорили ни на каком языке, кроме родного мадьярского. Мы прошлись по городу, по темным безлюдным улицам, будто опечаленным дождем. И вскоре оказались в отеле «Свобода» – одном из лучших в Будапеште – за банкетным столом во всю ширину зала. Ножом и вилкой, как оказалось, умели пользоваться не все присутствующие. Обеденный зал с зеркалами, люстрами и мебелью, обитой красным плюшем, был сделан из современных материалов, но явно стилизован «под старину».

За ужином растрепанный человек с неким романтическим пренебрежением во взоре произнес речь, которую синхронно переводили на три языка. Вслед за кратким и абсолютно корректным приветствием по случаю нашего появления в Венгрии пошли конкретные инструкции. Нам рекомендовалось не выходить на улицу, всегда носить при себе паспорт, не разговаривать с незнакомыми людьми, оставлять ключ у портье, покидая отель, и помнить, что «в Будапеште объявлено военное положение, а потому фотографировать здесь запрещено». В этот миг возникли еще семь переводчиков. Все они бесцельно двигались вокруг стола, очень тихо переговаривались между собой по-венгерски и были чем-то встревожены, как мне показалось. Да и не мне одному. Через полминуты Морис Майер наклонился к моему уху и шепнул: «Они же умирают со страху».

Перед тем как мы разошлись по номерам, у нас забрали паспорта. Утомленный долгой дорогой, я не мог заснуть, чувствовал себя не в своей тарелке и попытался увидеть из окна моего номера ночную жизнь города. Серые дома на проспекте Ракоши казались необитаемыми. Вполнакала горевшие уличные фонари, мокнущая под дождем пустынная улица, скрежещущий трамвай, который разбрасывал из-под дуги голубые искры, – все это лишь усиливало тягостную атмосферу. Уже ложась в постель, я заметил на стенах номера следы пуль. И мне долго не давала заснуть мысль, что из этой пропахшей дезинфекцией, прячущейся за желтыми гардинами комнаты со старой мебелью в октябре вели огонь. Так окончилась моя первая ночь в Будапеште.

Очереди за лотерейными билетами длиннее, чем за хлебом

Утром город казался уже не таким печальным. В намерении обмануть бдительность переводчиков, которые должны были явиться не раньше десяти, я сунул ключи в карман и спустился по лестнице, а не на лифте. Потому что он располагался прямо напротив стойки портье, и выбраться из отеля незаметно не удалось бы. Застекленная вертящаяся дверь выводила прямо на проспект Ракоши. Не только отель, но и все здания по проспекту – от украшенного цветами вокзала до берега Дуная – были в лесах. Очень непривычное впечатление производит оживленная торговая улица, сплошь покрытая деревянными скелетами. Непривычное, но мимолетное, потому что я не сделал и двух шагов от гостиницы, как кто-то взял меня за плечо. Это был один из переводчиков. И держа по-дружески крепко, привел меня обратно в отель.

Все прочие члены делегации спустились, как и ожидалось, в десять. Последним появился Морис Майер. Он вошел в ресторан в элегантном спортивном пиджаке, раскинув руки, как для объятия, и распевая гимн демократической молодежи. С преувеличенной сердечностью он переобнимал одного за другим всех переводчиков, отвечавших ему радостно, но растерянно. Потом уселся рядом со мной, заткнул за воротник салфетку и толкнул меня коленом под столом.

– Я еще вчера понял, – пробормотал он сквозь зубы. – Они все с оружием.

С этой минуты мы поняли, куда влипли. Наши ангелы-хранители сопровождали нас в музеи, к памятникам старины, на официальные приемы, бдительно следя, чтобы мы не общались с людьми на улице. Однажды – это было на четвертый день нашего пребывания в Будапеште – мы отправились смотреть прекрасную панораму города, открывающуюся с Башни Рыбаков. Там поблизости стоит старинная церковь, некогда превращенная турками в мечеть и до сих пор украшенная арабесками. Мы, несколько делегатов, отделились от основной группы и вошли внутрь – в огромный запущенный неф с маленькими окошками под самым куполом, из которых лились потоки желтого летнего света. На одной из передних скамеек сидела в глубоком раздумье старушка в черном и ела хлеб с копченой колбасой. Два переводчика появились в церкви миг спустя. Они издали молча следили за нами, но старушку выставили.

На пятый день ситуация стала невыносимой. Мы были сыты по горло старинными зданиями, намозолили себе глаза реликвиями и не могли больше ощущать, что город и люди, стоящие в очереди за хлебом или на трамвайной остановке, недостижимы для нас и проплывают мимо за автобусными стеклами. Решение я принял после завтрака. Попросил у портье ключ от номера, предупредил, что очень устал и буду спать до вечера, потом поднялся на лифте, а спустился по лестнице.

Сел в первый попавшийся трамвай. Он был набит битком, и скученные в вагоне люди смотрели на меня как на пришельца с другой планеты, и в глазах у них не было ни любопытства, ни удивления, а одно лишь отчужденное недоверие. Рядом со мной пожилая дама в ветхой шляпке с искусственными вишенками читала том Джека Лондона на венгерском. Я обратился к ней по-английски, потом по-французски, но она даже не взглянула на меня. Протиснувшись к дверям, она сошла на первой же остановке, и мне показалось: не на своей – раньше, чем ей было нужно. Должно быть, боялась и она.

Кондуктор что-то сказал мне по-венгерски. Я показал, что не понимаю, и в свою очередь спросил, не говорит ли он по-немецки. Это был тучный старик с носом, какие бывают у любителей пива, в очках, перетянутых проволокой. Когда я сказал, что говорю по-английски, он несколько раз повторил невнятную для меня фразу. И похоже, потерял надежду объясниться. На конечной остановке, когда я уже вылезал, он протянул мне листок бумаги с надписью по-английски: «Боже, храни Венгрию».

Минул уже почти год после тех событий, что всколыхнули весь мир, но Будапешт словно бы не оправился от них. На обширных пространствах до сих пор не были восстановлены трамвайные пути. Плохо одетые люди с печально-сосредоточенными лицами стоят в бесконечных очередях за предметами первой необходимости. Разрушенные и разграбленные магазины все еще не приведены в божеский вид.

Западные газеты желчно расписывали ужасы, творящиеся в Будапеште, но я не верил, что ущерб столь велик. Очень немногие здания в центральной части города не пострадали. Потом я узнал, что засевшие там горожане четверо суток отбивали атаки русских танков. Советские войска – 80 000 человек, получивших приказ подавить восстание, – применяли простую и эффективную тактику: ставили танки перед фасадами и разрушали их огнем. Но им оказывали героическое сопротивление. Дети выбирались на улицу, вскакивали на броню и швыряли в открытые люки бутылки с зажигательной смесью. По официальным данным, за эти четыре дня были убиты пять и ранены двадцать тысяч человек, однако масштаб разрушений заставляет думать, что количество жертв многократно превосходит эти цифры. Советский Союз число своих потерь не назвал.

Рассвет 5 ноября занялся над растерзанным городом. Страна в буквальном смысле провела пять месяцев в параличе. Горожане выживали благодаря продовольствию, которое эшелонами приходило из СССР и стран «народной демократии». Сейчас «хвосты» стали не такими длинными, начинают открываться магазины, но население Будапешта еще переживает последствия катастрофы. У лотерейных киосков – лотереи обеспечивают немалый доход режиму Кадара – и у ломбардов – здесь они принадлежат государству – выстраиваются очереди длиннее, чем за хлебом. Один правительственный чиновник сказал мне, что вообще-то лотереи при социализме – явление недопустимое. «Но пока нам приходится смириться с этим. Лотерея каждую субботу решает нашу проблему». То же самое – и с ломбардами. Перед входом в один из них я видел женщину с детской коляской, заполненной кухонной утварью.

Повсюду – и у населения, и в правительстве – чувствуются недоверие и страх. Есть довольно много венгров, живших до 1948 года за границей: они и их дети говорят на всех языках мира. Однако с иностранцами разговаривать не станут. Они думают, что если сейчас в Будапешт и занесет иностранца, то наверняка – по приглашению властей, а потому с ним лучше не откровенничать. Повсюду – на улицах, в кафе, в тихих парках на острове Маргарита – люди опасаются власти и тех, кого она зовет в гости.

Власти же, в свою очередь, чувствуют, что несогласие осталось в народе. На фасадах и стенах появляются крупные надписи: «Скрытый контрреволюционер; бойтесь власти народа». Другие обвиняют Имре Надя в октябрьской катастрофе. Это, можно сказать, официально принятая навязчивая идея. Покуда Имре Надь пребывает в Румынии, куда попал не по своей воле, правительство Кадара пишет лозунги на стенах, печатает листовки и организует манифестации против него. Но все, с кем мне удалось поговорить – рабочие, служащие, студенты и даже кое-кто из коммунистов, – ждут возвращения Надя. К концу дня, после долгого блуждания по всему городу, я оказался на берегу Дуная, перед взорванным немцами мостом Елизаветы. Там высилась статуя поэта Петефи, отделенная от университета небольшой площадью в цветах. Десять месяцев назад – 28 октября – группа студентов пересекла площадь, требуя, чтобы советские войска были выведены. Один из них вскарабкался на постамент с национальным флагом и произнес двухчасовую речь. А когда спустился, весь проспект был запружен жителями Будапешта, под деревьями, с которых близкая осень уже стрясла листву, распевавшими гимн на слова Петефи. С этого и началось восстание.

В километре от острова Маргариты, вниз по реке, расположены густо заселенные рабочие кварталы, где в страшной скученности живут и умирают пролетарии Будапешта. Там, в тесных, дымных, душных кафешках и барах посетители перемежают огромными порциями пива неумолчную пулеметную трескотню, которая называется разговором на венгерском языке. 28 октября они занимались тем же самым, когда разнеслась весть, что студенты подняли мятеж. И тогда они отставили кружки, поднялись по берегу Дуная до маленькой площади и присоединились к восставшим. Вечером я обошел эти бары и убедился, что, несмотря на чрезвычайное положение, советское вторжение и на видимость спокойствия, установившегося в стране, мятежный дух жив. Когда я входил в бар, пулеметное тарахтение сменялось глухим ропотом. Никто не хотел говорить. Но когда люди молчат, надо зайти в сортир – там узнаешь, что они думают. И я нашел там то, что искал: на стенах среди порнографической классики, одинаковой во всех странах мира, красовались надписи с именем Кадара, исполненные анонимного, но чрезвычайно многозначительного протеста. Эти надписи красноречиво и достоверно свидетельствуют об особенностях текущего момента: «Кадар – убийца народа», «Кадар – предатель», «Кадар – цепной пес русских».

15 ноября 1957 года, «Моменто», Каракас

Самый знаменитый день в году

1957 год в международной жизни начался не первого января. А девятого, в среду, в шесть вечера, в Лондоне. В этот час британский премьер-министр, чудо-ребенок мировой политики, самый элегантный человек на свете сэр Энтони Иден открыл дверь своей резиденции на Даунинг-стрит, 10, в последний раз в своем прежнем качестве. На нем было черное пальто с плюшевым воротником, в руке – цилиндр, надеваемый по торжественным случаям. Энтони Иден только что вернулся с бурного заседания кабинета министров, которое стало для него опять же последним – в его должности и его политической карьере. В тот день в течение двух часов сэр Иден совершил больше важных поступков, чем может позволить себе человек его масштаба, его статуса, его образования за столь ничтожный срок: он прервал отношения с министрами, в последний раз посетил королеву Елизавету, попросил и получил отставку, собрал чемоданы, освободил резиденцию и удалился в частную жизнь.

У сэра Энтони Идена, как ни у кого другого, понятие «Даунинг-стрит, 10» было прочерчено по линиям руки, запечатлено в душе. Тридцать лет кряду он завораживал гостей всех европейских салонов, министерства иностранных дел всей планеты и играл очень заметную роль в самых значительных событиях мировой политики. Он слыл образцом элегантности физической и нравственной, имел репутацию человека с неколебимыми нравственными принципами, политически отважного – и все это скрывало от широкой публики его слабохарактерность, капризную вздорность, распущенность и тенденцию к нерешительности, которая в иных обстоятельствах могла привести к скоропалительности решений: к склонности принимать их слишком поспешно, слишком радикально, вопреки мнению коллег, на свой страх и риск. Три месяца назад – 2 ноября 1956 года – сэр Энтони Иден, получив тайное предложение Франции занять Суэцкий канал, так долго колебался, что когда принял наконец решение, то принял его – да! – слишком поспешно, слишком радикально, вопреки мнению большинства министров и архиепископа Кентерберийского, прессы и даже народа, устроившего самую крупную манифестацию протеста, какую видала когда-либо в этом веке Трафальгарская площадь. Как следствие этого решения (торопливого и принятого в одиночку) пришлось в эти два невеселых часа 9 января – и на этот раз с одобрения своих министров и огромного большинства британских граждан – совершить самый судьбоносный поступок в своей жизни: подать и уйти в отставку.

В тот же самый вечер, когда сэр Энтони Иден в сопровождении супруги, леди Клариссы, племянницы Уинстона Черчилля, вылезал из длинного черного автомобиля у своего особняка в одном из лондонских предместий, некто, не уступающий ему ни ростом, ни элегантностью, перешел из дома № 11 по Даунинг-стрит в дом № 10. Новому премьер-министру Гарольду Макмиллану потребовалось пройти всего пятнадцать метров, чтобы приняться за сложные дела Британской империи.

Эта новость, торпедой взорвавшаяся на первых полосах всей мировой прессы, тем не менее показалась лишь бессмысленным шумом четырехтысячной толпе, которая несколько часов спустя собралась на другом берегу Атлантического океана, перед небольшой протестантской церковью в Лос-Анджелесе, чтобы проводить в последний путь Хамфри Богарта – тот скончался от рака пищевода в воскресенье 6 января. «Поверьте, – сказал он как-то раз, – у меня больше поклонников от восьми до шестидесяти лет, чем у кого бы то ни было в этой стране, и потому я получаю по 200 000 долларов за картину». За несколько часов до смерти самый обожаемый голливудский гангстер сказал старому другу Фрэнку Синатре: «За исключением банковского счета, все плохо».

Великий актер был третьим заметным человеком, скончавшимся в январе: в этом же месяце не стало чилийской поэтессы Габриэлы Мистраль и итальянского дирижера Артуро Тосканини – одного из самых знаменитых и, кроме того, самых богатых людей в истории музыки. Тем временем польский народ бросал бюллетени в урны, выражая поддержку Владиславу Гомулке, а французские автомобилисты выстраивались в очереди на заправках. Суэцкая авантюра в душах французов оставила жгучее разочарование, а страну – без бензина. Из-за хаоса, вызванного нехваткой горючего, вовремя и строго по расписанию прибыли 23 января только 3,025 кг Каролины Луизы Маргариты, принцессы Монако, дочери Ренье III и Грейс Келли.

В феврале пропала новость года

Лондонская молодежь за месяц раскупила миллион дисков «Rock Аround the Сlock» – после «Третьего человека» это мировой рекорд. Королева Елизавета села в самолет и отправилась в Лиссабон. Мотивы встречи со скромным патерналистом-президентом Португалии Оливейрой Салазаром столь загадочны, что все решили: королеве просто был нужен предлог, чтобы повидаться с мужем, герцогом Филиппом Эдинбургским, вот уже четыре месяца бороздящим на яхте последние моря Британской империи в чисто мужском обществе. Вся неделя была полна новостями, тайный смысл которых не поддавался расшифровке, несбывшимися прогнозами, погибшими надеждами журналистов, уповавшими на то, что произойдет наконец главное событие года в сфере чувств – разрыв королевы Елизаветы и принца Филиппа. В лиссабонском аэропорту – чистеньком и извилистом, как лабирин, – куда Филипп прибыл с пятиминутным опозданием – поскольку, во-первых, не англичанин, а грек, а во-вторых, потому что перед поцелуем с женой должен был сбрить бороду – долгожданного события не произошло, а ведь в 1957 году это могло бы стать самой ошеломительной новостью. Могло бы, да не стало.

