По степи шагал верблюд

– Фьють! – раздался тихий свист. – Вставай, тебе говорю. Пойдем во двор. И татарина растолкай, неча храпеть. – От стены отделился силуэт и повел длинным дулом в сторону ворот. – Выходи.

Жока в испуге скатился, дернув по пути Гарифуллу за ногу.

– Вы кто? Что вам надо?

– Мы поборники справедливости, – высокопарно начал пришелец, но сбился, запутался в незнакомых словах и закончил по‐простецки: – Короче… анархисты мы.

– И что вам надо? – Наконец удалось разглядеть лицо под низко нависшим козырьком: веселые круглые глаза в рамке густых ресниц, пышная пегая борода, торчавшая в разные стороны.

– Сейчас грабить вас будем, а потом и убивать, может статься. Так что не паникуй. – Судьбоносные новости он сообщал будничным тоном, позевывая.

Во дворе уже толклись трое незнакомцев – все бородатые, в длинных рубахах, в руках винтовки. Распоряжался всем высокий парень в полосатой рубашке, чья поросль на лице больше напоминала неполотые грядки. Хозяйка с детьми чудесным образом испарились, лошади Гарифуллы тоже исчезли. Домашняя птица бродила между непрошеными гостями, черный с фиолетовым отливом петух норовил клюнуть грязный сапог полосатого. Из дома вышел князь, заспанный, щурясь на происходящее.

Как часто случалось в минуты отчаяния, в непроснувшейся голове Евгения родился авантюрный замысел.

– Вы зачем в дом пошли, невезучки? – окликнул он анархистов. – Вам разве не сказали, что там девка больная? Видите, мы спим отдельно, сторонимся их. А это ее батька с мамкой, они уж наверняка заболеют. А вам оно надобно?

– Чаво? – не понял долговязый предводитель. – Чем больна?

– Да хрен ее знает, сыпь на ей жуткая, раны чешутся, как золотушные. У нас в деревне уже пятеро умерли от ентово самого. Лечили как умели, да не помогло. Все! На погост откочевали. Вы тоже, что ль, туды торопитесь?

– Чего это он? – Тот, что вывел с сеновала Жоку с Гарифуллой, раскрыв рот, смотрел на своего командира, надеясь получить ответы.

– Врет, поди, – беззаботно обронил тот.

– Да ладно, вру – не вру. Ты только меня с ними вместе не сажай. Я еще пожить хочу. – Евгений повысил голос и уже почти кричал в надежде, что Дарья Львовна с Полиной Глебовной его услышат.

– А как ты прежде с ними ехал?

– Ни в одном глазу, – уверенно запротестовал импровизатор, – мы‐то верхами, а они сами собой. Это нас на постой вместе поселили. Да и то не под одной крышей.

– Это правда, господа, – вступил в разговор Глеб Веньяминыч, – моя дочь серьезно больна. Долг порядочного человека предупредить вас об опасности. А деньги я вам и так отдам. – Он вытащил несколько ассигнаций из портмоне, которое держал под рукой на мелкие нужды, и протянул вожаку.

– Мало, по виду‐то вы баре не последнего разбору. – Второй бандит недоверчиво покачал головой.

– Мы растратились по дороге, цены взлетели до небес. А нам к морю надо, дочь лечить. Вот могу часы свои отдать. Они у жены. Она по ним время приема лекарств отмеряет.

– Да брось ты их, Пашка, – подал голос тот, что вывел ночевавших на сеновале, – пошли в другое место, есть еще постояльцы. Не хватало нам заразу подцепить.

– Может, прибить их тогда, чтоб не мучились? – задумчиво почесал лопатку предводитель.

– Ты чего? Уже чесаться начал? – с явным испугом в голосе спросил Жока.

– Эй, Пашаня, ты чего в самом деле? А ну, братцы, пойдем отселе подобру-поздорову.

– Да, пойдем‐ка, – поддержал его главарь.

– Эй, а мои кони? Как я ехай буду? – закричал им вслед Гарифулла.

