Помоги проекту - поделись книгой:
Шаховский задумчиво кивнул.
– Ну все, я пошел. Мне еще своих догонять надо.
– Как ты проберешься сейчас к красным? – Евгений обжег пальцы самокруткой, обиженно поплевал на них, подул.
– Проберусь как‐нибудь. Мне за братуху мстить надыть. – Он попрощался и с понурой головой вышел за ворота.
На улицах Сыростана не встречались белогвардейцы, точно так же как накануне не встречались бойцы Красной армии. Стычка, в которой погиб Артем, оказалась первой и последней, да и постреляли‐то больше для острастки, никто всерьез не намеревался обороняться. Бойцы, наивно поверившие Евгению в день приезда, так же наивно приняли добровольцами Артема с Митькой, даже не спросив, что движет новобранцами. Просто порадовались, что отряд стал больше. «Эх, горе-вояки, – думал про себя Глеб Веньяминыч, – о провокациях даже не помышляют, а туда же – страной управлять взялись».
Евгений перезнакомился со скороспелыми сельскими властями и всезнайками, собрал небольшой урожай разноречивых слухов. Кто‐то говорил, что в Петропавловске уже объявили Чешскую республику, кто‐то судорожно крестился, снимая шапку, и утверждал, что всех беляков вчера же и расстреляли. Достоверно узнать что‐то получилось лишь на третий день. Оказывается, чехи, недовольные заминкой, как, впрочем, и в целом неясностью своего положения в полыхающей России, устроили мятеж. Они схватились с венгерскими коммунистами, смяли, лишили свободы и в конце концов жестоко казнили. Под управлением белогвардейцев хорошо обученные и дисциплинированные войска захватили Петропавловск, Курган, Челябинск и двинулись дальше по железной дороге. Вся Транссибирская магистраль запылала. Снова белая власть расправляла знамена. Пока Шаховские лакомились огурчиками из хозяйских бочек, к Челябинску подошли казачьи отряды из Верхнеуральска, Троицка и Еманженики. Первого июня 1918 года, когда удивленный Глеб Веньяминыч читал замусоленный газетный листок на сыростанской завалинке, в Челябинске сформировался комитет народной власти – временное правительство.
Поезда начали ходить лишь через две недели. К тому времени к Шаховскому обращались не иначе как «ваше сиятельство» и при встрече кланялись. Дарья Львовна не выходила со двора, увлекшись этюдами. Князь метался, трижды в день меняя планы, бормоча под нос противоречивые аргументы.
– Да надолго ли вернулась белая власть? Надеюсь, навсегда… В Омске адмирал Колчак создает новое сибирское правительство. Не лучше ли податься к нему, чем за моря? Но долгие ли годы уготованы этому правительству? – Он поминутно вскакивал и мерил шагами крестьянский двор. – Александр Колчак не государь император. И тому не удалось удержать в руках разбушевавшихся большевиков, а на этого вообще надежды мало.
– Почему так пессимистично, Глеб? – В его размышления рассудительным лебедем вплывала Дарья Львовна. – Наши предки прожили долгие жизни под знаменем с двуглавым орлом. И нам завещали. Отчего не верить в свой народ, в его разумность?
– Зверь успокоится лишь тогда, когда напьется крови.
– Ты народ зверем называешь? – В голосе княгини позвякивала сталь.
– Предводителей. – Князь потер морщинки на лбу, но они не разгладились, наоборот, стали еще глубже. – Пойми, Дашенька, народу все равно. Они сейчас как дети. Все хотят попробовать. Думают, а вдруг жизнь станет слаще, легче, беззаботнее? Они не знают новой жизни, вот и тянутся к ней. И мы не знаем. Но не тянемся, потому что прежняя нам нравится. А ведь скажи сейчас, что не станет конкуренции, не нужно будет постоянно высчитывать дебет и кредит, экономить на зарплатах и кормах – и мы ведь с радостью кинемся в омут революции. Но мы не верим в чудо, потому что долго и много учились. А они верят. Вот и вся разница.
– Да и терять не хочется все, что имеем, – задумчиво кивнула княгиня, – как‐то неприятно, когда тебя едва не в лицо называют врагом и эксплуататором.
– А все война, неумная и ненужная. – Шаховский помахал руками то ли в ораторском запале, то ли разгоняя комаров. – Не будь ее, не обнищала бы казна. Чем воевать, лучше бы построить пять новых заводов – рабочие места, сытые, занятые делом люди. И не стало бы пищи у этой революции.
– Ты по‐прежнему во всем винишь его?
– А кого мне винить? Кто во главе государства поставлен? Зачем? Не заботиться ли о подданных, часом? Всякая война – это зло. Кто бы ни победил, проиграет Россия. У меня, Даша, своя битва. Я бьюсь за тех, чьи судьбы вверены мне Господом – за тебя и Полину. – Глеб Веньяминыч надолго замолчал, несколько раз тяжело вздохнул и закончил: – Поэтому мы едем во Францию.
Евгений с Полиной, сменившей шелка на простую крестьянскую одежду, бродили по окрестным холмам. В льняной рубахе, подпоясанной разноцветной косичкой, ее аристократичность еще сильнее бросалась в глаза. Говорить о любви они стеснялись, а говорить о чем‐то другом казалось мелочным и пустым. Конечно, они тайком уже блазили[62] возвращением в Новоникольское, закатами на берегу Ишима под музыку цикад, венчанием, как положено, в сельской церкви с непременным родительским благословением, окропленным слезами счастья. Не сбылось.
– Ты все‐таки намерен ехать с нами? – в который раз осторожно спросила Полина.
– Да. У меня нет выбора. Иначе я могу тебя потерять. – Он сказал просто, без пафоса и без натуги, как о чем‐то обыденном и давно решенном.
– А что будет потом? – Для нее будущее представлялось не таким однозначным.
– Мой отец, китаец, смог капитально прижиться в России, а я смогу во Франции. И мы поженимся. Так ведь, Поля?
– Н-наверное, – пролепетала она. По итогам этих разговоров получалось, будто они обручились без положенных пышных фраз. Евгения это устраивало, а Полина просто любила. Его любила. – А чем именно ты намерен заняться по прибытии?
– Пойду в армию, солдаты везде нужны. Так скорее всего получить офицерское звание.
– Во французскую армию? – удивилась она.
– Да, в какую же еще? – Он смотрел бравым орлом, уже представляя себя новым д’Артаньяном. Но Полина оказалась приземленнее, ей платье Констанции явно не шло.
В очередной раз прокукарекали сыростанские петухи, Шаховские попрощались с гостеприимной сватьевской тещей и покатили на перрон. Поезд уже стоял под парами.
– Скорее, вашблагородь, ждать не велено.
Этот состав оказался не в пример прежнему: вагоны только второго класса, провонявшие жиром и пылью, с закопченными окнами. Зато обращение вежливое, как в прежние времена.
До Самары ехали пять суток, простаивая на перегонах по полдня. В стране начались глобальные перебои с продовольствием, но летом прокормиться нетрудно: у полустанков поджидали бабы с гладко зачесанными оранжевыми волосами и того же цвета рябыми лицами, словно облитыми домашним подсолнечным маслом, лузгали семечки, держали в руках корзинки с грибочками, солеными огурчиками, копчеными лещами. Даже уху в котелке умудрились однажды всучить.
