По степи шагал верблюд

– Да, мама, все в порядке. А откуда вы знаете, что я к Шаховским бегал?

– А то ж я дура по‐твоему. – Глафира вздохнула, прошла на кухню и разожгла керосинку, пошурудила угли в печи, и совсем другим, обычным тоном произнесла: – Я сейчас вечерять накрою, перекуси малость.

– Мам, я их провожу, – гулко, глядя под ноги, сказал Евгений, – хотя бы до города. Вы мне соберите в дорогу чего поесть и вещей. И… и не смей слезы лить.

Глава 8

Жока, а по паспорту гражданин Российской империи Евгений Федорович Смирнов, с рождения мечтал о дальней дороге. Чтобы спать под открытым небом, слушать шелест совиных крыльев в темноте, ворошить угли в костре под нехитрые истории прокопченных караванщиков. Чтобы в ушах пели песни удалые ветра, а верный скакун уносил от опасности. Он мечтал пройти с отцом старинным караванным путем вместе с верблюдами и лошадьми, угощая их в дороге припасенным сухариком.

– Куда тебя тянет кровь‐то, неуемный Сяо Ши, – смеялся отец, с рождения называвший сына китайским именем, – по России замечательно ходят железные поезда, можно с комфортом доехать. Скоро и в степи дорогу построят, просто подожди.

Но сказочная Бухара как‐то не вставала в один ряд с пыхтящей железной дорогой. К ней нужно подходить верблюжьим караваном, обмотав животным ноги толстой кожей, накрутив на голове затейливую куфию, чтобы закрывала пол-лица, оставляя снаружи только глаза. Отец рассказывал, что в Бухаре восемьсот мечетей и среди них нет двух одинаковых, а главные размером с петропавловский базар и целиком покрыты драгоценной мозаикой.

Представлялось с трудом, но не верить родителю оснований не было.

И обязательно надлежало попасть в Китай: сначала к родичам, в многоголосую Кульджу – бывшую столицу Чагатая, сына великого Чингисхана. Говорят, там в старину кипел рынок аж из ста тысяч торговцев. Невозможно, чтобы все до песчинки развеялось по ветру, наверняка что‐то осталось, все‐таки военная столица цинского Синьцзяня. Отец обещал Жоке непременно посетить Китай, говорил, мол, наберем товара и пойдем попроведать очаг предков, посмотришь, откуда мы родом, познакомишься с теткой и кузенами. Сначала не заладилось с китайской стороны: революция, грызня. Следом началась большая война. В письмеце, доставленном услужливым почтальоном, сообщалось, что деда с бабкой не стало, не довелось Евгешке с ними познакомиться. Жаль. А теперь отец ушел один с караваном, как в старые добрые времена, а единственного сына не взял.

По ночам, глядя в пустоту окна, Жока слышал зов большой дороги, щедро обсыпанной по обочинам костями невезучих путешественников, эти кости прорастали маками или колючкой, в зависимости от того, каким был человек на земле. Он с детской наивностью верил в тайные маячки спрятанных сокровищ, о которых знали только степной ветер да престарелый верблюд, и сердился на свою судьбу, что не вылупила из яйца пораньше, когда железные дороги еще не охватили калеными обручами леса и пустыни, не сжали в удушающих объятиях глиняные своды караван-сараев с ароматом саксаула в открытых печах, с запахом мокрой слежавшейся кошмы и мягким перестуком верблюжьих копыт.

Предстоящая дорога до Петропавловска не являлась той самой мечтой о настоящем странствии. Он уже не раз наведывался то с отцом, то с дядькой в уездный город, бродил по рынкам, закупал товары для лавки. Даже сбежал туда однажды с сельской пацанвой, надеясь поступить на военную службу. Не добежали, конечно. За двадцать верст от Новоникольского поймали их, отодрали за уши и вернули домой. Но в этот раз все же впереди лежал настоящий судьбоносный путь, а не рядовая поездка по бытовой нужде. Потому что от ее успеха зависела судьба самого дорогого в мире существа.

Задолго до рассвета погасло опахало пышного фонаря перед крыльцом Шаховских. В темноте, как воры или шальные люди, хозяева усадьбы выносили сундуки и котомки, узлы, шляпные коробки и корзины со снедью, припасенной в дорогу. Провожали их только старая Матрена да верный Елизарий. Двое старостиных сыновей – Митька и Артем – вызвались отправиться в дорогу, чтобы защитить от лихих людей. Князь растрогался, а Дарья Львовна, кажется, наконец‐то поверила в реальность угрозы, когда дюжие молодцы с сумрачными лицами уселись в крепкую телегу, скупо попрощавшись с отцом. До последнего мгновения княгиня не верила, что весь этот маскарад всерьез, взаправду. И то, что Матрена заботливо нарядила ее и Полину в свои затрапезные зипуны поверх дорогих дорожных платьев, и то, что всегда элегантный Глеб Веньяминыч ехал верхом в заломленной набок крестьянской шапке и потертых, отвисших на коленях шароварах, и то, что сыновья Елизария не в шутку, а всерьез спрятали под сеном обрезы и остро отточенные казацкие шашки.

Ехать решили не в крикливом пыхтящем автомобиле и не в привычном лакированном экипаже, а в простецкой старой почтовой карете, откуда‐то раздобытой старостой. Наверное, издавна заготовил для каких‐то нужд, а для каких – о том и помыслить страшно. Расщедрился – и низкий поклон ему.

Потрепанная, но прочная кожа защищала от ветра, хотя предрассветная сырость пробиралась сквозь щели и студила обездвиженные ноги. Мужчины попеременно то скакали верхом, то садились в телегу или карету, дамы седлом пренебрегали, кутаясь в полость. Новоникольское покинули затемно, только собаки тревожным лаем проводили высокородных хозяев. Ни прощального пира, ни слезливых речей. Убёгом, как воры. За какие такие грехи?

Евгений ехал на вороном жеребце, ведя в поводу второго. Сытые кони радовались возможности размять ноги и довольно тарабанили по застывшей земле, отчего звенела, казалось, вся дорога. Дядька Карп говорил, что красноармейцы придут послезавтра, значит, есть еще один верный день. Дарья Львовна беспрестанно всхлипывала, Полина притихла. В остальном же поездка напоминала ничем не примечательную прогулку по рядовой надобности, до которой никому нет дела.

Петропавловск кипел белочехами. Расквартированный в городе гарнизон насчитывал не менее двух тысяч человек. Все вооруженные, подтянутые, недовольные. В марте 1918‐го, после подписания Брестского мирного договора, их обещали отправить на родину по Транссибирской железной дороге. Пыхтеть предстояло до самого Владивостока, оттуда по Тихому океану до Франции, а там уже не наше дело. Получалось, полмира туда и обратно, неизвестно, кто увидит родные стены, а кто пойдет на корм волкам и акулам. Пока суд да дело, чешские и словацкие легионеры, привыкшие к битвам, слонялись по улицам и готовились ввязаться в любую заварушку, лишь бы не скучать. Установившаяся советская власть чувствовала себя крайне неуверенно. Еще в ноябре 1917‐го казачий атаман Дутов легко, как по мановению волшебной палочки, сверг едва объявленные Советы в Оренбурге. При желании и до Петропавловска бы долетел на крыльях лихой конницы. Правда, к концу декабря его вытеснили, но всерьез ли? Никто не брался гадать, насколько продлится это красновластие, а хмурые лица служилых чешского корпуса укрепляли сомнения в новой власти.

Если вдали от города Бурлак и мог планировать по своему усмотрению митинги и экспроприации, то в Петропавловске для подобного авантюризма воздух казался неподходящим.

– Глебушка, может, пересидим здесь? – неуверенно хныкала Дарья Львовна, размещаясь в грязноватом номере привокзальной гостиницы. Других постоялых дворов не отыскалось, а гостевать в лихие времена у приятелей дворянского сословия Шаховский посчитал неуместным.

– Рара! Куда мы мчимся? Давай оглядимся вокруг, – вставляла деликатная Полина.

– Нет, мои хорошие. Голову рубить надо с одного удара. Хорошо, что с начала войны мы начали сворачивать производство. Спасибо Мануилу Захарычу.

– Глеб, я дала обет быть вместе в горе и в радости, в богатстве и бедности. Но… все же в богатстве лучше, чем в бедности, – попыталась пошутить княгиня.

Супруг ее не слышал, он рассуждал сам с собой, перечислял плюсы, подсчитывал убытки:

– Да и то сказать, воевали‐то с Европой, кому поставлять товар? И в Москве-матушке не до изысков стало, и петроградские лавки позакрывались. Война – это всегда в первую очередь разорение. – Он подождал, обвел серым, как будто запылившимся взглядом своих слушательниц и повторил по‐французски: – Une guerre est tout d’abord une dévastation[48].

Составы формировались долго, за билеты приходилось воевать, но Петропавловск не Москва, здесь у Шаховского в каждом переулке находились полезные знакомства. Им удалось сесть в первый же поданный к перрону состав, что заняло всего шесть суток. Все эти дни Дарья Львовна с дочерью не покидали убогих стен гостиницы, еду им приносили в номер, из развлечений под рукой у княжны оказалось только старое пианино, прихваченные из дома книги и беседы с Евгением.

– Ты ведь понимаешь, что я не просто так с вами напросился, – шептал он, навалившись грудью на поцарапанную крышку инструмента, пока княжна небрежно наигрывала давно приевшиеся вальсы.

– Тише, маман услышит.

– А ты играй погромче.

– Так зачем же напросился, Женечка? – Она придала бравурности Штраусу.

– Чтобы… чтобы не расставаться.

– Qu’est-ce que ce?[49]

– Я поеду с вами… с тобой. Наймусь на корабль юнгой или попугаем. Или по‐скучному – куплю билет. Я отцовские сбережения прихватил.

– А что ты будешь делать во Франции? Все равно придется открываться.

– Стану играть на шарманке. Там поздно будет гнать меня.

– Вряд ли рара одобрит. – Поля заиграла новую пьесу, а Жока надолго замолчал.

Но вечером после ужина, когда князь с княгиней молча и печально сидели на крохотном балкончике, он снова поднял больную тему:

– Ты прямо скажи, что не хочешь видеть меня рядом. Я не боюсь трудностей. Пойду работать. Шахтером, грузчиком.

– А что ж не попугаем в зоосад?

– Полина, не мучай меня, сейчас неподходящее время. Просто признайся, что забудешь меня, что найдешь другого и выйдешь за него.

Она молчала, завесив опущенное лицо светлыми локонами, а он не смел отодвинуть волосы и посмотреть в глаза. Они долго сидели в тишине, пока не щелкнула задвижка балконной двери. Тогда Жока пожелал покойной ночи и пошел к себе.

Дарья Львовна, как обычно, развлекала свою скуку живописью. Она отыскала среди вещей крохотный потрепанный кулечек с масляными красками, выудила из неведомых глубин саквояжа кисточки, с которыми, кажется, никогда не расставалась, отодрала ненужную картонку от шляпной коробки и за неимением подходящей модели начала писать портрет Евгения. Широкие, как у оскалившегося тигра, скулы хищно ложились на картон. Под смуглой кожей играли желваки. Узкие глаза, которые у отца глядели смородинками, у сына потерялись в хрустальной воде и оттого стали холодными, страшными. В Жоке без следа растворилось добролюбие и спокойная уверенность Федора, но не вполне прочертилась и мягкая красота Глафиры. Больше всего он напоминал молодого зверя перед охотой – холодноглазый, скуластый, решительный.

Чтобы поймать все то хорошее, в чем Дарья Львовна была уверена, она снова и снова хваталась за карандаш. Вот Жока читает, опустив голову. Теперь это просто невинный любознательный юноша с непривычным разрезом глаз. А вот он смотрит в окно. Так проступает отцовская мудрость, на выпуклом материнском лбу читается упрямство. Но только он поднимал глаза на художницу, как спящий зверь просыпался и просился на волю.

Утомившись работой над портретом непокорного Евгения, Дарья Львовна принялась за Полинку. Этот образ стал привычным для ее руки, картонка быстро обрастала кудрями, бантиками, ресничками. Носик забавно морщился, словно ей подносили горькую микстуру.

У князя Шаховского нашлись свои заботы. Еще Веньямин Алексеич с юности увлекался коллекционированием часов и оставил единственному сыну немаленькое собрание вместе с тягой к редкому хобби. Глеб Веньяминыч тоже страстно охотился за старинными или просто красивыми экспонатами, привозил отовсюду, где случалось бывать, и к отъезду скопил три увесистых ящичка. Он по праву гордился великолепными хронометрами[50] XVIII века, шедеврами Буре[51], английскими золотыми луковицами, двумя-тремя брегетами[52] и тяжеловесным репетиром[53]. Но среди этого богатства хранилась и куча малоценных экземпляров. Многие уже и не следили за временем, но за каждым поцарапанным стеклышком таилась маленькая история: или сельские пацаны вытащили со дна пруда, или матушка нашла в императорском театре, когда гостила в Санкт-Петербурге, и привезла своему тогда еще мальчишке, или вернула подарок первая незаслуженно обиженная и забытая любовь – чернокудрая Ангелина.

Прощаясь с Новоникольским, князь не смог бросить коллекцию на разграбление, однако набитые доверху поклажей экипаж и телега досадным скрипом намекали, что с частью любимых вещичек придется расстаться. Глеб Веньяминыч задумчиво перебирал свои сокровища, гладил их, улыбался ушедшим лицам и отвечал недосказанное, вовремя непридуманное или сокрытое, которое прятал все эти годы под плоскими крышками. К вечеру жертва была готова – часть коллекции передавалась в качестве щедрой платы за постой хозяину гостиницы. Полина с Жокой грустно наблюдали за стальными и посеребренными слезинками, падающими в ящик.

– Рара, могу я взять что‐нибудь себе? – попросила Полина.

– Разумеется, – князь кивнул, – а для Эжена, Дмитрия и Артема я уже выбрал по достойному образчику. Они не больно дорогие, но прочные и ценятся среди любителей.

Полина выбрала неброские простенькие кругляши со штихельной резьбой[54] на серебряной крышке и постучалась к княгине:

– Maman, вы могли бы создать миниатюрные портреты в таких медальонах? – Она протягивала Дарье Львовне раскрытый футляр с грустно поникшими стрелками, как будто понимавшими, что предстоит расставание с заботливым хозяином.

– Ой, я как раз давно мечтала попробовать гризайль[55] на металле, – воодушевилась Дарья Львовна и тут же насторожилась: – А зачем тебе?

Полина потупилась, заморгала, но ответа и не требовалось.

– Ma cherie, стоит ли? Давай поговорим начистоту. Ты уже давно не дитя, – княгиня тяжело вздохнула. – Зачем ранить сердечко лишним напоминанием о том, чему сбыться не суждено?

– Не суждено, – эхом отозвалась дочь.

– Зачем эти проводы? К чему перешептывания? И эти портреты… Разве это нужно?

– Нужно, maman, пусть останется хоть память. – Полина сердито сжала губы, и Дарья Львовна уступила. Разве объяснишь двадцатилетним юнцам, что жизнь припасла каждому свои головокружительные сюрпризы, свои плюшки, которые непременно надо надкусить. Именно непредсказуемый балаган делает ее интересной. Если бы люди жили по плану, о чем бы сочинялись романы?

На самом деле художнице очень хотелось попробовать старинную технику. Жока тщательно очистил и отполировал внутреннюю поверхность крышки часового футляра. Княгиня выпросила у портье лупу, взяла тонкую спицу и начала процарапывать посеребренную медь, выводя знакомые уши, скулы, губы. Натренированные штрихи ложились уверенно, родное лицо проступало, как будто его изначально отлили рельефом на металле. Трех сеансов не потребовалось, Полина обозначилась уверенной графикой. Дарья Львовна наскребла ламповой копоти в одну чашечку, извести – в другую, смешала их с лаком и начала расписывать портрет. Белое и черное намертво врастали в свежие царапины; если результат не удовлетворял, на помощь приходил скипидар. На второй день занялась светотенями, добавила объема, немножко подпустила блеска в глаза. Сама удивлялась, как быстро портрет становился живым.

Когда пришла очередь писать Евгения, художница уже набила руку, она процарапывала вторую крышку увереннее, краски клала решительнее, разбеливала смелее. Княгиня не справилась с плоским азиатским носом, поэтому бросила его на полдороге, так что кончик висел отдельно от переносицы. Глаза вполне удались, но смотрели гневно. Чуть подсвеченный сзади затылок не влез в кружок, зато шея оказалась длиннее, чем в жизни. Дело осталось за малым – залакировать. И вот уже обычные часы превратились в памятные медальоны.

А Жока, подувшись пару деньков, снова подступил к Полине с разговорами, которых та и боялась, и ждала:

– Я не могу тебя отпустить, Поленька… Я знаю, что сейчас не время для объяснений… И для сватовства не время… Я думал добиться чего‐нибудь и тогда уже… Но и расставаться тоже нельзя. Я без тебя не смогу.

– Так это у тебя предложение руки такое? – Полина прыснула в ладошку. Невзирая на мрачные декорации, его жениховство звучало комично.

– Д-да… да, я прошу тебя стать моей женой! – Евгений повысил голос, и княжна зашикала на него: как бы родители не услышали.

Весна вступала в свои права при любой власти, ей революция нипочем, она и не такое видала. Гибкие вьюны подкрадывались к самому окну и заглядывали в сны сквозь неплотные занавески. Еще чуть‐чуть, и запахнет сиренью, тогда станет совсем невмоготу противиться любви, пусть хоть все армии мира выступят против тех, кто хочет быть вместе.

– Ты должна мне ответить.

Они вышли на променад, завернули в подворотню и обожглись о разросшийся шиповник. Жока смотрел хмуро, требовательно.

– Дай мне время, – попросила Полина, сама не зная, что отвечать ему, а что – отцу с матерью, – а пока вот тебе на память. – Она держала в руке отцовские часы. Щелкнул замочек, и над поношенным циферблатом улыбнулась монохромная Полина.

Жока протянул руку:

– А мой портрет покажи?

Полина вытащила второй у себя из‐за пазухи, на долю секунды сверкнув ложбинкой между вольными грудями. Футляр висел на тоненькой цепочке, совсем не подходившей грубым мужским часам. Евгений не смотрел на свой портрет – до него донесся запах молодого тела. Он представил, что когда‐нибудь будет трогать, целовать ее везде, где только пожелает, и закружилась голова.

– Давай и тебе на шею повешу. – Полина потянулась, и он наклонился, оттопырил ворот, подставляя крепкую смуглую шею с рельефной струной медиальной мышцы, как у породистого скакуна.

Княжна приподнялась на цыпочки, ее руки оказались у него за затылком, часы скользнули под рубашку, обласкав грудь прохладным прикосновением. Евгений сам не понял, как его губы оказались на Полиных, просто так сложилось.

– Нет, не сейчас, еще не время. – Она отстранилась и убежала собирать пожитки, а он стоял и думал, обидел ли ее или все так и должно случаться.

Приличный вагон с буфетом и одетыми в униформу служащими, с зеркалами и мягкими диванами в купе первого класса настраивал на мирный лад, как будто семейство ехало отдыхать или проведать столичную родню. Вокруг вокзала заливались белопенными руладами кусты цветущей черемухи, даже сквозь паровозную гарь просачивался их воодушевляющий аромат. Правда, толпы осаждавших перрон мигом отрезвляли, да и красные банты на кожанках не позволяли забывать, откуда и почему они бегут.

– Глебушка, зачем ты купил три купе первого класса? – спросила Дарья Львовна у супруга, когда они разместились в вагоне.

– А как иначе, Дашенька? Как смогут эти джигиты нам помочь в случае непредвиденности, если будут спать в конце состава?

Княгиня расположилась с княжной, Глеб Веньяминыч – с Евгением, а Митька с Артемом.

Тронулись. Дамы от возбуждения забыли всплакнуть, а князь, судорожно перебиравший кипу документов, прихваченных на всякий случай, вообще не заметил, что поезд тронулся. Сыновья старосты Елизария неприкрыто радовались свободе – видать, нешуточно запрягал их по хозяйству ретивый родитель.

Первый день путешествия промелькнул быстрокрылой синичкой, в тревогах не успели заметить, как солнце начало клониться к закату. Ехали медленно, с частыми остановками. Трижды или четырежды заходили красноармейцы, проверяли документы, каждый раз Шаховский вздрагивал и готовился к худшему, но подлатанные солдатские гимнастерки, пренебрежительно хмыкая, обдавали запахом перегара и лука, а потом уходили в соседний вагон. Легли спать не раздеваясь. И правильно. Ночью заскрежетали тормоза и в темном коридоре заюлила керосиновая лампа.

– Куда едете? – Грубая рука, не спрашивая разрешения, отодвинула тяжелую дверь.

– Я Глеб Веньяминыч Шахов, еду по служебной надобности в Самару. Я учитель петропавловской гимназии. – Князь выступил вперед, протирая глаза.

– Брось дыгать‐то[56], – осклабился второй патрульный, низкорослый молодой казак в помятой фуражке, – расскажи как есть. Не тронем.

– Нечего нам дыгать, вот мой пачпорт, гляди. – Жока встал между конвоем и князем и протянул свои документы. – Чего мантулите по ночам?

– Беглый каторжник народ баламутит, вот и мантулим. Вернее, каторжанка, баба. Две.

По босым ногам пробежали мурашки.

– Лады, мы до соседнего купе, не ахти ночка. – Конвойный отдал Жоке документы, а по тем, что дрожащей рукой протягивал Глеб Веньяминыч, вообще скользнул не вчитываясь.

– Эй, мужики, – окликнул их Евгений громче, чем положено, – а чего нас‐то торкнули, раз бабу ищете? Видно же, что мы не бабы. – Он готовился к длинному монологу, диалогу, импровизации, потасовке, в конце концов, только бы оттянуть встречу конвойных с Полиной и Дарьей Львовной.

Но патруль лишь небрежно махнул рукой и дернул ручку соседнего купе.

– Здорово, бабочки, куды двигаемся?

Оказывается, княгиня с княжной уже проснулись и приготовились.

– Здравствуйте, – ответила мелодичным голосом Дарья Львовна, – мы с дочерью направляемся в Самару. Мой муж Шахов, он едет в соседнем купе.

– Ай складно брешешь! – похвалил малорослый. – А на лицо один в один с беглой каторжанкой. Как тебя? Соня?

– Я вам покажу наши паспорта, – не повышая голоса, продолжала Дарья Львовна.

Глеб Веньяминыч ринулся в коридор, но Жока его не пустил, оттеснил плечом, сам встал за спиной у патруля.

– А нам ваши липовые пачпорта без надобности, и так видно, что жиганские крали.

– Да вы бросьте это, – строго сказал Евгений, – это жена нашего учителя, Шахова она, а это доча их. А вашу блатную я видел, она на три вагона впереди, ее ни с кем не спутать.

– А пошто я должон тебе верить? – озадачился первый, тот, что повыше и не такой разговорчивый.

– Подь‐ка сюды. – Жока бесцеремонно ухватился за ворот его шинели и прошептал: – Может, потому, что я племяш Карпа Матвеича? Слыхал о таком? Из отряда Бурлака.

– Ишь ты, самого Бурлака? А тута што делаешь?

– Задание важное выполняю, государственная тайна. – Жока приосанился, похлопал себя ладонью по карману.

– Лады, ты нам не нужон. А баб задержим, – постановил патрульный.

– Стой-стой! Так не пойдет. Это моя барышня, я ее первый нашел.

– Ну и что? А у меня задание. – Красноармеец оказался неуступчив.