Тот из анархистов, что оказался порассудительней, повернулся и показал татарину дулю.

– А как мы поедем? Здесь оставаться, что ль? Все село перезаражаем, – крикнул Жока, когда бандиты уже вышли за ворота.

Анархисты остановились, пошушукались и в скором времени впихнули во двор всех трех коней.

– Дергайте отсель шибче, – крикнул полосатый и скрылся.

– Действительно, Глеб Веньяминыч, давайте поскорее простимся с этим гостеприимным кровом. – Евгений шутил, но у самого подрагивали пальцы, пока запрягал лошадей.

– А я дальше не поехай, – вдруг сказал Гарифулла, – я назад поехай.

– Тогда ты назад пешком пойдешь, любезный. – Жока приподнял подол рубашки, обнажив смуглый поджарый живот, к которому уютно приклеился засунутый в штаны наган. – А доехать мы и сами сможем.

Татарин почесал затылок и пошел запрягать коней. Те, кто трусит, не пускаются на заработки в неспокойное время, а сидят у печи. Глеб Веньяминыч повернулся, вошел в избу и страшно закричал. Остальные кинулись вслед за ним в темнеющий проем. В сенях валялись разбросанные яблоки – видимо, хозяйка уходила в спешке. В горнице, обласканной утренним полумраком, навзрыд плакала Дарья Львовна, обнимая за колени Полину. На голове у той творилось безобразие: проплешины чередовались с клочками второпях выстриженных волос. Лицо покрылось малиновыми пятнами.

– Полина, – протянул князь, – что это значит?

– Все хорошо, папенька, я больна, пусть все это видят. Так нам проще станет передвигаться. Женя здорово придумал.

– Не спорю, Эжен проявил чудеса смекалки. И очень кстати.

– Мне отец рассказывал, – потупился Жока, – что они в караване такую штуку придумывали. Если знали, что поблизости грабители, притворялись, что кто‐то капитально подцепил заразу.

– Очень умно. Благодарность Федору Ивановичу и тебе, его достойному сыну.

– Только позвольте варенье с лица смыть, – засмеялась Полина, – лучше я у маменьки красок возьму.

– Тронемся поскорее, пока они не опомнились, – заторопился стеснительный выдумщик, и через полчаса путники тронулись, так и не повидав хозяйку.

Людей на тракте становилось все больше, это обнадеживало. Немало отыскалось желающих перезимовать под охраной генерала Краснова – атамана Всевеликого войска Донского. Идти становилось не так боязно, но скорость замедлилась. Полуденную жару переждали в приветливом постоялом дворе, где подавали паштет из утиной печенки.

– И чем же вам не фуа-гра, маменька? – развеселилась Полина, замотанная по‐крестьянски в платок, так что на виду оставался только пятачок розового личика. – Ничем сей деликатес не уступает шедеврам парижских поваров.

– Вкус отменный, – согласился Глеб Веньяминыч, – вот только сервировка все портит. Вкус блюда зависит не только от ингредиентов, но и от того, где его подают. Слышится ли плеск моря, звуки свободного и открытого мира. Или ты глотаешь кусок в страхе, что вот-вот отберут.

К вечеру сделали привал в татарской деревушке у дальних родственников Гарифуллы. Здесь надеялись отоспаться. Денег татарин потребовал вдвое больше, чем платили за прошлый постой, половину взял деньгами, а вторую – часами. Глеб Веньяминыч не жаловался. Лишь бы добраться живыми до места. Самые дорогие фамильные украшения Дарья Львовна зашила в платья, то, что попроще, растолкала по чемоданам. Станут искать, придется все перерывать и вскрывать. Не так‐то просто. По прошествии трех месяцев она и сама начала забывать, где и что запрятано. Даже обручальное кольцо, с которым никогда прежде не расставалась, сняла с руки, поцеловала и пришила суровой ниткой к подкладке Жокиного кителя.

– Это самая большая моя ценность. Я знаю, ты не потеряешь, – сказала она, глядя ореховыми, как у Полины, глазами.

Теперь Жока часто прижимал руку к тому месту, где невесомо колотилась о сукно священная реликвия семьи Шаховских. Его внимательный повзрослевший взгляд подолгу останавливался на живописных рощах, полях, людях, говоривших с ним на одном языке, и внутри раздавался печальный звон эмигрантского колокола. Без пяти минут беглец грустил о несделанном, невыслушанном и невыкрикнутом, о том, что кто‐то другой будет ставить запятые и точки в истории его родины, будет казнить и прощать.

Дон показался на третий день к вечеру. Возле пристани колыхалась толпа. К отправке готовили пассажирский пароход, три баржи и несколько суденышек поменьше. Глеб Веньяминыч решил не искушать судьбу, ночуя на берегу. Переплатив с лихвой, он добыл две крохотные каюты на пароходе. Кажется, здесь порядка наблюдалось поболее, чем в окрестностях Царицына. Впереди ждал Новочеркасск – столица нового государственного образования, затем батюшка Ростов, именуемый воротами Северного Кавказа.

Могучая река к осени обмелела, сквозь темно-зеленую толщу просвечивало рябое дно, израненное солнечными бликами. Волны, преломляя свет, создавали целый спектакль за кулисами мохнатых водорослей. Одни пятна казались поярче – Жока назначил их красноармейцами, те, что побледнее, стали белогвардейцами. Подводные дружины отплясывали на удивление слаженно, то сливаясь в единый световой поток, то разбегаясь по дну разбитым зеркалом. Иногда удавалось разглядеть и других зрителей законспирированного балета: мелкая рыбешка, замечтавшись, заплывала на середину сцены, но тут же в испуге удирала, чтобы не портить представление.

Плавание выдалось спокойным, Донское войско бдительно охраняло главную артерию. Дисциплина везде: в выправке судового командования, в обращении с пассажирами, даже подстаканники на пароходе не перевелись.

– Женя, у меня на сердце неспокойно. – Полина носила на стриженой голове простенький платочек, отчего выглядела жалкой, обтрепанной, как потерянная кукла. – Я не хочу стать причиной твоей… поломанной жизни. Какой из тебя солдат, офицер? Франция – страна богачей. Кому ты там нужен?

– Я думал, что тебе. – Евгений надулся.

– Да, только мне. Одной мне. Поэтому… давай я останусь здесь. Мы вместе останемся. Здесь дом, все знакомое. – Она замерла, опустив голову.

– Как скажешь.

Он хотел казаться степенным, но внутри все возликовало. Не придется искать новой судьбы. Он просто вернется домой и станет служить новой России, своими руками строить общество всеобщего благоденствия. Здорово! У сибирского правительства больше нужды в патриотах, чем у Франции. Впереди веселое, интересное время. Когда строится новое, всегда страшно, но и интересно. Скоро он станет офицером или депутатом, и Полина не будет стыдиться, что выбрала такого в мужья.

Во все времена славившийся торговлей Ростов расставил пятерню торговых трактов, по которым бесперебойно поставлялись как необходимые товары, так и свежая информация. В порту не прекращалась погрузка-разгрузка, измученные тревогами эмигранты печально провожали отплывающие суда в ожидании своей очереди. Началась охота за отметками в паспортах, которая грозила затянуться на месяцы, если бы не запасенные царские монеты, старинные часы и плотные пачки иностранных купюр. Шаховские разместились в небольшой, но очень чистенькой гостинице, которую держали аккуратисты немцы. Хозяйка в накрахмаленном чепце приветливо кивнула и потребовала расчет золотом. Князь оставил еще одни часы и завалящий перстенек с янтарем, хозяйка вполне умилостивилась таким подношением и предоставила две натертые до блеска комнаты сроком на три недели. Ее дочки, проворные фройляйн, мигом принесли горячий самовар, таз и ведра с горячей водой. Несмотря на весь лоск, с горячим водоснабжением случались перебои.

Зато завтрак подавали на крахмальных салфетках, как в старые добрые времена.

Из Ростова уходили пароходы в Одессу, где собирались не желавшие мириться с новой властью и выбравшие откочевать за моря. Одесса распахивала морские ворота в Стамбул, а тот – во весь широкий и свободный мир.

В сентябре, накануне отплытия, узнали, что белые разбиты под Царицыном. Порадовались, что удалось оставить его перед боями и не попасть на десерт кровожадным большевистским командирам.

– Нам везет, – шепотом говорил Глеб Веньяминыч, усаживаясь в экипаж, – из самого Петропавловска идем в хвосте у белочехов, а из Царицына сбежали до красных.

– У Эжена есть билет назад, в Петропавловск? – спросила Дарья Львовна.

Евгений замер, щеки обдало горячим. Он коротко кивнул.

– Да, я договорился… будет место.

Уф, не заподозрили… На самом деле у него было два билета на обратный пароход. Они с Полиной решили сообщить о решении у трапа, чтобы не осталось времени передумать или уговорить. Жока опасался, что Поля не устоит перед материнскими слезами или гневом отца.

– Посадим их на пароход, а в последний момент ты сойдешь на берег, – в сотый раз повторял он.

– Да, да, правильно, – кивала бледная княжна, – в самый последний момент, чтобы не осталось времени передумать. Нельзя, чтобы maman и papa из‐за меня подвергались необдуманному риску.

– Нельзя. Тебя я защитить смогу, ты моя… невеста, будущая жена, моя половинка, а за князя мне трудно будет вступиться. – Жока задержал взгляд на гибкой талии, не спрятанной, как обычно, под пятью слоями шелка и габардина, а дышащей прямо под тонким льном, здесь, рядом.

– Я не прощу себе никогда, если с маменькой или папенькой по моей вине случится беда. – Она попробовала забрать руку.

– Не случится. Кто любит, тому Бог помогает. – Он хотел еще что‐то сказать, о чем‐то попросить, но только вздохнул, опустил голову и пошел в дом. Да, не заявись он к Глебу Веньяминычу с предупреждением, не было бы сейчас этого валкого, расшатанного положения. Мог ли он знать, подслушивая слова дядьки Карпа, к чему это все приведет?

* * *

Большой трехпалубный корабль стоял под парами, навострив нос на Азов. Багаж споро загрузили в каюты. Неизбежно приближалась минута, когда все тайное, сто раз переговоренное станет явным, от которого уже не отвертеться, не оттянуть и не переиначить. Самый страшный момент.

– Maman, papa, – начала Полина, – grand merci. Вы подарили мне счастливое детство, но теперь оно закончилось. – Пароход натужно загудел, фыркнул, грязноватый борт завибрировал. – Я останусь здесь, с Эженом.

Князь вздрогнул, замер, наклонив голову, будто не расслышал, княгиня выронила из рук зонтик, он щелкнул костяной ручкой по булыжнику и остался валяться в пыли.

– Madame, monsieur… – Жока страшно волновался, в ушах стучала кровь, он даже не мог разобрать собственных слов. – Я прошу вас оказать мне честь и… прошу руки вашей дочери Полины Глебовны. Я ее люблю всей душой и обязуюсь быть примером добропорядочности и честности, чтобы создать достойный всяческого уважения союз.

Возле остатков багажа кто‐то засопел. Наверное, что‐нибудь стащили.

– Полиночка, детка, ты же это не всерьез? – Дарья Львовна заговорила вдруг тоненько, фальшиво, сюсюкая, как с маленькой.

– Эжен, это не мужской разговор. – Князь протер платком вспотевший лоб.

– Мужской. Обдуманный. Взрослый. Я люблю вашу дочь и не могу представить свою жизнь без нее. – Евгений повернулся к Полине, протянул ей руку. – Готова ли ты разделить со мной печаль и радость, богатство и бедность?

– Да! Да! Да, рара, я готова разделить все тяготы жизни… с ним. – Она схватила протянутую руку, крупные слезы текли по бледным щекам, они уже намочили несуразный крестьянский платок, но она не вытирала щеки. Пароход снова призывно загудел.

– А зачем было тянуть до Ростова? – Брови княгини взлетели чайками. – Почему не признаться сразу? Не было бы этих испытаний и лишений.

– Я… я боялась, что…

– Мы так решили, – ответил будущий муж за обоих, – решили проводить вас.

Пароходу явно не стоялось на месте, его манил морской простор, матросы собрались у трапа, готовые отдать швартовы.

– Да ты хоть представляешь себе, что такое нищета? Что значит думать о хлебе насущном? Хоть один из вас это представляет? – горячился князь.

– Ваше скоропалительное, необдуманное решение, детки, так же скоропалительно может поменяться. – Дарья Львовна говорила не так запальчиво, оттого более вразумительно.

– Нет! Никогда! – в один голос воскликнули Евгений и Полина.

– История слышала тысячи таких «никогда».

Старпом спустился по трапу и вежливо попросил Шаховских подняться на борт, раздосадованные заминкой пассажиры стреляли гневными окриками с открытой палубы.

– Ладно, Глеб, мы тоже остаемся, – буднично сказала Дарья Львовна, – раз судьба, так значит, пусть все случится. Прикажи послать за вещами в каюты.

– Нет, madame, monsieur, мы не хотим подвергать вас риску…

– Что «нет»? – Князь выискивал взглядом, кому бы поручить разгрузку багажа. – Ты сам, Эжен, – напоминаю, сам – спровоцировал нас бежать из дома, в пути погиб Артем. Как я буду смотреть в глаза Елизарию? Мы жутко потратились, пока добирались, пережили столько страхов…

А теперь из‐за тебя же мы вынуждены поставить крест на планах.

– Да, Эжен, к чему было тащить нас сюда? – добавила княгиня. – Вы же не всерьез думали, что мы согласимся уехать, бросив Полину? – Ее губы исказила болезненная улыбка.

– Это я, я придумала. – Полина, заметив, что Жока не в силах подобрать нужных слов, пришла на помощь. – Он хотел… он не так хотел. – Она всхлипывала, но голос звучал уверенно и страстно. – Maman, papa, не может быть и речи, чтобы вы из‐за меня, из‐за нас меняли свои планы.

– Какие планы? У нас один план – быть вместе. Если суждено погибнуть, значит, на то воля Божья, – устало вздохнула Дарья Львовна.

– Да неужели ты думаешь, что мы сможем наслаждаться жизнью, пока ты здесь… в неизвестности? – Князь наконец‐то выловил из толпы матроса, взял его за рукав для надежности и принялся растолковывать, что нужно забрать вещи с уходящего корабля. Его слова утонули в требовательном реве парохода.

Евгений часто-часто заморгал, глядя то на собеседников, то на подрагивающий в нетерпении трап. Он страшно корил себя, что не озаботился билетом на этот пароход и даже не успел наняться юнгой. Что ж, значит, уедет на следующем.

– Полина, monsieur прав. Я не могу обеспечить тебе ту жизнь, к которой ты привыкла. Я могу только отдать тебе всю свою любовь. Или жизнь. Мне не жалко… Тебе следует поехать с родителями во Францию. – Он сжал ее руку, заглянул в глаза и кивнул с невысказанным обещанием.

Она все поняла. Шаховские поднялись на борт, корабль недовольно покряхтел и отчалил. Высокая фигура с темным ежиком волос на голове осталась стоять на пристани, сжимая правой рукой недорогие часы с откидной крышкой, повешенные для надежности на шею.

Глава 10

На могучую грудь бескрайней степи опустились сумерки, поудобнее устроились, подоткнув под ухо холмы, задремали. Их накрыла бархатным одеялом теплая безветренная ночь. Полная луна ласково теребила речные волны, обещая рыбакам богатый улов.