Зато в том же самом феврале Брижит Бардо на карнавале в Мюнхене опустила линию декольте до пределов невероятных, а французский премьер-министр Ги Молле пересек Атлантику, чтобы после суэцкого позора наладить отношения с Америкой, Москва же преподнесла первый сюрприз, на которые столь богат будет этот самый эффективный, хлопотный и обескураживающий год Советского Союза. Сюрпризом («Правда» сообщила об этом вскользь как о событии незначительном) стала отставка шестого министра иностранных дел Дмитрия Шепилова и замена его на Андрея Громыко, нового вундеркинда мировой дипломатии.

Шепилов, некогда главный редактор «Правды», стал главой внешнеполитического ведомства в июне 1956 года и побил рекорд краткосрочности пребывания на этом посту: все его предшественники занимали его в среднем по восемь лет, а он – восемь месяцев. Западные аналитики, отчаявшись разгадать мудреные комбинации кремлевских политических шахмат, имеют основания предполагать, что его преемник Громыко продержится восемь дней.

В 8:33 утра – туманного и холодного утра, свойственного нерешительной вашингтонской весне, – Ричард Никсон, вице-президент Соединенных Штатов, отправился в 17-дневное путешествие по странам Африки. Так начался март, третий месяц года, месяц поездок. Несколько дней назад госсекретарь США Фостер Даллес, в три этапа покрыв 15 000 километров, отделяющие Австралию от Нью-Йорка, завершил свои турне по миру: находясь в этой должности, Даллес накрутил 380 000 км, что равно 16 кругосветным путешествиям. А его президент Эйзенхауэр на этой неделе отправился на борту крейсера «Канберра» на Бермуды, идиллическое британское владение, для встречи со своим британским же коллегой Гарольдом Макмилланом, который совершит прыжок через Атлантику, чтобы попробовать уладить все то, что разладилось при его предшественнике Идене.

Премьер-министр Израиля Голда Меир приняла участие в этом массовом забеге против часовой стрелки, вылетев из Тель-Авива в Вашингтон, где собирается напомнить Фостеру Даллесу, что пора бы уж начать выполнять американские обещания – «гарантировать, что зона Газы не будет вновь оккупирована египетскими войсками и что США не допустят, чтобы вновь был закрыт Аляскинский пролив». Во всей этой чехарде путешествий по миру, прилетов и отлетов президент Филиппин Магсайсай взошел на борт нового и исправного самолета С-47, который через несколько часов рухнул на землю, объятый пламенем. Эта катастрофа – никто не может сказать точно, не была ли она подстроена – единственное событие за месяц, где всего лишь из-за отказа двигателей история человечества могла бы двинуться вспять (или вправо). Филиппинский политик Нестор Мато, находившийся в том же самолете и чудом спасшийся, сообщил, что несчастье произошло из-за сильного взрыва на борту лайнера. Покуда спасательные экспедиции безуспешно искали тело президента, а в политических кругах западных стран твердили о коммунистическом заговоре, президент Эйзенхауэр, сложив чемоданы для полета в Нассау, снял пиджак у открытого окна и простудился. А Никсон в истоме африканской весны перемалывал крепкими зубами зернышки диких злаков, доказывая этим симпатию своей страны к лоснящимся, украшенным перьями гражданам Уганды.

Педро Инфанте уходит. Батиста остается

Эта, как сказал поэт, охота к перемене мест, так не вовремя обуявшая политиков, имеет целью как-то урегулировать последствия суэцкой авантюры, которая и спустя четыре месяца после своего бесславного завершения продолжает доставлять Западу головную боль, хотя Египет и Израиль разъединены войсками ООН, а со дна канала уже начали поднимать суда, затопленные в ноябре по приказу Насера. На самом деле, если вице-президент США Никсон взял на себя труд слетать в Африку и там отведать множество диковинных яств и напитков, которыми потчевали его первобытные монархи Черного континента, то уж подавно не упустил возможности принять в Марокко из рук киногеничного Мулая Хасана мятный чай – одну из трех основ арабского мира. Гарольд Макмиллан в свой черед пытался убедить президента Эйзенхауэра, что не стоит целиком вверять ООН решение восточных проблем. Президент выслушал его очень внимательно, невзирая на простуду и несмотря на то, что – по причинам, так и необъясненным службой протокола – уши у него были заткнуты ватой.

Совсем невдалеке от места встречи, на Кубе, президент Батиста потерял сон из-за нарушений общественного порядка в восточной провинции, где на ежегодном балу зазвучала музыка, менее чем за три месяца отравившая молодежь всего мира: от Парижа до Токио, от Лондона до Буэнос-Айреса, – и допустил первую свою оплошность: запретил показывать рок-н-ролл по столичному телевидению. «Поскольку речь идет, – говорилось в постановлении, – о танце аморальном и упадочническом, под музыку которого выполняются странные телодвижения, оскорбляющие добропорядочность и нравственность». По странному совпадению, на той же неделе во время вечеринки на Палм-Бич шведская актриса Анита Экберг и ее муж Энтони Стил нанесли оскорбление действием кубинскому скульптору Йозефу Доброни, поскольку тот изваял «ню», моделью для которой, как утверждают, служила Анита Экберг. Отстаивая мораль и добропорядочность, та и поколотила скульптора. Другая шведская актриса, Ингрид Бергман, тоже фигурировала на этой неделе в хронике мировых событий – ей был вручен «Оскар» за исполнение роли Анастасии. Этот факт был истолкован как примирение актрисы с американской публикой, которая в течение восьми лет подвергала ее остракизму за брак с итальянским режиссером Роберто Росселини.

Полярный исследователь Ричард Бирд скончался за несколько дней до французского политика Эдуарда Эррио. Франции, захлопотавшейся с алжирской войной и подготовкой к визиту королевы Елизаветы, едва хватило времени на 24-часовой траур.

Молодой кубинский адвокат, который однажды в Мексике истратил последние двадцать долларов на издание некой речи, высадился на Кубе вместе с группой единомышленников – противников президента Батисты. Адвоката этого зовут Фиделем Кастро, и в стратегии он разбирается лучше, чем в кодексах и уложениях. Президент Батиста, которому никак не удается объяснить толком, почему его войска не могут вышвырнуть Фиделя Кастро с острова, произносит взволнованные речи, пытаясь убедить, что «на фронте без перемен», однако факт остается фактом: спокойствие не воцарилось и в апреле. Враги правительства появлялись повсюду – в Гаване, в доме 3215 по Кальсада-де-Пуэнтес-Грандес обнаружили целый склад современного оружия, на востоке страны есть серьезные признаки, что население поддерживает сторонников Кастро – так же, как в Майами, в Мехико и во всех ключевых пунктах мятежного карибского пояса. Однако общественное мнение этого крошечного и чреватого конфликтами уголка Земли, никогда не остававшегося безразличным к политическим интригам, позабыло о кубинских проблемах и содрогнулось от известия о том, что в авиакатастрофе погиб мексиканский певец Педро Инфанте.

Скандал столетия исчерпан. Результат нулевой

В 11 000 км от того места, где разбился самолет, в котором находился поп-идол, долгая и сложная драма обретала явственные черты фарса: слушавшееся в Венеции дело Монтези с полным комплектом обвиняемых и свидетелей, судей и адвокатов, репортеров и простых зевак, в гондолах направлявшихся на заседания, растаяло и растворилось в бессмысленных словопрениях.

Меж тем парижане, бросая вызов последним ветрам холодной весны, в порыве монархического восторга вышли на улицу приветствовать королеву Елизавету Английскую, которая перелетела Ла-Манш на личном «Вайкаунте», чтобы по-французски сказать президенту Коти, что их страны после общего провала под Суэцем близки, сплочены и едины как никогда. Французы, любящие королеву почти так же сильно, как президента Коти, хоть и утверждают обратное, давно уже не подвергали себя унизительному четырехчасовому стоянию на улице за полицейским оцеплением. Но теперь они на это решились, и приветственные возгласы почти на трое суток заставили их позабыть о сильнейшем экономическом кризисе, с которым премьер-министр Ги Молле безуспешно пытался справиться как раз в ту минуту, когда английская королева сходила с трапа самолета, где оставила зонтик.

И когда открытый автомобиль королевы ехал по Елисейским Полям, люди на улицах испытывали тайный ужас, о котором не решались даже намекнуть друг другу – боялись, что алжирские мятежники, проникшие во все щели, у себя дома вступающие в бой с парашютистами, а в Париже играющие в прятки с полицией, бросят бомбу в королевский лимузин. И это стало бы самым ярким эпизодом той безымянной и почти подпольной войны, которая идет уже три года, а в нынешнем, 1957-м, снова не получит завершения и решения, столь нетерпеливо ожидаемых всем миром.

Граждане Боготы свергают Рохаса

Наши столичные жители – многие в пижамах – 10 мая в четыре утра вышли на улицы отпраздновать падение генерала Густаво Рохаса Пинильи, правившего страной с 13 июня 1953 года. Три предшествующие дня – с 7 мая – страна была практически парализована протестными акциями, которые начались в ответ на президентский маневр: Рохас хотел созвать Национальное собрание и переизбраться на новый срок. Семьдесят два часа были закрыты двери банков, магазинов, промышленных предприятий в знак пассивного сопротивления, поддержанного всеми силами страны. Когда же 10 мая в четыре утра жители Богогы вышли на улицы, ликуя по случаю падения Рохаса, который находился в своем дворце «Сан-Карлос» вместе с вернейшими из своих приверженцев и, наверно, спрашивал их, что же творится в городе. На самом деле Рохас Пинилья, улетевший в Испанию с 216 чемоданами, отрекся лишь четыре часа спустя – в восемь утра. В тот же день пало и правительство Ги Молле, продержавшееся пятнадцать месяцев – дольше, чем любое другое со времен Пуанкаре. Хотя французский премьер указывал на «экономические причины», политические обозреватели знали, что истинная причина кроется в алжирской войне, обескровившей экономику и приведшей к двум кризисам 1957 года.

В Риме в память об актере Джеймсе Дине, погибшем в прошлом году в автокатастрофе, возник клуб подростков, гонявших на машинах без тормозов со скоростью 120 км/ч даже после того, как в мае полиция по просьбе родителей закрыла его. Никто из членов клуба ни разу не попадал даже в легкую аварию, меж тем как французская писательница Франсуаза Саган, которую бесит, когда ее называют «Джеймсом Дином от литературы», разбилась на автомобиле в окрестностях Парижа. Целую неделю 22-летняя писательница, сорок месяцев назад шокировавшая добропорядочных обывателей своим первым романом «Здравствуй, грусть», находилась между жизнью и смертью. Когда же месяц спустя он выписалась из больницы, уже печаталась ее новая книга – «Через месяц, через год». Она стала бестселлером: первое издание разошлось еще до падения нового кабинета министров во главе с Буржем Монури. В эти две недели события нарастали так стремительно, что многие поклонники Джеймса Дина решили пойти в парикмахерскую и без пересадки перейти в стан бритоголовых подражателей Юла Бриннера.

Лучшая шутка Мао

Однажды утром, в июне, у ворот посольства США на Формозе[7] появилась ничем не примечательная женщина по имени Лю Ши-Жан. В руке она держала написанное по-английски и по-китайски письмо, где сержант американской армии Роберт Рейнольдс объявлялся убийцей, а жителей острова призывали к протесту против решения трибунала признать его невиновным. За несколько недель до этого жена Рейнольдса, которого Лю Ши-Жан обвинила в убийстве, принимала душ в своем доме в Тайбэе. Внезапно она подняла крик, поскольку, по ее словам, какой-то мужчина подсматривал за ней через окно. Сержант, читавший газету в гостиной, выскочил во двор с револьвером, чтобы, как он заявил, «задержать злоумышленника до прихода полиции». Наутро в саду был обнаружен труп, изрешеченный пулями из револьвера Рейнольдса. Убитым оказался муж Лю Ши-Жан. Военный суд в составе трех сержантов и трех полковников рассмотрел дело и вынес вердикт: «Законная самооборона».

Демонстрации и митинги протеста, спровоцированные этим приговором, который многим показался просто итогом судебного фарса, стали первым серьезным конфликтом между республиканским Китаем и Соединенными Штатами за весь тот период, что Чан Кайши, его президент, изгнанный с континента коммунистами, обосновался на Формозе с согласия и при поддержке – финансовой и политической – Вашингтона. По Формозе прокатилась настоящая буря антиамериканских выступлений, которыми не преминул воспользоваться премьер-министр «красного Китая» Чжоу Эньлай. Убежденные, что отношения между Формозой и Вашингтоном не наладятся, руководители КНР предложили Чан Кайши: он остается на острове вместе со своим населением, своей армией и своими 92 автомобилями, но – в качестве губернатора, подчиненного правительству Мао Цзэдуна. Чан Кайши, который, надо полагать, расценил это предложение как шутку дурного тона, даже не счел нужным отвечать на него. Мао пожал плечами. «В любом случае, – сказал он, – со временем проблема Формозы решится сама собой: армия Чан Кайши стареет. Через десять лет его солдатам в среднем перевалит за сорок пять. Через двадцать – за шестьдесят пять. Коммунистический Китай терпелив и предпочитает выждать, пока престарелые войска республиканского Китая не умрут от старости».

Хрущев – американская телезвезда

Американские телезрители едва успели досмотреть репортаж о событиях на острове Формоза, как на экране возникла совершенно лысая голова и полился поток непонятной русской речи, которую диктор лишь через мгновение начал переводить на английский. Этой никому не ведомой телезвездой оказался человек, о котором в 1957 году говорили больше всего – истинный «человек года» – Никита Хрущев, глава компартии Советского Союза. Проникновение этого персонажа в квартиры американских обывателей вовсе не объяснялось виртуозной работой советских шпионов. Этого добилась, потратив год на сложную дипломатию, телерадиокомпания Си-би-си. Снимали советского лидера в Кремле, в его собственном кабинете, а сам Хрущев выполнил все просьбы американских журналистов за исключением одной – он отказался гримироваться. «Не нужно этого, – заявил его представитель. – Товарищ Хрущев бреется ежедневно и после бритья использует тальк». В американских семейных гнездах зазвучал его призыв начать всеобщее разоружение, положивший начало масштабной кампании, которая будет продолжаться целый год и станет сутью и сердцевиной дипломатической и политической деятельности СССР в 1957 году.

После этого интервью внимание всего мира поневоле переключилось на социалистическое полушарие. В пору подготовки к празднованию 40-й годовщины революции загадочный Хрущев – дня не проходило, чтобы на Западе не раздавался его голос – развил поистине бешеную деятельность как внутри страны, так и на мировой арене. За один день после бурного заседания Центрального комитета партии были выведены из игры четверо высших руководителей СССР – Молотов, Маленков, Шепилов и Каганович. Еще несколько дней спустя, когда премьер-министр Туниса Бургиба в свой черед сверг с престола дряхлого и немощного монарха и провозгласил самую юную в мире республику, представители четырех великих держав собрались в Лондоне обсудить основы всеобщего разоружения. Мистер Стассен, представитель Соединенных Штатов, вынужден был пропустить заседания, чтобы присутствовать на свадьбе сына. Он только пригубил первую порцию виски, как ему доложили, что встреча в верхах зашла в тупик, а Хрущев огорошил партнеров крупнокалиберной новостью: у СССР имеется «абсолютное оружие» – ракета, способная преодолевать огромные расстояния и поражать любую точку на планете. Запад был слишком занят скорым появлением на свет первенца Джины Лоллобриджиды, чтобы принять эту новость всерьез. Тем не менее это оказалось правдой. С этого момента превосходство советского наступательного оружия стало несомненным. Запад заел эту горькую пилюлю утешительным известием о том, что Лоллобриджида разрешилась от бремени здоровенькой девочкой весом 6 фунтов 99 граммов.

«Азиатский»: у мира – тридцать девять

4 мая низкорослый рыжеватый Джон Хейл, профессор Малайского университета в Сингапуре, сидел, несмотря на сорокаградусную жару, склонясь над своим микроскопом, рассматривая пробы, полученные в то же утро из Гонконга. Пять минут спустя взволнованный профессор позвонил в авиакомпанию ВОАС и узнал, что через четверть часа вылетает самолет на Лондон. Этим рейсом Хейл отправил тщательно закрытый стеклянный цилиндрик доктору Кристоферу Эндрюсу, директору международного центра по изучению гриппа. В колбе находились образцы редчайшего микроба, только идентифицированного сингапурским исследователем, который и сам был не рад своему открытию: несмотря на все предосторожности, микроб вызвал болезнь года – так называемый азиатский грипп. Когда самолет приземлился в Лондоне, у нескольких моряков с судна, двое суток назад вышедшего из Сингапура, началось недомогание. Они расчихались, через час их стало ломить. Через пять – температура поднялась до 40 градусов. Один скончался. Другие, госпитализированные на Формозе, заразили врачей, сестер и других пациентов. Когда Лондонский научный центр поднял тревогу, азиатский грипп уже пришел в Европу. Спустя четыре месяца, в тот вечер, когда в Лондоне устроили премьеру последней картины Чарли Чаплина «Король в Нью-Йорке», болезнь уже охватила весь мир.

Президент Эйзенхауэр был слишком занят в эти дни, чтобы размышлять об опасности микробов. Ему приходилось в те дни изучать проблему пороховой бочки, в которую превратился Ближний Восток; придумывать такое компромиссное решение, которое позволило бы остаться в дружбе с арабским миром, не испортив при этом отношений с европейскими союзниками; расшифровывать невнятицы непредсказуемого советского лидера – так что он едва сумел выкроить три дня, чтобы отправиться в Новую Англию поиграть в гольф в своей летней резиденции. Не успел он сойти по трапу своего личного «Колумбайна III», как секретарь Хагерти доложил, что в Литтл-Роке, штат Арканзас, где губернатор Фобус сопротивлялся совместному обучению чернокожих и белых детей, ситуация принимает весьма опасный оборот. Все дело началось неделю назад: вопреки решению Верховного суда США губернатор Фобус блокировал вход в школу нарядами национальной гвардии под предлогом того, что присутствие нескольких чернокожих может вызвать волнения в городе. Расисты – их было явное и незначительное меньшинство – собрались у школы, криками и порой даже агрессивными действиями выражая поддержку губернатору. Президент Эйзенхауэр, не любящий силовых решений, всеми средствами пытался убедить мятежного губернатора, но тот – даже после личной встречи – продолжал упорствовать. Толки о нерешительности президента разлетелись по свету стремительней, чем азиатский грипп. Социалистический лагерь воспользовался ситуацией. «В Белом доме не хватает Трумэна», – говорят в Америке, особенно – на севере, где еще свежа память об энергии, динамизме и решительности бывшего президента. Под давлением обстоятельств, осознавая, что его авторитет под угрозой, Эйзенхауэр распорядился 24 сентября, во вторник, в 12:30 ввести в Литтл-Рок тысячу элитных коммандос, поручив им исполнить постановление Верховного суда. В 15:15 проблема была решена: под защитой спешно присланных из Вашингтона солдат пятнадцать чернокожих сели за парты вместе с белыми – и мир не перевернулся.

Спутник: мир учится аэронавтике

21 сентября Софи Лорен в павильоне Голливуда надевала подвенечный наряд, когда в 5000 км оттуда, в Мексике, был заключен «брак по доверенности» между ней и итальянским продюсером Карло Понти, который в этот самый миг в Лос-Анджелесе разговаривал по телефону с нью-йоркским импресарио. Этот брак, имевший в себе нечто футуристическое и кое-что от историй о межпланетных путешествиях, не вызвал в Италии ожидаемого интереса. Как и в Америке, где актрисе не удалось отвлечь любителей бейсбола. К 4 октября, когда фанаты из Нью-Йорка локтями прокладывали себе путь на трибуны, чтобы увидеть самый долгожданный матч сезона, все уже забыли споры о том, законен был брак Софи Лорен или нет. В этот самый миг «где-то в Советском Союзе» неведомый ученый нажал кнопку и запустил на орбиту первый советский искусственный спутник Земли. Шар, сделанный из неизвестного пока материала, способного выдержать огромную температуру, возникающую от высокой скорости запуска, весит 83,4 кг, имеет 58 см в диаметре, четыре антенны и два радиопередатчика, выведен на орбиту на высоту 900 000 метров со скоростью 28 800 км/ч с помощью ракеты-носителя, которая управлялась с невероятной точностью. Благодаря тому, как это событие – одно из самых значительных в истории человечества – освещалось в печати с точки зрения науки, читатели всего мира за четыре дня прошли полный и интенсивный курс астронавтики. Помимо материала, из которого был изготовлен спутник, неизвестно также, какое топливо использовалось при запуске и точный час вывода на орбиту. Русские с полным основанием держат эти сведения в секрете: зная время старта, американские ученые смогут точно определить место старта.

«Эта железка не имеет никакого значения», – заявил один американский военный, узнав, что наша планета обзавелась искусственным спутником. Однако она, эта железка, чья научная ценность не поддается исчислению, демонстрирует помимо этого, что Хрущев говорил правду, утверждая, что СССР располагает ракетой, способной поразить любую цель в любой точке земного шара. Если русские смогли запустить спутник, то, значит, у них имеется и мощная суперракета, которой Хрущев грозил Западу два месяца назад.

Последняя партия Кристиана Диора

Один человек умудрился пройти курс астронавтики, не оставляя свои прочие разнообразные занятия: это модельер Кристиан Диор, который в своем огромном заведении на авеню Монтень в преддверии ежегодного отпуска работал по пятнадцать часов в день. 18 октября он объявил, что труды окончены, и в сопровождении 17-летней Мари Колле и своей ближайшей помощницы Раймендо Занекер отправился на машине на итальянский курорт Монтекатини. Багаж его состоял из семи чемоданов, а самым драгоценным грузом была сумка с лекарствами, которые модельер, заработавший больше всего денег именно в 1957 году, должен был принять в случае острой надобности. 23 октября, в половине одиннадцатого вечера после партии в канасту в компании нескольких друзей в отеле Диор почувствовал, что устал, и ушел в свой номер. Через час мадам Занекер, проснувшись от дурного предчувствия, трижды постучала ему в дверь. Но было слишком поздно. Врач-француз, живший в том же отеле, появился в пижаме в 23:23 и удостоверил, что Кристиан Диор, человек, который одиннадцать лет назад не умел делать ничего, а потом стал самым известным и самым богатым модельером в мире, умер от острой сердечной недостаточности.

В Москве, где полгода назад ответственные за моду товарищи решили сделать все возможное, чтобы советский народ – чрезвычайно плохо одетый – был одет лучше, ждали Кристиана Диора к началу наступающего года. Известие о его смерти пришло в те дни, когда в СССР готовились отмечать сороковую годовщину революции. Западный мир в свою очередь готовился к поражающему воображение открытию. Было известно, что запуск первого спутника был лишь репетицией, бесплатным миниатюрным образчиком того таинственного и грандиозного события, которое приберегали на 4 ноября. Покуда длилось ожидание, советские, словно бы для того, чтобы подогреть мировой интерес, на неопределенный срок предоставили отпуск маршалу Жукову, министру обороны, полководцу, взявшему Берлин, и личному другу президента Эйзенхауэра. «Я только что видел Жукова, – помирая со смеху, сказал в тот вечер Хрущев на приеме в посольстве Турции. – Мы подыскиваем ему должность сообразно его способностям и возможностям». Спустя семьдесят два часа под гром военных маршей, звучавших в преддверии октябрьской годовщины, второй спутник – большой и тяжелый, как автомобиль, – совершил первый виток вокруг Земли.

Айк теряет «Вэнгард», но не чувство юмора

В США, которым хватило времени отреагировать на смятение в обществе, порожденное запуском первого спутника, на этот раз парировали хрестоматийно – почти официально, но притом так, что никто не гарантировал подлинность, выпустили сообщение, что 4 ноября, в полдень, советская ракета достигнет поверхности Луны. Этот пропагандистский маневр удался, и покуда в этот день каждые девяносто шесть минут собачка Лайка – первое живое существо – совершала виток вокруг Земли, Запад испытывал легкое разочарование – возникало ощущение, что ничего особенного не произошло.

5 ноября в розовом кабинете Белого дома президент Эйзенхауэр в строгом сером костюме принял американских ученых. На этой встрече, продолжавшейся один час и сорок три минуты, говорил в основном создатель первой баллистической ракеты Вернер фон Браун, немец, натурализовавшийся в США. В 1932 году, всего двадцати восьми лет от роду, он по заданию Гитлера создал примитивную ракету, предшественницу легендарного Фау-2 и бабушку русского спутника. Этот лысый восторженный господин с круглым брюшком, разделявший с Эйзенхауэром пристрастие к детективным романам, убедил его, что американская система обороны и нападения гораздо более совершенна и современна, нежели советская, причем превосходит ее именно по баллистическим ракетам. Однако успокоить президента не сумел. Спустя несколько недель, когда Ингрид Бергман и Роберто Росселини по обоюдному согласию расторгли непрочные узы брака, президент, возвращаясь с аэродрома в Вашингтоне, где встречал короля Марокко, потерял сознание. В Париже целая бригада агентов ФБР обследовала каждый квадратный сантиметр во дворце Шайо, пока не убедилась, что никто не откроет огонь по Эйзенхауэру из-за бесчисленных бледнотелых статуй во время предстоящей сессии НАТО. Когда разнеслась весть о болезни президента, агенты вернулись домой в уверенности, что даром потратили время. Президент, окруженный лучшими врачами, мечтающий поскорее оправиться, чтобы присутствовать на сессии НАТО, пережил еще один удар. На этот раз – не в мозг, а в сердце – в самое сердце американского народа: маленький американский спутник, металлический жаропрочный грейпфрут, фотография которого была напечатана во всех газетах мира, печально покатился по каменистым пустошам мыса Канаверал после того, как баснословно дорогой и пышно обставленный запуск ракеты «Вэнгард» разлетелся на кусочки, рассеялся дымом беспримерного разочарования и провала. Через несколько дней наделенный сверхъестественным даром выдерживать любые удары президент Эйзенхауэр с широкой улыбкой удачливого игрока, не менее широким уверенным шагом Джонни Уокера ступил на парижскую землю, чтобы открыть саммит стран НАТО – последнее международное событие уходящего года.

3 января 1958 года, «Моменто», Каракас

Двенадцать часов на спасение

Вторая половина этого субботнего дня выдалась особенно тяжкой. В Каракасе начиналась жара. На проспекте Лос-Илюстрес, обычно немноголюдном, было невыносимо – завывали клаксоны, рычали мотороллеры, лучи палящего февральского солнца, отражаясь от мостовой, слепили глаза, и напрасно искали прохлады в этот день толпы женщин с детьми и собаками. Одна такая женщина в 3:30 вышла из дому на небольшую прогулку и вскоре вернулась совершенно разбитая. На следующей неделе она должна была родить. От шума и жары у беременной разболелась голова. Ее старший полуторагодовалый сын, гулявший с ней, постоянно плакал, потому что увязавшаяся за ними игривая назойливая собачонка слегка укусила его в правую щеку. Вечером щеку смазали йодом. Мальчик нормально поел и лег спать в хорошем настроении.

Тем же вечером, в своем тихом пентхаусе в здании Эмма, сеньора Ана де Гийен узнала, что ее собака укусила ребенка на проспекте Лос-Илюстрес. Она сама растила и дрессировала своего Тони и знала, что он ласков и безобиден. А потому не придала значения происшествию. В понедельник, когда ее муж вернулся с работы, пес выбежал ему навстречу. И вместо того чтобы завилять хвостом, набросился на него с необычной агрессивностью и даже порвал ему брюки. Спустя несколько дней ей сообщили, что Тони на лестнице пытался укусить соседа. Сеньора Гийен списала поведение своего пса на жару. Она заперла его на день в спальне, чтобы избежать проблем с соседями. В пятницу, без всякого повода, собака пыталась укусить и ее. Перед сном, не придумав ничего лучшего, она заперла его на кухне. Пес всю ночь скребся в дверь и скулил. Но наутро горничная, войдя в кухню, увидела, что он тихо и смирно лежит на полу, и раскрытая пасть у него вся в пене. Собака околела.

6:00. Мертвый пес на кухне

Субботний день 1 марта для большинства жителей Каракаса ничем не отличался от других. Но для нескольких людей, даже не знакомых друг с другом, не веривших в приметы и далеких от суеверия, людей, которые проснулись в то утро, чтобы прожить обычный день в Каракасе, Чикаго, Маракайбо, Нью-Йорке и даже в грузовом самолете, пересекающем Карибское море в направлении Майами на высоте 12 000 футов над уровнем моря, он станет одним из самых беспокойных, мучительных и напряженных. Супруги Гийен, узнав от горничной о гибели Тони, в спешке оделись и вышли из дома, не позавтракав. Муж отправился в магазинчик на углу и, торопливо пролистав телефонную книгу, позвонил в Институт гигиены в Университетском городке, где, как он слышал, исследуют мозг собак, умерших по неизвестным причинам, на предмет выявления бешенства. Было еще очень рано. Сонный голос охранника ответил, что никого не будет до 7:30.

Сеньоре Гийен, чтобы добраться до цели, предстоял долгий и сложный путь. Прежде всего в этот час на проспекте Лос-Илюстрес, где уже появились мирные трудолюбивые горожане, не имевшие никакого отношения к ее волнениям, она должна была вспомнить, кто сказал ей в прошлую субботу, что ее пес укусил ребенка. Около восьми в продовольственном магазине она встретила служанку-португалку, которая вроде бы слышала историю о собаке от соседки. Это был ложный след. Но позже ей все же удалось разузнать, что укушенный мальчик предположительно живет недалеко от церкви Сан-Педро в Чагуарамос. В девять утра фургон местной санитарной службы забрал труп собаки для исследования. В десять часов, обойдя один за другим все дома поблизости от церкви Сан-Педро и выясняя, не знает ли кто-нибудь о ребенке, укушенном собакой, сеньора Гийен нашла новую подсказку. Итальянские каменщики, строившие здание на проспекте Съюдад-Университария, слышали об этом на днях. Семья мальчика жила в ста метрах от места, которое взволнованная сеньора Гийен пядь за пядью исследовала с утра: дом Макуто, квартира № 8. На двери висела табличка, оповещавшая, что обитательница квартиры дает уроки музыки. Оставалось нажать кнопку звонка справа от двери и спросить у служанки-галисийки, здесь ли живет сеньор Реверон.

Кармело Мартин Реверон вышел из дома в эту субботу, как всегда по будням, в 7:35 утра. Сев в свой голубой «Шевроле», припаркованный у подъезда, он направился на проспект Веласкеса. Там находилась молочная компания, в которой он работал уже четыре года. Реверон – тридцатидвухлетний уроженец Канарских островов, с первой минуты подкупающий своей искренностью и приятными манерами. В то субботнее утро ему совершенно не о чем было беспокоиться – он занимал хорошую должность в компании, пользовался уважением коллег. Два года назад он женился. Его полуторагодовалый первенец Роберто отличался отличным здоровьем. В минувшую среду в жизни Реверона произошло радостное событие: жена родила дочку.

В качестве научного консультанта Реверон проводит большую часть дня в городе, посещая клиентов. Он приходит в лабораторию в восемь утра, разбирает самые срочные дела и возвращается только на следующий день, в то же время. В этот день, поскольку это была суббота, он в виде исключения вернулся в лабораторию в одиннадцать утра. Через пять минут ему позвонили.

Срывающийся голос незнакомой женщины произнес несколько слов – и этот мирный субботний день превратился для Реверона в сущее бедствие. Звонила сеньора Гийен. Мозг собаки уже был исследован, и результат не оставлял сомнений: бешенство. Мальчик был укушен семь дней назад. Это означало, что вирус бешенства поразил его организм. У него было время для инкубации, тем более что ранка оказалась в самом опасном месте – на лице.

С того момента, как сеньор Реверон повесил трубку, он вспоминает свои действия как ночной кошмар. В 11:35 доктор Родригес Фуэнтес из Центра здоровья осмотрел ребенка и ввел ему вакцину против бешенства, но не стал сильно обнадеживать. Вакцина против бешенства, которая производится в Венесуэле, показывает очень хорошие результаты, но начинает действовать только через семь дней после применения. Есть опасность, что в следующие сутки у ребенка разовьется бешенство, болезнь, против которой наука все еще не нашла лекарства, хотя существует она столько же, сколько сам род человеческий. Единственное средство – применение морфина для облегчения ужасных болей, предшествующих смерти.

Доктор Родригес Фуэнтес был откровенен: вакцина может оказаться бесполезной. Оставался один вариант – до истечения суток найти 3000 единиц «Иперемуна», антирабической сыворотки, производимой в Соединенных Штатах. В отличие от вакцины, антирабическая сыворотка начинает действовать с момента введения. 3000 единиц занимают не больше места и весят не больше, чем пачка сигарет. И стоят не дороже 30 боливаров. Но почти во всех столичных аптеках давали один и тот же ответ: «У нас нет». Некоторые врачи даже не слышали об этом препарате, хотя он впервые появился в каталогах производителя в 1947 году. У Реверона было двенадцать часов, чтобы спасти сына. Спасительное лекарство находилось на расстоянии 5000 километров в Соединенных Штатах, где учреждения уже собирались закрываться.

12:00 Виктор Сауме подает сигнал SOS

Неунывающий телеведущий Виктор Сауме прервал свое «Шоу в полдень» на Каракастелевисион, чтобы передать срочное сообщение. «Пожалуйста, – сказал он, – если у кого-то есть ампулы с антирабической сывороткой «Иперемун», срочно позвоните по следующему телефону. Речь идет о спасении жизни ребенка полутора лет». В то же время брат Кармело Реверона отправил срочную телеграмму своему другу Хусто Гомесу в Маракайбо, полагая, что какая-нибудь из нефтяных компаний может располагать препаратом. Другой брат вспомнил про друга, живущего в Нью-Йорке, мистера Роберта Хестера, и послал ему срочную телеграмму на английском языке в 12:05 по местному времени. Мистер Роберт Хестер собирался выйти из мрака нью-йоркской зимы, чтобы провести уик-энд за городом, у друзей. Он был уже на пороге своего кабинета, когда сотрудник Американской телекоммуникационной компании по телефону зачитал ему телеграмму, прибывшую в этот момент из Каракаса. Получасовая разница во времени между двумя городами сыграла на руку тем, кто устроил эти гонки со смертью.

Телезритель из Ла Гуайры, который обедал перед телевизором, вскочил со стула и связался со знакомым врачом. Спустя две минуты он дозвонился до телекомпании Каракаса, и за его сообщением последовало четыре срочных телефонных звонка за пять минут. Кармело Реверон, не имея домашнего телефона, поехал с ребенком в дом № 37 по улице Лекуна, где проживал один из его братьев. Там в 12:32 он получил сообщение из Ла Гуайры: из санитарной службы этого города сообщили, что у них есть «Иперемун». Неожиданно подъехавшая машина дорожной полиции доставила его туда за двенадцать минут, сквозь оживленное полуденное движение, проскакивая светофоры на скорости 100 километров в час. Но двенадцать минут оказались потрачены впустую. Флегматичная медсестра, дремавшая перед вентилятором, сообщила, что это недоразумение.

– «Иперемуна» нет, – сказала она. – Зато вакцины против бешенства сколько угодно.

Таков был единственный ответ на сообщение по телевидению. Невероятно, что во всей Венесуэле не оказалось антирабической сыворотки. То, что произошло с младшим Ревероном, чьи часы были сочтены, могло повториться в любую минуту. Согласно статистике, ежегодно фиксируются случаи смерти от укусов бешеных собак. С 1950 по 1952 год более 5000 собак укусили 8000 жителей Каракаса. Из 2000 обследованных животных 500 оказались заражены.

В последние месяцы санитарные службы, обеспокоенные участившимися случаями бешенства, активизировали кампании по вакцинации. Официально проводится 500 процедур в месяц. Доктор Брисеньо Росси, директор Института гигиены, имеющий международный авторитет в этом вопросе, в течение двух недель наблюдал собак с подозрением на бешенство. 10 процентов оказались заражены. В Европе и США на собаку, как и на автомобиль, нужна лицензия. Их вакцинируют против бешенства и прикрепляют к ошейнику алюминиевую пластинку, где записан срок действия приобретенного иммунитета. В Каракасе, несмотря на усилия доктора Брисеньо Росси, не существует никаких нормативных актов на этот счет. Бродячие собаки дерутся на улице и передают вирус другим собакам, а потом и людям. Невероятно, что в этих обстоятельствах в аптеках не оказалось антирабической сыворотки и что Реверону, чтобы спасти своего сына, пришлось прибегнуть к добровольной помощи людей, которых он даже не знал и не знает по сей день.

«В понедельник будет слишком поздно»

Хусто Гомес из Маракайбо получил телеграмму почти одновременно с мистером Хестером в Нью-Йорке. В тот день из всей семьи Реверонов спокойно пообедал только мальчик. Он казался совершенно здоровым. Его мать в клинике даже не подозревала о происходящем. Но когда муж не пришел во время, отведенное для посещений, ей стало не по себе. Час спустя появился один из ее деверей и с напускным спокойствием сообщил, что Кармело приедет позже.

Шестизвенная цепочка телефонных звонков навела Хусто Гомеса из Маракайбо на след лекарства. У нефтяной компании, которой месяц назад потребовалось доставить «Иперемун» из США для одного из своих сотрудников, осталась 1000 единиц. Этой дозы было недостаточно. Количество вводимой сыворотки зависит от массы тела человека и тяжести заболевания. Ребенку весом 40 фунтов достаточно 1000 единиц в течение двадцати четырех часов после укуса. Но маленький Реверон, который весил 35 фунтов, был укушен семь дней назад, причем не в ногу, а в лицо. Врач полагал необходимым применить втрое бо́льшую дозу. При нормальных обстоятельствах это доза для взрослого весом 120 фунтов. В любом случае нельзя было отказываться и от 1000 единиц, безвозмездно предоставленных нефтяной компанией, но нужно было вовремя доставить их в Каракас. В 13:45 Хусто Гомес сообщил по телефону, что отправляется на аэродром Грано-де-Оро, Маракайбо, чтобы отправить ампулу. Один из братьев Реверона выяснил расписание самолетов, которые должны были прибыть в тот день в аэропорт Майкетия, и узнал, что в 17:10 приземляется самолет L7 из Маракайбо. Хусто Гомес на скорости 80 километров в час отправился на аэродром, надеясь передать лекарство с кем-нибудь из знакомых, летевших в Каракас, но никого не нашел. Поскольку в самолете оставались места и нельзя было терять ни минуты, он купил билет и полетел сам.

В Нью-Йорке мистер Хестер не закрыл офис. Он отменил поездку за город, связался с главным санитарным управлением Соединенных Штатов в Чикаго и получил всю необходимую информацию об «Иперемуне». Но и в США нелегко было получить сыворотку. В этой стране, благодаря централизованному контролю властей, с этой напастью почти удалось справиться. Уже много лет не регистрировалось случаев бешенства у людей. В прошлом году было зарегистрировано лишь 20 случаев бешенства у животных на всей территории США, а именно в двух окраинных штатах на границе с Мексикой: Техасе и Аризоне. Поскольку этот препарат не пользуется спросом, аптеки не закупают его. Его можно найти в лабораториях, которые производят сыворотку. Но лаборатории закрылись в двенадцать. Из Чикаго перезвонили и сообщили мистеру Хестеру, где он может найти «Иперемун» в Нью-Йорке. Он получил 3000 единиц, но самолет, отправлявшийся напрямую в Каракас, вылетел четвертью часа ранее. Следующий регулярный рейс – Дельта 751 – отправлялся в воскресенье вечером и должен был приземлиться в Майкетии только в понедельник. Тем не менее Хестер передал вакцину капитану самолета и отправил срочную телеграмму Реверону со всеми подробностями, включая номер телефона представительства «Дельта» в Каракасе, чтобы тот мог связаться с сотрудниками авиакомпании и получить лекарство в Майкетии утром, в понедельник. Но оно могло опоздать.

Потеряв два драгоценных часа, запыхавшийся Кармело Реверон вошел в офис Пан Американ на проспекте Урданета. Его принял дежурный сотрудник Карлос Льоренте. Было 14:35. Узнав, о чем речь, Льоренте отнесся к этому случаю как к своему личному делу и решил во что бы то ни стало доставить сыворотку из Майами или Нью-Йорка менее чем за двенадцать часов. Он сверился с расписаниями и доложил о происшествии своему начальнику Роджеру Джарману, который дремал после обеда в своем кабинете и собирался спуститься в Ла Гуайру к четырем. Мистер Джарман также принял проблему близко к сердцу, по телефону проконсультировался с врачом из медицинского отдела компании в Каракасе, доктором Хербигом – и в трехминутной беседе по-английски узнал про «Иперемун» все, что возможно. Доктор Хербиг, типичный европейский врач, говоривший со своими ассистентами по-немецки, как раз обеспокоился проблемой бешенства в Каракасе еще до того, как узнал про случай с сыном Реверона. Месяц назад он лечил двух человек, укушенных животными. Две недели назад у дверей его клиники умерла собака. Доктор Хербиг обследовал ее из чисто научного любопытства, и у него не оставалось сомнений, что причиной ее гибели стало бешенство.

Джарман перезвонил Карлосу Льоренте и сказал: «Сделайте все возможное, чтобы доставить сыворотку». Это было распоряжение, которое ожидал Льоренте. По специальному каналу, зарезервированному для самолетов, терпящих бедствие, в 14:50 он передал телеграмму в Майами, Нью-Йорк и Майкетию. Это было сделано с превосходным знанием маршрутов. Каждый вечер, кроме воскресенья, из Майами в Каракас летит грузовой самолет, который прибывает в Майкетию в четыре пятьдесят утра следующего дня. Рейс 339. Три раза в неделю – в понедельник, четверг и субботу – рейс 207 вылетает из Нью-Йорка и прибывает в Каракас на следующее утро в шесть тридцать. И в Майами, и в Нью-Йорке было шесть часов на то, чтобы найти сыворотку. Аэропорт Майкетия был проинформирован, чтобы там следили за ходом операции. Всем сотрудникам Пан Американ было приказано следить за сообщениями, поступающими в этот день из Нью-Йорка и Майами. Грузовой самолет, летевший в Соединенные Штаты, получил сообщение на высоте 12 000 футов и передал его на все аэродромы Карибского побережья. Полностью уверенный в своих возможностях, Карлос Льоренте, дежуривший до четырех часов дня, отправил Реверона домой с единственным указанием:

– Позвоните мне вечером в 10:30 по телефону 718750. Это мой домашний номер.

В Майами Р. Х. Стюард, дежурный сотрудник отдела полетов, почти мгновенно получил сообщение из Каракаса по телетайпу в офисе. Он позвонил домой доктору Мартину Мангельсу, начальнику медицинского отдела латиноамериканского подразделения компании, но ему пришлось сделать еще два звонка, прежде чем он обнаружил доктора. Доктор Мангельс взял дело в свои руки. В Нью-Йорке через десять минут после получения сообщения нашли ампулу в 1000 единиц, но в 20:35 потеряли надежду найти остальные. Доктор Мангельс в Майами, перебрав почти все возможности, отправился в больницу Джексон Мемориал, откуда немедленно связались со всеми больницами в регионе. В семь часов вечера доктор Мангельс, ожидающий у себя дома, еще не получил ответа из больницы Джексона. Рейс 339 улетал через два с половиной часа. Аэродром был в двадцати минутах езды.

В последнюю минуту: температура 39

Карлос Льоренте, 28 лет, венесуэлец, холост, в четыре часа сдал дежурство Рафаэлю Каррильо, оставив ему точные инструкции о том, что следует делать, если придут телеграммы из Соединенных Штатов. Он поехал помыть свою черно-зеленую машину, размышляя о том, что в это время в Нью-Йорке и Майами ради спасения ребенка Реверона запущена целая система. С автомойки он позвонил Каррильо, который сказал, что новостей пока не поступало. Льоренте начал беспокоиться. Он отправился домой, на проспект Флореста, где жил со своими родителями, поел без аппетита, думая, что через несколько часов позвонит Реверон, а ему нечего будет сказать. Но в 20:35 Каррильо позвонил ему из офиса, чтобы прочитать телеграмму, только что полученную из Нью-Йорка: рейсом 207, который должен был прибыть в Майкетию в воскресенье, в половине седьмого утра, везли 1000 единиц «Иперемуна». В это время брат Реверона встретил Хусто Гомеса, который бегом сбежал по трапу самолета, прилетевшего из Маракайбо с 1000 единиц сыворотки, которые были введены ребенку в тот же вечер. Не хватало 1000 единиц помимо тех, которые абсолютно точно должны были прилететь из Нью-Йорка. Поскольку Реверон не оставил номера телефона, Льоренте не мог держать его в курсе событий, но все же, немного успокоившись, вышел в девять часов по личному делу, оставив матери записку: «Сеньор Реверон позвонит в десять тридцать. Пусть немедленно перезвонит сеньору Каррильо в офис Пан Американ».

Перед отъездом он сам позвонил Каррильо и сказал, чтобы тот по возможности не занимал главную линию после 22:15, поскольку будет звонить сеньор Реверон. Но в это время Реверон чувствовал, что мир вокруг рушится. Мальчик после первой дозы сыворотки не хотел есть. В этот вечер в нем не было обычной живости. Когда его укладывали спать, у него была небольшая температура. Иногда антирабическая сыворотка дает определенные побочные эффекты. Доктор Брисеньо Росси из Института гигиены не решался изготовить сыворотку, не будучи абсолютно уверенным, что человеку, получившему ее, ничего не угрожает. Производство обычной вакцины не представляет сложности: для животных это живой вирус в курином эмбрионе, который при однократном применении дает иммунитет на три года. Для людей вакцина делается из мозга ягненка. Производство сыворотки сложнее. Реверон знал это. Когда он понял, что у его ребенка жар, он решил, что надежда потеряна. Но врач успокоил его, сказав, что это может быть нормальной реакцией.

Не теряя надежды, Реверон в 22:25 позвонил домой Льоренте. Он не сделал бы этого, если бы знал, что из Майами все еще не было получено никакого ответа. В 20:30 из больницы Джексон Мемориал доктору Мангельсу сообщили, что в соседнем городе получено 5000 единиц сыворотки. Доктор Мангельс сам забрал ампулы и как можно скорее поехал с ними на аэродром, где DC-6-B готовился отправиться в ночной полет. На следующий день самолета в Каракас не было. Если доктор Мангельс не прибудет вовремя, придется ждать до вечера понедельника. Тогда будет слишком поздно. Капитан Джиллис, ветеран Корейской войны и отец двоих детей, лично получил ампулы и инструкции, написанные от руки доктором Мангельсом. Они пожали друг другу руки. Самолет взлетел в 21:30, как раз, когда у малыша Реверона в Каракасе поднялась температура. Доктор Мангельс видел через обледенелое окно галереи идеальный взлет самолета. Затем через две ступеньки взбежал по лестнице в диспетчерский пункт и продиктовал сообщение для передачи в Каракас по специальному каналу. На проспекте Урданета, в пустом кабинете, где пульсировали цветные отражения неоновых огней с улицы, Каррильо посмотрел на часы – 22:20. Он не успел ни о чем подумать. Почти тут же телетайп спазматически задергался, и Каррильо прочитал буква за буквой, мысленно расшифровывая внутренний код компании, телеграмму доктора Мангельса: «Отправляем капитаном Джиллисом рейсом 339 пять ампул сыворотки регистрационный номер: 26–16–596787 тчк получена больнице Джексон Мемориал тчк если необходимо больше сыворотки надо срочно запросить лаборатории Ледерле в Атланте, штат Джорджия». Каррильо выхватил телеграмму, подбежал к телефону и набрал номер 718750, домашний номер Льоренте, но телефон был занят. Кармело Реверон говорил с матерью Льоренте. Каррильо повесил трубку. Минуту спустя Реверон набирал номер авиакомпании из магазина в Ла Флорида. Соединение было моментальным.

– Алло! – ответил Карильо.

С тем спокойствием, какое бывает на грани нервного истощения, Реверон задал вопрос, который он не помнит дословно. Каррильо прочитал телеграмму слово за словом. Самолет приземлится в четыре пятьдесят утра. Метеоусловия прекрасные. Никакой задержки не будет. Последовало короткое молчание. «У меня нет слов, чтобы поблагодарить вас за это», – пробормотал Реверон на другом конце провода. Каррильо не нашел, что ответить. Повесив трубку, он почувствовал, что у него подгибаются колени. Он был так потрясен, словно только что была спасена жизнь его собственного сына. В отличие от него, мать ребенка мирно спала: она ничего не знала о драме, пережитой ее семьей. Не знает и по сей день.

14 марта 1958 года, «Моменто», Каракас

6 июня 1958: Каракас без воды