Долгие стоянки располагали к пустословию. В вагонах толкались граждане сомнительного сословия: сверху нарядный фрак, а внизу полотняные портки, заправленные в чуни. В некоторых попутчиках угадывалась солдатская выправка, кое‐кто с явно аристократическими манерами завязывал тонкими пальцами лапти. «Все смешалось, все погибло, – думала Дарья Львовна, брезгливо смахивая мух с несвежего постельного белья. – Кто мог подумать, что огромную империю так легко поставить на колени?» А Жокины мысли бежали в противоположном направлении: «Не такой уж дурак был Артем, когда мечтал о генеральских погонах. Вот оно – то самое время, когда из ничего можно стать всем, как пелось в знаменитой песне французского пролетариата». Если правильно разложить пасьянс, исчезнет колоссальная пропасть, отделяющая его от Полины. Он сможет смело стоять рядом с ней, не краснея, не беспокоясь о своих азиатских скулах и простеньком походном френче.
Поезд несколько раз обгоняли составы с восставшим чехословацким корпусом.
– Зачем им гибнуть на Русской земле? – недоумевала княгиня.
– Они солдаты, они пошли на войну, зная, что могут умереть. Для них есть только одно занятие, вот им и тешатся.
– Неужели у себя не с кем воевать?
– Дашенька, успех всегда опьяняет. – Князь грустно улыбнулся. – Тем более смешанный с запахом крови. Погляди, чешский корпус сметает любое сопротивление. Если белая власть все‐таки вернет свое, то щедро отблагодарит этих панов за содействие.
В разговор вмешался до того молчавший Евгений:
– А вы заметили, что они испытывают капитальную ненависть к венграм. Не такую, как к русским?
– Необъяснимо, но факт. – Княгиня развела руками.
– Почему необъяснимо? Вполне. Это отголосок давней вражды, междусобиц. Она тянется из глубины европейских городов и веков. Теперь венгры примыкают к большевикам, а чешский корпус поддерживает политику белой армии. Вот сколько раз уже случалось, что венгерских коммунистов расстреливали, а местных не трогали, мол, они здесь сами разберутся.
– Все равно,
В начале июля поезд прибыл в Уфу. Накануне чехи под руководством белых офицеров разгромили остатки Красной армии и вышвырнули их из города. Башкурдистан еще раньше объявил свою автономию, собирал армию, устанавливал законы. Правительство этой новой страны, бог весть какой по счету на территории истерзанного российского флага, временно заседало в Челябинске, но войска уже смотрели в сторону, на Екатеринбург.
Шаховские очень удачно пристроились в арьергарде наступающего чехословацкого корпуса, тем самым избежав массы неудобных вопросов. На них косились, но пропускали, признавая своих.
Перед самой Самарой получили известие, что после их отъезда в Сыростане задержали и казнили одного из первых комиссаров Красной армии на Урале Ивана Малышева. Не обошлось без стрельбы, и князь порадовался, что им вовремя удалось уехать. Из Омска поступали самые оптимистичные сведения об армии адмирала Колчака. Некоторые попутчики выходили из поезда вместе с вещами и пересаживались в составы противоположного направления. Новое российское государство со столицей в Омске обещало защиту и созывало под свои знамена патриотов. В Самаре тревожным шепотом передавали известие о казни царской семьи. И сразу все надежды на сибирское правительство рушились, разбиваясь в мелкую водяную пыль.
Самара не порадовала гостеприимством: жить пришлось в меблированных комнатках, больше напоминавших берлогу. Княгиня с дочерью поселилась в одной, а Жока с князем – в другой.
– Нам пора отпустить Эжена, – начал князь за завтраком, опасливо косясь на дочь.
– Что вы, Глеб Веньяминыч, я никуда не поеду, пока не удостоверюсь, что с вами все благополучно, – запротестовал Жока.
– А как ты нам поможешь? Дальше уже авторитет Карпа Матвеича, да и самого Бурлака, не распространяется. Да и власть их закончилась. Кажется.
– Кроме красных, много всякого в пути может повстречаться. Нет, я с вами.
– Эжен, князь прав, – вмешалась Дарья Львовна, – дальше мы поплывем по реке, это спокойная дорога. Будет правильнее, если вы вернетесь домой. Мы и так вам несказанно признательны.
– Да нет же, Дарья Львовна. Это такой карнавал – все может измениться в один миг. Я вас не оставлю.
–
– И в самом деле, я вернусь домой, все начнут спрашивать о вас – и что я им отвечу? Хоть у меня и вправду язык без костей, – Жока беззаботно рассмеялся.
– Что ж, если вас не тяготит эта дорога, то мы рады вашей приятной компании, – улыбнулась Дарья Львовна, но, оставшись наедине, шепнула мужу: – Он боится расспросов о смерти Артема, вот и оттягивает возвращение.
– Возможно, – согласился князь, – но меня беспокоит его увлеченность Полей.
– Об этом раньше следовало думать. – Княгиня напрочь позабыла, что идея учить вместе детей принадлежала ей и больше никому. – С другой стороны, останься мы в Новоникольском, разлучить этих голубков было бы еще труднее. Так что нет худа без добра.
– Так или иначе пришлось бы отправляться в долгое турне. Можно сказать, что наши планы не больно‐то поменялись, – невесело пошутил князь.
Дарья Львовна находила отдых в живописи, поэтому каждый из спутников уже стал счастливым обладателем дюжины портретов, пейзажей и пасторальных карикатур. Злость находила выход в искусстве: на картонках то коровы лязгали волчьими зубами, то барышня из приличной семьи скакала верхом на ослике, непотребно задрав ноги в полосатых чулках.
Евгению понравился этюд с верблюдом: тонконогое животное, доверчиво вытянув губы, смотрело за весенние горы, окутанные дымкой сирени и желтеньких луговых цветов. «Это про меня, – подумал он, – я такой же: смотрю, как бы убежать подальше».
Из Самары поплыли по Волге. Равнодушная река величавоо несла свои воды. Катера, баржи и пароходы выступали по широкому руслу как на параде. Казалось, даже солнце снисходительно кивало проплывавшим судам, а берега завистливо вздыхали, безнадежно склоняясь к самой воде растущими на них ивами, мол, нам бы тоже посмотреть на чужие земли, хоть одним глазком. С воды пожар, охвативший землю, не казался таким страшным. Путешественники приободрились.
Чем дальше Сибирь, тем кучнее, шумливее народ. На пароходе с трудом удалось раздобыть для княжеской семьи каюту в первом классе, а Жока разместился с узелком на нижней палубе. Доносились обрывки разговоров про смуту, равенство и братство, но он не прислушивался, занятый собственными мыслями. Неужели скоро у них с Полиной будет собственная семья, одна постель на двоих, своя огромная ответственность? А вдруг и дети появятся? От таких перспектив становилось щекотно внутри. Зачем им дети?
До самого Царицына доплыли без приключений, без ночных визитеров с воронеными наганами. Глеб Веньяминыч потеплел, а как разжился персональной спиртовкой, на которой стали заваривать настоящий душистый чай, и вовсе растаял. Как будто не сбегал из своего дома в чужом зипунишке, как проштрафившийся, а просто плыл с семьей погожим летним днем, наслаждаясь неброской красотой среднерусской полосы. Чай, кстати, Жока сменял на грошовый медный портсигар у встретившихся в поезде китайцев. На старые деньги уже ничего не продавалось, на территории войска Донского ввели собственные дензнаки, но для надежности предпочитали любой валюте натуральный обмен. Китайцы обрадовались, встретив своего среди русских, потому чай отдали почти даром. Весьма кстати: тот, что подавали на пароходе, пить оказалось невозможным.
Шаховский бережно сжимал обеими руками, поглаживал и ласкал серебряные завитки старинного подстаканника, с которым не расставался с отрочества, – подарок незабвенной матушки Елизаветы Николаевны, – и начинал вспоминать, рассказывать:
– Вы думаете, что Царицын так назвали в честь государыни императрицы? – Он хитро прищуривал один глаз и оглядывал слушателей. – И в честь какой же именно? Что? А вот и не угадали!.. Раньше, то ли в шестнадцатом, то ли в семнадцатом веке, городок стоял на острове. Это потом его перенесли на правый берег к устью речушки. Так вот, тот островок назывался Цице-рой. Ясно, куда я клоню?
– Яснее некуда, – кивали довольные слушатели, прихлебывая чай из разномастных кружек. Дарья Львовна приветливо улыбалась, поощряя продолжать лекцию.
– А вот и снова не угадали, – князь заливался смехом, – название островка арабское, цицера – это попросту «джазира», то есть само слово «остров». Так называть город не станут. Так откуда же идет название?
Полина закатывала глаза и нараспев повторяла:
– Джази-и-ира-а-а, как красиво.
Довольный князь продолжал:
– Об этом нетрудно догадаться, если знать, что речушка, в устье которой перенесли поселение, называлась Царица. Это тюркское наименование – Сары-Су, что означает…
– «Желтая вода»! – торопливо выкрикнул Жока.
– Молодец! – похвалил его князь. – А государыни к этому славному городу отношения не имеют.
В Царицын пожаловали вместе с последней летней жарой. Сумятица и неразбериха сбили романтический настрой, навеянный плаванием. В городе царило беззаконие. Выращенный крупной промышленностью пролетариат зажегся и жаждал поиграть в опасные революционные игры. С территории образовавшегося в мае 1918‐го войска Донского командующий Донской армией генерал Краснов предпринял в июле – августе неудачную первую попытку захватить город. Шаховские не стали задерживаться в Царицыне, наняли широкий потрепанный экипаж и поехали в сторону Дона по беспокойному многолюдному тракту. Деньги за провоз князь отдал немереные, в мирное время на такую сумму все именье полгода могло жить и не знать печали: жечь лампы, запекать гусей с яблоками, распивать заморские вина. Теперь и на доход, и на расход приходилось смотреть другими глазами. Дорога до ближайшей донской пристани не превышала ста верст, за три-четыре дня справным коням следовало довезти путников до места. Это если без спешки. Татарин-возничий Гарифулла прихватил с собой жеребенка:
– Пусть вместе ходить, так спокойно, мирза[63], – пояснил он.
Путешественники поняли, что обитатели царицынских окрестностей боялись нежданных реквизиций, потому предпочитали возить все ценное с собой. Жока иногда садился верхом и скакал рядом с экипажем, поднимая клубы прожаренной августовской пыли, князь тоже не брезговал верховой ездой. Поэтому первый день путешествия вышел скорее беззаботным, чем тревожным.
При приближении сумерек Гарифулла занервничал, начал вертеть круглой седой головой, подгонять усталых кобылок.
– Надо ночевать хорошее место, – пояснил он.
Путешественникам передалось его волнение, они притихли, тоже начали нервно озираться в поисках приюта. Несколько хуторков вдоль дороги не привлекли внимания татарина. Сиреневая темень уже пробиралась из лесной чащи в долину.
– Стой, стой! Приехали! – Из-за поворота выбежал растрепанный босой мужик с корягой в руках. – Дальше дороги нет.
Шаховский приготовил обрез, Жока слез с коня, нащупывая под рубахой наган.
– Тама анархисты всех останавливают. Не надо тудыть. Вертай лошадей.
Верить или не верить этому персонажу русских народных сказок? Кто он? А если верить, то куда именно поворачивать?
– Что надобно тем анархистам? Денег? Имущества?
– Ничем не гнушаются, все забирают, и житуху тож, – поделился мужик.
При этом он не выглядел огорченным: то ли радость избавления от напасти так на него действовала, то ли просто-напросто кровь вскипела от нетривиальных приключений.
Евгений наклонился к князю и вполголоса поделился своим планом:
– Я поскачу вперед, разузнаю, что к чему, а вы пока тут подождите.
– Чего ждай? Не надо назад ехай, – выступил возница, который, оказывается, все слышал. – Лошадь устала, назад не доехай. Надо ночевать.
– Не надо спешить. Мы толком не понимаем, кто этот человек. Постоим немного, сзади движутся экипажи, нас догонят, вместе примем решение, – предложил Глеб Веньяминыч.
– Хорошо, но я все же проскачу с полверсты, – настаивал Евгений. Испуганные дамы не вмешивались в разговор. Мужик с корягой тем временем снова растворился в лесу.
Жока вскочил на неоседланного жеребца и, озираясь, порысил по дороге, делавшей в этом месте плавный поворот. Через пять минут он уже скрылся из глаз. Гарифулла сохранял странное спокойствие – очевидно, такие сюрпризы ему встречались не впервой. Через полчаса возле Шаховских собралось уже три экипажа, с десяток конных, почти все мужчины запаслись оружием. Некоторые попутчики из местных рассказывали, что какие‐то бандиты орудовали в лесах между Волгой и Доном и называли себя анархистами, хотя по факту просто-напросто разбойничали на большой дороге. Стоило ли их бояться? Да в пути всегда чего‐нибудь стоило опасаться, хотя бы того, что лошадь обезножит. Потихоньку возобновили движение.
– Там кавалерийский разъезд кого‐то задержал – наверное, спутал карты бандитам, – сообщил подъехавший Жока, – повезло нам. Лучше бы не расставаться с попутчиками.
На том и решили. Большое село, где остановились на ночлег, уже пообвыклось с Гражданской войной, на подходах к нему с обеих сторон стояли телеги, нагруженные мешками с песком, за ними караулили патрульные из числа добровольцев. В провалах между мешками торчали ружья.
– Нам лишние хлопоты не нужны, – сказал высокий дядька со сдвинутыми к переносице бровями, – коли мирный человек, проходи.
Расположились в низкой крестьянской избе, желтевшей свежей соломенной крышей. В качестве оплаты ушла куча ассигнаций, которые хоть и вышли из употребления, но все равно принимались в оплату несознательными и запасливыми. На эту сумму в другое время можно было оплатить постой в самой фешенебельной петербургской гостинице.
– Вот ты спрашивала, Дашенька, не вернуться ли нам, – вполголоса вещал Глеб Веньяминыч после ужина из молодой картошки с зеленью, сдобренной постным маслом, тугой, напитанной еще не выветрившимися соками земли, не то что мягкая безвкусная вата, которой та же картоха становилась к весне.
– Слишком много сладостных воспоминаний осталось в Новоникольском. – Княгиня мечтательно закатила глаза.
– Это ты имеешь в виду старую сытную жизнь. А теперь я и не знаю, богат я или нищ и гол. Того, что нами истрачено в дороге, раньше хватило бы на свадьбу дочери, да еще и на приданое осталось бы. А теперь? Нет, душенька, государство – это в первую очередь стабильность. А без нее и государства не надобно.
Хозяйка избы с детьми ушли спать в сени, Гарифулла с Жокой полезли на сеновал. Лошади, которым не досталось места в крестьянском скотнике, спали стоя, привязанные к невысокому тыну. На улице изредка слышались голоса: то переговаривались караульные, среди которых бродил и хозяйкин муж.
Августовская ночь не принесла с собой прохлады. Сошедшие с ума цикады стрекотали, как лента новомодного синематографа, громко и требовательно. Где‐то далеко ухал филин, кто‐то робко растянул гармошку, но тут же заставил ее замолчать – мол, неуместно беззаботное веселье в шальное время. Бархатная южная темень в отличие от сибирской – полупрозрачной, ненадежной – обволакивала и усыпляла.
Когда Жока открыл глаза, на сеновале вовсю хозяйничали утренние сумерки. Рядом посапывал Гарифулла, во дворах заливались петухи. Он спросонья подумал, что спит дома и сейчас мамка встанет и замесит тесто на пироги, а потом соберет хрустящих огурчиков и вытащит из погреба запотевшую крынку с домашним каймаком. Подстелив китель под голову, чтобы не кололась вредная солома, он перевернулся на другой бок.
Поделиться книгой: