По степи шагал верблюд

– Сеять и жать будем, когда советская власть победит. Свое будем сеять, понимаешь, и жать тоже свое! – Он крепко сжал плечо собеседника. – А пока суд да дело, пойдем‐ка это свое забирать под крестьянскую руку у нетрудового элемента.

– Как это?

– Да просто. Перед посевной поля реквизируем, и князья с графьями останутся с носом, а Ванька с Манькой – с хлебушком.

– Не понял. – Карп поводил крупной головой из стороны в сторону, как будто искал ответа в едва набухших почках высоких берез.

– Идем, забираем барское имущество, в том числе и землю, раздаем крестьянам, чтобы сеяли и жали.

– А хозяев, значица, куда?

– Никуда. Пусть живут себе. – Бурлак протянул руку к фляжке, приложился к ней и снова крякнул. – И скотину заберем, и заводы… Пожировали, попили народной кровушки – и хватит. Теперь наша очередь.

Карп представил себе, как Клавка с Глашкой с ведрами и ковшами идут доить огромное стадо маслобойни, а следом за ними плетутся повязанные косынками Дарья Львовна с Полиной Глебовной. Засосало под ложечкой. Он тоже смачно приложился к спасительной фляжке.

Каждый день приносил новые открытия. Голова пухла от идей, речей, небывалых новостей. В начале апреля Карп пожаловал в родное село, потрепал по белобрысым затылкам сыновей, подкинул к самому потолку непоседу дочку.

– Вот ты выросла, скоро папка и не поднимет тебя! – пощекотал усами нежную персиковую щечку.

– А вы насовсем, батя? – спросил Ивашка.

– Не, я только вам поджопников надавать за то, что матери не помогаете, значица, и назад.

– Батя, а вы воюете? – Мишка не хотел отставать от брата, тоже лез с вопросами.

– Не, балду гоняем.

– Как это?

– А так, поймаем в лесу балду и давай гонять. А он убегает, значица, и кричит дурниной. А мы его хворостинкой, а он еще пуще давай тикать. – Карп развеселился, глядя в наивные детские глазенки.

– Правда?

– А то! Зачем бы иначе батька в отряд ушел?

– Папка, а ты мне сделаешь свистульку, как у Михи? – влезла с обязательным запросом малышка Ксеня, так и не понявшая, чем примечательны перипетии неизвестного балды и почему отец предпочитает это занятие такому архиважному делу, как изготовление свистулек.

– Да, сгоношу, только к тетке Глаше наведаюсь на часок, а мать пока баньку истопит. Слышь, Клав? – С этими словами он вышел в сени и скоро заскрипел сапогами под окном.

Глафира хлопотала на кухне, готовила извечные блины.

– От Федора ничего не слыхать? – спросил Карп, поздоровавшись.

– Спрашиваешь еще, – укоризненно посмотрела на него сестра, пододвигая чистую тарелку.

– А Женька где?

– Скоро придет, в лавке застрял. В такие времена лавка – это лишняя обуза.

– Я тоже это хотел сказать. Ты, Глашка, сворачивай торговлю, сейчас не те времена. Деньги схорони и сиди не высовывайся. С голоду не помрете, а вылазить не следует.

Глафира испуганно замерла, забыв повернуть краник самовара, и на скатерть полилась обжигающая струйка.

– Ты к чему это клонишь?

– Да богато вы живете с Федькой, значица, вон одни бархатные занавеси чего стоят. Нос по ветру держи, сеструха, и… того… остерегайся.

– Да поняла я, поняла. – Она растопила еще кусочек коровьего масла на неостывшей печи, принесла плошку и пододвинула брату. – А чего остерегаться?

– Как чего? Когда новое рождается, завсегда страшно. Вот ты скажи, когда Женьку рожала, значица, не страшно тебе было? То‐то и оно. Страшно. А все равно хотела дитятю понянькать. Так ведь? И еще бы нарожала, кабы Бог дал, и снова бы страшно было. Потому что новое, – он вылил чай в глубокое блюдце, шумно отпил, вытер лоб, – такое оно… Вот, значица, недавно в соседнем Заречном у Нифонтова красноармейцы пошумели. У нас сейчас задание – экспроприация неправедно нажитого. Пошли, значица, наши к нему, потребовали мошну. Мельню отобрали, коней знатных увели под седло. Молчит. Стали из дому одежу выносить, мебеля. Тут он в штыки, значица, револьвер выхватил. Пшли вон, орет. Ну бойцы тоже, значица, с норовом. Взашей вытолкали в одних портках, руки скрутили. Он по матери, грозится урядником. Ну отвели его в овраг да… шлепнули.

– Как так? – Глафира в испуге зажала рот.

– А вот так. Да ладно бы ему, значица, что с энтих мебелей‐то? А то ведь и бабу евонную не пожалели. Сначала по кругу, а потом – того…

– Как это – по кругу? – Глаша сидела белее муки, которую не успела отряхнуть с передника.

– Сама знаешь как, – цыкнул на нее брат, – ноги в стороны, и айда не хочу, кому не лень.

– Это барыню‐то?

– А то. Не ахти барынька, значица. Другая бы руки на себя наложила. А энта терпела три дня, бойцам подмахивала. – Он опустил голову – видимо, и сам не радовался этому рассказу. – Потом ее тоже… в овраге, где и мужа. Но хуже всего, что и недоросля их туда же.

– Да что же творится‐то, Карп! Ты шутки шутишь, что ли? – Глафира не верила ушам.

– Не шутю. Мы с товарищем Бурлаком такого раздрая не поддерживаем, значица, но в отряде всякого полно. Вот и говорю тебе: остерегайся! Мы послезавтрева придем к Шаховским. Надо их земли отписать, значица, скотину, завод. Ты на работу ходить не вздумай, скажись больной.

– Погодь, Карпуша. Как это – отписать?

– А теперь народная земля будет. Ванька с Манькой на ней станут хозяевами. Я толком сам еще не разобрался, но Бурлак – кремень, он точно все знает.

– А с Шаховскими что станет? С Глебом, Дарьей и Полиной? С Мануил Захарычем? С инженерами?

– Я пока еще не разобрался, но на всякий случай ты держись, значица, подальше. – Он пошевелил бровями и закончил совсем другим голосом, почти переходя на крик: – Христом Богом прошу, Гланюшка, отвались от их дома!

– Это не дело, Карп! – Сестра тоже повысила голос, глаза затуманились непрошеными слезами.

– Я все сказал. Делай как велю. Сейчас времена такие, значица.

Карп принялся уписывать блины, а сестре кусок в горло не лез. Она смотрела застывшим взглядом на латунный бок самовара, но вместо безобидного отражения тающей горки блинов и варенья в разноцветных вазочках видела растерзанное тело Дарьи Львовны, расстрелянного в овраге Глеба Веньяминыча и разбитое в щепки пианино. В сенях зашуршало. Хозяйка насторожилась:

– Кыс-кыс-кыс, Мурзик, иди, я молочка дам.

Но рыжая морда не появилась.

– Ишь, зажрался, значица, – хмыкнул Карп, вытирая лоснящиеся губы тыльной стороной ладони.

Поздние апрельские сумерки поженились со спасительным дождиком, превратившим их в настоящую полновесную темноту. Обитая войлоком дверь выпустила наружу без шума, но во дворе под ноги кинулся забытый подойник, с обидой загудел медными боками, приготовился прогреметь на всю округу тревожным набатом. Проворная рука успела схватить его на лету, не дав разбиться тишине. Привычные восемь шагов до калитки и нервное «фу» обрадовавшемуся псу заняли непозволительно много времени. На улице сквозь мелкую рябь дождя просачивались редкие огоньки керосиновых ламп из глубины чьих‐то судеб. Жока огляделся, как будто он уже совершил что‐то противозаконное, и пустился бежать к имению Шаховских.

Маршрут казался неимоверно длинным. Черная лохматая темнота грозно рыкала из‐под придорожных кустов, разевала жадную пасть в прорехах, не защищенных сонными заборами. Неужели всего шестьдесят ударов сердца от родного порога до ладного бревенчатого терема старосты Елизария? Евгений уже начал задыхаться, а до лазарета, где ярко светились окна доктора Селезнева – известного любителя почитать перед сном, – еще целых четыре подворья. Вот наконец последний поворот, еще три разнокалиберных забора, еще два дома – и он, обессилев, как будто каждый день не пробегал этим путем десятки раз, проскользнул в беспечные ворота, открытые в любое время дня и ночи, впопыхах кивнул сторожке, где изволил почивать избалованный дворник, и постучался в парадную дверь.

Когда по ту сторону добротного дубового полотна послышались тяжелые шаги Матрены, Жока запоздало подумал, что негоже стоять под пышным фонарем, цветущим мирным желтым опахалом над высоким крыльцом. Следовало обойти усадьбу и постучаться со стороны черного хода, который вел на кухню. Но в недрах жилища уже прозвучало кряхтливое «хто?» и заботливая рука отпирала засов.

– Тетенька Матрена, мне бы Глеба Веньяминыча! – выдохнул запыхавшийся гость, но князь в уютном стеганом халате и сам спешил из муаровой гостиной.

– Эжен, какой сюрприз! – Хозяин удивленно развел руками, как будто не видел Жоку добрых полгода, хотя расстался буквально перед обедом, когда тот пригнал заплутавших лошадей в конюшню.

– Bonjour, monsieur[47], – поклонился прибывший, одергивая собственную взбалмошность, ведь его высокородные друзья не раз учили не выдавать с крестьянской простотой всех эмоций.

Отряхнув меховую тужурку от невесомых капель, Евгений прошел в гостиную и поклонился дамам. Дарья Львовна занималась каким‐то затейливым рукодельем, а Полина читала, закутавшись в старенькую шаль. При виде Жоки она радостно вздрогнула ресницами и отложила книгу.

– Маман, я прикажу поставить чай?

– Не беспокойтесь, сударыня, мне только перемолвиться с князем парой слов, – остановил ее поздний гость.

– Эжен, вы не можете покинуть нас так быстро, – вмешалась княгиня, но он по‐мальчишески дернул коленкой и скороговоркой выпалил:

– Поверьте, дело не терпит отлагательств.

Удивленный Глеб Веньяминыч неторопливо прошел в кабинет, жестом приглашая следовать за собой. Его прямая спина двигалась размеренно и неспешно, казалось, в мире нет такой силы, чтобы могла сломать установленный в этом доме порядок, вечерний чай с ватрушками и обязательные книги перед камином.

– В чем дело, mon ami? Вы, как я погляжу, взволнованы? – начал хозяин, усаживаясь в просторное кресло, обитое болотного цвета гобеленом с замысловатой растительностью. Князь жестом предложил гостю устроиться напротив и приготовился слушать.

– Я стал невольным свидетелем разговора… беседы моего дядьки Карпа Матвеича с матушкой. Так вот… – Евгений, разгорячась предстоящим откровением, закосноязычил: – Послезавтра планируется… э-э-экспроприация вашего именья. Красноармейцам надоело сидеть без дела. Вам троим грозит опасность. Надо бежать.

– Не могу не заметить, что подслушивать чужие беседы непорядочно. – Брови Шаховского недовольно сдвинулись.

– Глеб Веньяминыч, сейчас не до хороших манер!

– Друг мой, хорошие манеры всегда уместны… А вы ничего не напутали? С чего бы в нашем медвежьем углу устраивать погромы? Мы вроде бы директив новой власти не нарушаем.

– Не напутал, в том‐то и дело. Комиссар Бурлак капитально хочет перед своим начальством выслужиться громкими операциями. Решил всех промышленников арестовать, а имущество конфисковать в пользу советской власти.

– Комиссарам захотелось крови, – задумчиво протянул Шаховский, – не верится, но в лихие времена все возможно… Вы побудьте здесь, Матрена принесет чаю, а Poline составит вам компанию. Я вынужден на некоторое время вас покинуть.

Целый час Жока сидел напротив беспечно щебечущей княжны, как на раскаленной сковороде. А вдруг князь пошлет кого‐нибудь проверить, не напутано ли чего? Тут лазутчику и крышка. Дядька не простит. Или нет: Шаховские не посчитают его серьезным осведомителем, сейчас добрая Дарья Львовна и староста Елизарий отговорят князя, запутают. Сидеть‐то на заднице куда как проще, чем бежать в неизвестность. А послезавтра прискачут красноармейцы, похватают что под руку попадется, сломают драгоценную мебель, изорвут чехлы, испоганят все вокруг, выкинут антикварные книжки на растопку. Он представил себе в красках злое зрелище и невольно поморщился.

– Что с тобой, Жень? Зуб болит? – спросила Полина.

– Нет, нет… Прости… Так что за новости получил Мануил Захарыч из‐за границы?

Полилась мелодия парижских улиц, где скоро состоится великая выставка, и до нее необходимо разрешить все революционные неурядицы, чтобы предстать на мировой арене во всей красе со знаменитым петропавловским маслом. До Парижа Жокины мысли не доехали, остановились в недалеком овраге, где в прошлом году расстреляли конокрадов. То был наглый произвол, а урядник смолчал. Власти у него больше нет. Только старая фуражка осталась. Так и теперь могут заточить княжескую семью, начать измываться, требовать, чтобы банковские счета открыли, заводские сейфы выпотрошили, попомнят и те весомые куличи, что до поры до времени поспевали в карманах европейских партнеров. А для острастки могут и к насилию прибегнуть. Могут юную нежную княжну… Даже додумывать страшно про такое, что могут с ней сотворить. Он вскочил, готовый бежать с разъяснениями, но под удивленным взглядом Полины осекся и вернулся к томительному перечислению музеев, которые непременно следует посетить.

Наконец нежно запели половицы, и княжеская чета с неторопливым достоинством пожаловала в кабинет.

– Милый Эжен, мы благодарны за заботу о нашем семействе в эти нелегкие времена, – мягким голосом начала Дарья Львовна, и Жока с отчаянием понял, что все пропало: ему не поверили.

Княгиня, подобрав с этажерки забытую колонковую кисточку, что ее очень обрадовало (наверное, считала ту потерянной), продолжила:

– Князь и я не считаем возможным бежать от судьбы, оставляя землю предков, свое детище – этот завод и дом, своих рабочих и просто добрых соседей, пусть и временно обезумевших.

– Это неверное решение, Дарья Львовна, – прошептал Евгений, – вы не знаете, о чем говорите.

– Разве? – Ее укоризненный взгляд не мог его остановить, наоборот, возбуждал.

Полина, которую позабыли выставить из кабинета, смотрела на оратора огромными испуганными глазами, что придавало ему вдохновения и смелости.

– Вы думаете, что капитально знаете их? Да, вы знаете Афанасия и Тихона, они учтивы и совершенно безвредны. Поодиночке. А когда собираются вместе, становятся как пьяные от новых мыслей, от этих слов про революцию. Псы тоже ластятся к человеку, когда встретятся на дороге один на один. Но бросаются и рвут в клочья, когда их стая.

Шаховские слушали внимательно, не перебивая. Воодушевляясь их молчанием, Евгений распалялся все более и более:

– Вам жалко расставаться с прекрасно налаженным бытом? Да разве это равновеликие ценности по сравнению с жизнью и свободой? Я тревожусь только за судьбы тех, от кого ничего, кроме добра, не видел. Карп Матвеич сам не понимает, что принесет завтрашний день. И все они такие: готовы ломать, еще не придумав, что будут строить. И матушка моя его пытала, требовала отказаться от этой затеи, а он ей: не могу, я не решаю, там, мол, совет народных комиссаров. А вам известно, кто в этом совете? Сплошь каторжане, беглые или дезертиры. Чего вы от них ждете? Им ваша смерть… – Тут он виновато оглянулся на побледневшую Полину. – Ваша смерть – только повод растащить все добро.

– Эжен, я не совсем понимаю, на что опирается ваша горячность? – возразила похолодевшим тоном княгиня.

– Только на предположения. Лучше перестраховаться. Я слышал настороженность, даже страх в голосе Карпа Матвеича – кажется, он сам не знает, каков план Бурлака. И… – тут он замялся, – я знаю дядюшку: он так с матушкой разговаривать не стал бы. Значит, дело капитальное, серьезное.

– Но почему ты исключаешь, Дарья, что Карп нарочно пришел к Глафире, чтобы нас предупредить? – Князь понизил голос и обращался к одной супруге, как будто Жоки с Полей в кабинете не было. – Возможно, его визит носил двоякий характер. Он ведь осведомлен, что мы не враги своему народу и к Глашеньке благоволим. Вот и решился на двойную игру. Если выгорит – никто не виноват, а не получится – что ж, он сделал что мог.

– Нет, Глебушка, ты как хочешь, а я не верю ни в какую революцию, – резюмировала Дарья Львовна, – пошумят и успокоятся.

– Дашенька, здесь нет ни тебя, ни меня. Мы вместе, мы семья. Это не дискуссия на водах, речь идет о жизни и смерти.

Жока с замиранием слушал, боясь нечаянным словом испортить, помять, повредить неожиданную сговорчивость князя.

– И куда ж нам бежать? – с иронией спросила Дарья Львовна. – Из собственного дома, без капиталов, без бумаг.

– Управляющий вышлет что сможет, – рассеянно обронил Глеб Веньяминыч. – А вообще когда речь заходит о жизни, то о капиталах думать неуместно. И знаешь ли… – Тут он зло и требовательно посмотрел на Евгения, в упор, так смотрят перед тем, как вызвать на дуэль. – Я все‐таки на стороне нашего друга Эжена, он неспроста горячится.

– Это все напоминает дурной сон. Не могли бы мы продолжить диспут завтра? – Княгиня сделала тактический ход: отложить до утра, а там и накал страстей замылится бытовыми хлопотами.

– Нет, Дарья Львовна, – почувствовав поддержку главы семейства, Жока совсем распоясался и влез в разговор, когда его вовсе не спрашивали, – счет идет на часы. Вы ведь можете переждать недельку в Петропавловске? Что вам терять? Если никаких кровопролитий не будет, спокойно вернетесь домой, скажете, что по модным магазинам ездили. А если начнутся лихие дела, сами увидите, что я не ошибся.

– Нет, дружок, так не получится. Как только автомобиль выедет за пределы Новоникольского, нас сочтут за беглецов, и через недельку здесь всем комиссары будут распоряжаться, – не согласился князь.

– Тогда тем более нет смысла уезжать, – обрадовалась его супруга.

– А кто им помешает распоряжаться здесь, выдворив вас насильно? Коли уж сами видите, что у комиссаров капитально руки чешутся похозяйничать в имении.

Евгений не собирался сдаваться. Он уже лихорадочно строил новый план: если не удастся уговорить княжескую чету, то надобно похитить Полину, спрятать у себя, переждать. Угрюмая решимость читалась в светлых глазах, и ей больше, чем словам, поверил высокородный собеседник.

– Значит, так тому и быть. Мы собираемся. Вели заложить лошадей и иди собирать вещи. До зари тронемся, по темному времени.

Князь с княгиней еще какое‐то время попрепирались, пока разобиженная супруга не покинула кабинет, не желая тратить драгоценное время на ненужные разговоры. Ей еще надлежало заняться упаковкой ценностей, нарядов и дорогих сердцу вещичек.

Жока побежал домой, где сидела во тьме, без единой свечечки осунувшаяся Глафира.

– Ну что, предупредил? – с порога кинулась к нему, обнимая, ощупывая и тыкаясь в темноте нервными губами куда‐то в подбородок, в шею, в мокрую тужурку.