Помоги проекту - поделись книгой:
– А если так? – Жокина рука нырнула в карман с государственной тайной, но вытащила из него всего-навсего пачечку ассигнаций.
Старший зыркнул, проворно приобнял собеседника, скрывая купюры от остальных присутствующих.
– Мало, – прошипел он. В ту же минуту в его руку опустился тяжеленький ком часов. – Давай‐ка, Матюха, проверим передние вагоны, а опосля сюды еще наведаемся. – Старший сразу утратил интерес к путешественникам и приказал малорослому двигаться за собой.
– Они еще придут, – Глеб Веньяминыч подвесил в воздухе опасливое предположение.
– Вряд ли, – пожал плечами Евгений, – мой отец говорит, что золотая дорога самая легкая.
Сыновья Елизария, оказалось, уже приготовились к обороне, они открыли дверь купе, и на пол шмякнулся обрез, а руку старшего – Митрия – оттягивал наган.
– Э нет, так дело не пойдет. – Евгений поспешил снова закрыть их дверь. – Если нас такими увидят, точно не выпустят. Оружие – это на крайний случай. Надо стараться обойтись уговорами.
Глеб Веньяминыч прохладно кивал – кажется, он не был до конца уверен в правоте миролюбивых утверждений своего провожатого.
Дозор в ту ночь не вернулся, впрочем, сон тоже. Или в самом деле беглая каторжанка находилась среди пассажиров, или просто солдатам лень стало шагать по тамбурам, но до рассвета никто не потревожил. Правда, Полина Глебовна утверждала, что видела из окна, как кого‐то вывели из вагона и повели вдоль полотна со сцепленными сзади руками.
На второй день стоянок оказалось еще больше. Давно пора уже проехать Челябинск, а они все маялись на пустых рельсах за Курганом. Затянувшееся ожидание настораживало всех, кроме Жоки и Полины. Усевшись друг напротив друга в пустом купе, они продолжали тяжелый разговор.
– Женечка, я не могу вот так вдруг признаться
– А стать моей женой ты согласна? – возликовал он. – Все дело только в
– А разве этого мало? Ты… мы окажемся во Франции без дома, без капитала, без знакомств. Как я могу? – У Полины в глазах заколыхались полновесные капли, а кружевной платочек беспомощно упал на пол.
Жока поднял невесомый лоскут чугунными руками. Да, когда революция ускорила бег часовой стрелки, он начал понимать, что нищий зять князю не нужен. В Новоникольском его оберегал ни в чем не нуждавшийся Федор, на него не могла надышаться Глафира, его привечали в княжеском особняке. Да и других женихов для Полины поблизости не много водилось. И главное – у него имелось в запасе время, чтобы проявить себя: поступить на службу в Омске, уехать посланником в азиатскую провинцию, разбогатеть, открыв большую лавку рядом с отцовской. Еще верных три-пять лет можно было не задумываться о женитьбе, а там и фортуна подкинула бы шматок удачи. Вот он и размечтался. В большом городе будет все по‐другому. Шаховские – русская знать, для них открыты все двери. А Евгений – в лучшем случае беднота чернорабочая. Не пара княжне. Но отказываться от Полины нельзя. Значит, надо совершить подвиг.
– Я что‐нибудь капитальное придумаю, – пробормотал он и вышел из купе.
Для Полины не существовало варианта прихватить с собой жениха как очередную котомку. Ее влюбленность не должна перекраивать жизнь и планы родителей, в конце концов она уже взрослая. Но отказываться от Евгения – это выше ее сил. Что делать?
К вечеру наконец подъехали к Челябинску. Этот важный узел, по которому перевозилось продовольствие в центральные районы России, однажды уже находился под угрозой белогвардейского захвата. Прошлой зимой Александр Дутов отправил к Челябинску подъесаула Титова, и тот легко захватил город перед Рождеством. Белые отступили, но красные после того случая держали ухо востро. Челябинск по‐военному гремел оружием, по перрону ходили часовые, редкие испуганные гражданские терялись в однообразном месиве шинелей. Но и белочехов здесь собралось немало. Казалось, что война не закончилась, снова шла мобилизация, только линия фронта опасно сместилась в глубь страны.
– За что бедной России такое наказание? – глухим голосом спрашивал Глеб Веньяминыч, разглядывая через окно движущийся частокол винтовок.
– Никто не знает, чем это все закончится, Глебушка, – откликалась княгиня. – Дай бог, вернемся через годик-другой и заживем в родном доме.
– Нет, это так просто не закончится. Это все, – он обвел рукой кипящий перрон, – это как река в половодье – весь мусор вынесет на поверхность, попортит поля, заболотит луга. Мы не скоро вернемся к нормальной жизни. За одним лозунгом десять скрытых подтекстов. Ты, Дашенька, просто не видишь их. Проигранная война стала трамплином. Государь император выбрал слабую, опасную тактику. Так нельзя воевать. К войне надо приступать как к жатве, основательно подготовившись. В сущности, что есть война? Та же работа, только вместо плугов пулеметы. Мы же не кидаемся сеять, когда лошади больны, когда земля еще не согрелась, а бороны не чинены? Вот и воевать надо с умом, а не так! – Он в отчаянии махнул рукой.
– Тише, Глеб, дверь открыта, – предупредительно шепнула Дарья Львовна, но было уже поздно.
– А я вот не согласен с вами, господин… Позвольте, как вас? – В дверях стоял невысокий румяный священник в чистенькой, словно только что наутюженной рясе.
– Шахов, – помедлив, ответил князь.
– Иннокентий Петрович Сватьев, настоятель Подколыменского прихода. Честь имею. Еду до Сыростана. Там проведаю Крестовоздвиженский храм и далее на лошадках.
– Глеб Веньяминыч, рад знакомству. Супруга моя – Дарья Львовна.
– А я вот жду самых качественных перемен в отличие от вас. Согласен с комиссарами, ошибки в управлении державой наблюдались. И колоссальные, хочу я вам заметить. Но, однако, надобно потрудиться, чтобы все это… – Сватьев качающейся рукой обвел перрон, – чтобы все это привело к добру. И Бог нам поможет.
Шаховские перекрестились вслед за Иннокентием Петровичем.
– Я вот из Челябинска возвращаюсь, – продолжал словоохотливый гость. – Духовенство надеется на серьезные перемены. Нас Оренбург совсем оттеснил, ведет свою политику, не задумываясь о том, как и чем живут маленькие приходы. Вот теперь желаем создать самостоятельную Челябинскую епархию. Готовимся.
– Замечательно, – поддержала его Дарья Львовна, заметив, что Сватьев несказанно гордится своей миссией, – а красная власть поддерживает ваше начинание?
– А почему нет? Мы от старого клира отделиться хотим, это же по‐новому, по‐народному.
– Разве Церковь поддерживает большевиков? – удивилась княгиня.
– При чем здесь большевики, Дарья Львовна? Народ без Церкви не может, а русский народ тем более. Нам рано или поздно придется находить общий язык. И пусть это наречие станет понятным для простых людей.
Шаховский силился понять и не мог, что же проповедует сей большевистский священник, но на всякий случай кивал. А Сватьев, довольный тем, что нашлись слушатели, заливался соловьем касательно реформ, которые новая власть учинит вместе с новой епархией:
– Теперь каждый сам себе хозяин, и наши попы не хуже́е оренбургских. С чего нам их назначенцев привечать? У нас и свои, местные, семинаристы имеются.
– Постойте, это с каких же пор в Челябинске духовную семинарию открыли? Что‐то я не слыхал о таком, – рассеянно спросил князь.
– Не открыли, так откроем. И выпестуем. И станем духовным оплотом всея Сибири. До самого Екатеринбурга.
– Прекрасный замысел, – похвалил Шаховский, хотя так и не смог уразуметь, чем челябинские попы лучше оренбургских. – А Богу‐то не все едино?
Сватьев крякнул и надолго замолчал.
Еще несколько раз пробегали сквозь вагоны потные гимнастерки, гремели винтовки, цепляясь за медные поручни. Наконец состав тронулся, Шаховские облегченно вздохнули. Назавтра ждали в окнах Уфу, но загадывать боялись.
Утро застало путешественников в чистом поле. Тихо. Неподалеку проходило стадо на выпас, мирное мычание обтекало вагоны. Вдали чернели срубы. Ровные верхушки деревьев подсказывали, что они посажены заботливой рукой. Ни паровозного скрипа, ни гари. Будто поезд прибыл на станцию Пасторалька.
– Молочка не желаете? – В купе к Дарье Львовне заглянул Артем.
– Почему стоим? – Она отпила теплое, с горечью полыни парное молоко из подкопченной вагонной кружки и поморщилась.
– Паровоз забрали. Чехи взбунтовались. Нам теперь здеся стоять до скончания веков. – Старостин сынок хитро зыркал из‐под кепки – по всей видимости, ему такая перспектива представлялась забавной.
В купе, отодвинув плечистого Артема, просочился Глеб Веньяминыч, за ним маячила макушка Евгения.
– Белочехи утомились ожиданием и подняли восстание в Петропавловске, зря мы уехали. Теперь Бурлаку не до экспроприаций. Жили бы себе спокойно.
– Как же так? А вернуться? – Дарья Львовна всполошилась и даже вскочила, готовая начать собираться, складывать в дорожные узлы шали и притирки.
Полина Глебовна с надеждой смотрела на мать с отцом. А вдруг все сложится и они поедут назад? И не надо придумывать и краснеть. Но и косвенные обвинения в адрес Жоки не оставляли ее равнодушной. Что значит «зря»? А вдруг бы не сложилось этого восстания? Что тогда?
– Напрасно или нет мы покинули Новоникольское – это только время покажет, – веско постановил князь. – Сейчас другого выхода нет, кроме как сидеть в этом селе. Все паровозы угнали, возвращаться не на чем.
– Что за село?
– Это Сыростан – станция, до которой едет наш сосед. Кстати, где он?
Священник мирно почивал в своем купе; ни коровы, ни вагонная суета не мешали ему досматривать сны. Узнав, что поезд остановился именно перед Сыростаном, он несказанно обрадовался и, исполняя долг гостеприимства, пригласил Шаховских переждать в доме его тещи, которая весьма кстати искала постояльцев. Он даже вызвался прислать за ними телегу, так что прозрачное майское утро не обещало неприятностей.
Через час каурая уже везла чемоданы и саквояжи по ухабистой дороге. Село оказалось большим, с нарядной высокой церковью. Оно спускалось с живописного холма, изгибаясь и поблескивая прудами, – так оброненный красавицей нарядный платок стелется по ветру, сверкая шелковыми нитями. Центр покоился в долине, защищенной горами. Зеленые склоны обманчиво обещали покой. На возвышении приосанился Крестовоздвиженский храм – четверик с луковичным куполом и шатровой колоколенкой, достаточно большой и стройный для села, не в пример обычным тыковкам на грядках, которыми обросли российские глубинки. Сватьев по дороге рассказал, что на церкви установлены целых семь колоколов, а вес наибольшего из них аж сорок пудов.
Добротные деревенские постройки радовали глаз: просторные дома на высоких каменных цоколях, сложенные из опрятных крепких бревен, прочные скотники, приветливая старостина изба с жестяным петушком-флюгером. Кое-где возвышались верфи голубятен. Теща Сватьева, давно выдавшая замуж всех четырех дочерей, обитала вдвоем с тихим непьющим супругом на окраине села. Шаховским она предоставила две смежные комнаты с большим количеством окон, плотно заставленных деревянными ящиками с рассадой. Круглый стол под вышитой скатертью с недеревенской строгостью встретил постояльцев: ни сундуков, ни полатей.
– Я ж знамо, как господам угодить, – довольно улыбнулась хозяйка, – щас расхлебеню[58] окна, пущу свеженького, с саду.
И вправду, из раскрытого окна полился настоящий горный бриз, чистый и прохладный, как тающая во рту льдинка, с нотками цветущей смородины и просыпающейся земли. Жока, Артем и Митрий расположились в просторных сенях.
Никто не знал, сколько продлится ожидание, поэтому багаж не распаковывали, готовые без промедления тронуться в путь. Красноармейцев на улицах не встречали, но по осторожному шепоту хозяйки догадывались, что они недалеко и могут нагрянуть в любую минуту.
– Вы пока в баньку, а я латку[59] вытащу. – Хозяйка полезла в погреб.
Вечером, до истомы и скрипа напарившись можжевеловым духом, путешественники сидели под раскидистой яблонькой, накинувшей на ветки невестин сарафан, костра не зажигали, кормили комаров. В недалеком пруду квакали лягушки – наверное, у них намечались свадьбы. Запах сирени требовал объяснений в любви, а не разговоров про революцию.
– Давай пересидим здесь, пока поезда начнут ходить, и вернемся? – завела любимую песню Дарья Львовна.
– Рано загадывать… – начал Глеб Веньяминыч и осекся, услышав шаги за высоким дощатым забором.
– Ктой‐то здесь постояльцы? Вы, что ль? – Грубая рука распахнула калитку, и трое крепких парней в гимнастерках с красными нашивками ввалились во двор. За ними проглядывались в темноте силуэты с винтовками. «Целая толпа», – с тоской подумал князь.
– И что? Не к тебе, чай, на постой. – Артем выступил вперед и расправил плечи. – Иди откель шел.
– Не, ты документы кажи. А я потом решать буду – итить или остаться.
Митька встал, собираясь зайти в дом вроде за документами, а на самом деле за оружием, беспечно оставленным в сенях одурманенными пасторальной идиллией беженцами.
– Стой, не ходи! – Окрик красноармейца заставил его вернуться к своим. – Я погляжу, рожи‐то у вас некрестьянские. Откель будете?
– Вы сами сначала представьтесь. – Вперед выступил Жока, заслоняя собой князя и дам.
– Красноармейский патруль, я командир Малышев, – представился тот, что стоял впереди и отдавал команды. Он казался постарше других, хотя темнота не позволяла различить черт.
– Мы едем из Петропавловска в Самару. Ездили в гости, задержались, – миролюбиво начал Жока.
– Погоди-погоди. Эт‐то кто у вас туточки? Барышни? И какие баскушши![60] Вы, того, не думайте, мы не кокоры[61] каки`, с мадамами обращение знаем. – Из-за плеча командира высунулась осклабившаяся физиономия, в черном провале под фуражкой поблескивало рыжье вместо передних зубов. Теперь уже и сзади напирали, интересуясь происходящим.
– Вы чего? Думаете, что, забижая мирное население, укрепляете советскую власть? – Евгений специально выбрал просторечье; он подошел вплотную к красноармейцам, расставив в стороны руки в просторной полотняной рубахе.
– Иди на место, че танцовать‐то вздумал, щас я тебе танцы устрою. – Красноармеец взялся за винтовку, но не успел ее снять с плеча.
– Тише, товарищи, отойдем в сторону, здесь дело государственной важности. – Жока прошептал отрепетированные фразы с тревожной, значительной интонацией, и красноармейцев проняло, поверили. Он похлопал по плечам двух бойцов и потянул за рукав командира.
– Пождите‐ка. – Старший с заинтересованным видом отошел с переговорщиком к аккуратно сложенной поленнице.
– Вы знаете командира Бурлака? – зашептал Жока. – Мой дядька Карп Матвеич у него правой рукой. Слыхали небось, что в отряде Бурлака китаец есть? Так вот, это я, он самый. А про интернационализм слышали? Меня отправили с важным поручением в центр. А это мои попутчики. Они не знают, кто я и зачем еду. Уходите подобру-поздорову, товарищи, пока не напортили мое задание.
Левая рука тем временем уже нащупала увесистое полено. Одно движение, и оно станет оружием. Красноармейцы вполглаза следили за сомнительными гостями, а вполглаза – за своим командиром и наклонившимся к нему Евгением, поэтому Митька умудрился‐таки пробраться в сени. Теперь у него в руках наливался злостью обрез. Жока догадывался, что так и будет, потому старался отойти с линии огня и обезвредить хоть одного вояку. Глеб Веньяминыч со своей стороны нацелился на стоявшие неподалеку вилы. Добраться до них можно в три прыжка. Лишь бы успеть.
– А пошто я должон тебе верить? – задался Малышев резонным вопросом, но по его тону Жока понял, что фамилию Бурлака тот услыхал не впервые.
– А можешь не верить. Можешь убить меня. Но как потом будешь перед товарищами оправдываться? Думаешь, китайцев много по железке ездит? Думаешь, это спроста? Мое задание зашито в подклад, могу показать, да ведь ты неграмотный. – Он некстати повысил голос. Его услышал один из бойцов:
– Я грамотный, давай прочитаю.
– По-китайски читать умеешь? – скривился Жока.
– Нет.
– То‐то и оно. Идите, товарищи, подобру-поздорову. Не лезьте не в свое дело и получите благодарность от командования. – Он подпихивал командира к калитке, а с ним вместе и бойцов.
Откуда‐то взялись совсем незнакомые слова, имена Карпа и Бурлака мелькали в каждом предложении. Он уже и адрес назвал, и окрестные села, и все-все, что когда‐то говорил дядька про революцию, про советскую власть, про победу большевиков. Наконец сдавшись, красноармейцы ушли.
– Вашему красноречию мог бы позавидовать сам товарищ Троцкий, – похвалил Жоку Глеб Веньяминыч, когда они, напуганные, закрылись в доме, выложив на лавку весь арсенал, включая топор и вилы.
– На что только не пойдешь, когда сердце выпрыгивает наружу, – криво улыбнулся бледный как полотно импровизатор.
Ночью дежурили по очереди. Под утро, когда Жока сменял Артема, тот ему сказал:
– Не обижайся, паря, мы с Митькой в Красную армию пойдем.
– Что? Как это? А батя ваш – Елизарий Тихоныч?
– Батька сам по себе, мы сами по себе. Интересно у них складывается, вольно. Мы хотим в армию, надоело коровам хвосты крутить. Будем сражаться за землю Русскую.
– С кем? – Жока от негодования дал петуха. – Со мной? С Шаховским?
– Не, князя мы уважаем, а остальных нет. Вона в поезде понаслухались с братухой, как с нашим братом обходятся прочие хозяева. Наш‐то молодец, не дает в обиду, а про остальных того не скажу. Вот и пойдем наводить порядок. Глядишь, выбьемся в люди.
– Да вы и так выбьетесь. У вас батя – староста, правая рука директора.
Артем сморщился – видимо, упоминание об отце цепляло незащищенные струны.
– То крестьянские дела, а нам хочется попробовать другой доли. Может, я генералом стать желаю? Так что не уговаривай нас. Завтра и уйдем.
Назавтра сыновья преданного Елизария ушли к красным добровольцами, а послезавтра Артема убили.
Глава 9
– Мы ведь погодки, всю жизнь с ним как одно целое. Проделки шалопутные и от батьки скрывали, и от мамки. Как‐то маманя тесто замесила перед Пасхой, а Артемка и говорит: помнишь, мол, Митяня, какие славные пироги с яблоками у бабки Настасьи отведывали? Давай, говорит, в тесто яблок насуем, вот и у нас такие получатся. Сказано – сделано. Ох и отведали леща! – Митька сквозь слезы кривил губы глупой детской улыбкой. – А еще в ночное убегали со старшаками. Там Алпыска с Козьмой драку затеяли, казахи набежали Алпыске на помощь, вот и нам досталось ни за что ни про что. Потом отец откупного давал столько, что за полгода не заработать. С нами месяц не разговаривал… У меня ж ни дня без него не прожито, ни чарки не выпито. Как же я таперича буду, а? – Он беспомощно разводил большие руки и заглядывал по очереди в лица слушателей. Голубые глаза посветлели от скопившихся слез, стали совсем белесыми.
А случилась с Артемом обычная беспардонная история: в сутолоке отступления, когда чехи выбивали красноармейцев из Сыростана, кто‐то пальнул по бегущим и угодил аккурат в необученную спину новобранца.
– Вот и повоевал братушка, вот и дослужился до генерала, – всхлипывал Митька, – это ведь евонная мечта с самого детства – стать полковником. Он даже в солдаты хотел уйтить, отец батогами дурь выбил. Ему бы родиться в другом месте, цены бы такому вояке не было. Он к красным пошел, чтобы карьеру военную сделать. Говорит, в такие лихие времена каждый сапожник сможет командовать полком. Наслушался болтовни в поезде.
– Ты теперь домой поедешь? – тихо спросил Жока.
– Ни-и-и, – Митька отчаянно замотал головой. – Как я батьке с мамкой скажу, что не уберег Артемку? Я теперь белочехам мстить буду до последнего, всех гадов изведу под корень, как вшей. Вы уж отпишите, Глеб Веньяминыч, как на духу через Мануила Захарыча или как‐нибудь там… Я сам не смогу.
Поделиться книгой: