По степи шагал верблюд

– Дарья, мы все очень любим и Федора, и Глафиру, но всему есть предел, – разочаровала ее Елизавета Николаевна.

– А кому какая разница? – легкомысленно отмахнулась княжна. – Пусть сидит вместе с Полиной, а если не захочет учиться, сам уйдет.

Вопрос решился по прихоти самой баловницы.

– Жока должен быть умный, – веско заявила она. – Или как я за него замуж пойду?

Детская шутка пришлась не по вкусу уже всем Шаховским, но, несмотря на это, полукитаец Евгений Федорович Смирнов начал изучать французский и грамматику, а потом арифметику, географию и естествознание.

Не во всех науках дети оказались равно успешными. Французский у Евгения прогрессировал вдвое быстрее, чем у Полины. Когда приехал пожилой, вечно недовольный учитель английского, Жока и его удивил своей способностью к языкам.

– У этого ребенка явный талант, – говорили в доме, восхищенно цокая.

– А я вам давно твержу, что привитые с разных кустов ягоды и цветут, и плодоносят лучше обычных, – довольно роняла Елизавета Николаевна, – и цветы тоже.

Не сказать, чтобы ее саму, или старенького Веньямина Алексеича, или вечно занятого Глеба Веньяминыча, поскучневшего после того, как отец отошел от дел и передал ему бразды правления немаленьким хозяйством, радовала дружба единственной наследницы с простым крестьянским парнем, да к тому же полукитайцем. Но высокородные князья верили в собственную кровь, надеялись, что с возрастом все встанет на свои места, княжна будет вращаться в высшем обществе, а детская дружба останется на берегу шумливого Ишима.

Глафира с Федором не отличались подобным единодушием. Мать считала, что каждой козе надобно знать свой огород, а отец просто улыбался и щурил без того узкие глаза. Многое скрывалось за молчаливым благодушием Федора: драматические перипетии собственной судьбы, вера в непотухающий огонь справедливости, в случай, а главное – в любовь. Ведь, шагнув в пятый десяток, он твердо знал, что выходишь на дорогу, а оказываешься на перепутье жизни, ищешь за поворотом колодец, а находишь судьбу.

Юный Евгений к шестнадцати понял, что слово «счастье» в русском языке неправильно используется. Это понятие обозначалось словом «Полина». Без нее еда становилась безвкусной, вода не утоляла жажды, огонь не грел, ноги-руки не слушались. А в ее присутствии язык костенел, бросало то в жар, то в холод и снова отказывались повиноваться коварные руки-ноги. К семнадцати он осознал, что вместе им не быть – слишком глубока и черна пропасть, разделяющая его и молодую хорошенькую княжну. Тогда он начал строить грандиозные планы, как выкрасть свою возлюбленную, убежать в степи, жить на берегу прозрачного озера. Нагородил подробностей с Китайскую стену, мысленно разбогател и получил высокий титул за неисчислимые заслуги в войне, которая к тому времени уже закончилась. В общем, примерил на себя сверкающие одежды набоба[42] в сибирских декорациях. Когда мечты вполне сформировались и даже казались исполнимыми, он вдруг споткнулся о простецкую мыслишку: а ведь Полинька этого вовсе не хочет. Это не ее мечты, а только его. Она же жаждет светских развлечений, собирается в благополучный Екатеринбург или Омск, покуда в Москве и Санкт-Петербурге неспокойно, списывается со своими кузинами в Новгороде, заказывает бальные платья. Зачем ей его искусно выстроенный план и его приземленный мир с хрустальной капелькой озера посередине? Она хочет блистать в обществе, мечтает учиться, путешествовать. Не с ним.

Бегущая мимо усадьбы река шептала прибрежным деревьям сказки об ушедших в небытие рыцарях и принцессах, драконах и ведьмах, те запоминали их и передавали друг другу тихим шелестом листвы, а подслушивающий вездесущий ветер разносил по свету, безбожно перевирая и придумывая новые счастливые концовки. Полина с Евгением читали вслух Жорж Санд на французском и говорили о Париже.

– Ты скоро увидишь не только Париж, но и Италию, Австрию. Я слышал, что Глеб Веньяминыч планирует отправиться в большое путешествие, – вздохнул Жока.

– А у меня такое впечатление, что война еще не закончилась. – Полина подняла ореховые глаза, на бледных щеках заиграл нежный румянец. – Кажется, что впереди еще будет что‐то. Страшно.

– Чего нам бояться здесь‐то? Война далеко, столицы далеко. – Евгений погладил березовый ствол длинными пальцами, как будто пробежался по невидимым струнам.

– Батюшка так не считает. Я слышала, как они с маменькой обсуждали, что капиталы надобно переправлять за границу.

– Тогда тем более ты скоро туда поедешь. – Он встал, медленно обошел вокруг скамейки и остановился за ее спиной. Полина попробовала обернуться, чтобы посмотреть, что он там нашел, но Жока всякий раз уворачивался от ее взгляда, как будто боялся выдать какой‐то секрет.

– Мне тревожно, Жень. Я бы осталась здесь… В Новоникольском. Где наша речка. Рядом с тобой.

– Зачем ты так говоришь, Полина? – Он понизил голос, как будто они заговорщики и шепчутся о преступном. – Ты ведь знаешь, ты должна знать, чувствовать, что после таких слов я могу пойти наперекор всем – матери, отцу, твоему отцу. Зачем ты меня дразнишь?

– А я не дразню. Я все знаю. И я тоже хочу пойти наперекор всем.

Часть вторая

Глава 7

Рыжий строптивый верблюд оживился, почуяв приближение родных степей, раздул ноздри, призывно зачавкал, поводил по сторонам высоко посаженной горбоносой головой. Тюки на его спине всколыхнулись и забренчали привязанными к упряжи бубенцами. Редколесье закончилось, впереди расстилался скучный пейзаж из выгоревших на солнце сопок вперемежку с редкими околками желто-багряного праздника.

– Как зовут твой животин? – спросил Федор погонщика.

– Кызылкул, – отозвался статный молодой казах, сопровождавший караван.

Его рыжие волосы взопрели под лисьим малахаем и стекали по вискам ржавыми ручейками. Парень гнал караван уверенно, шутил едко, в ответ на жалобы только кривил тонкогубый рот. Светлозеленые глаза жадно рыскали по горизонту, охотясь за одному ему ведомым пристанищем для ночлега.

– Я знал один верблюд. Имя – Каракул. – Беседа ни о чем отлично вплеталась в размеренное покачивание между высокими горбами.

– Он черного цвета был? Это его отец. – Светло-зеленые глаза недоверчиво сощурились. – Точно Каракул?

По-русски погонщик говорил жестко, отрывисто, почти без ошибок, значительно лучше, чем сам Федор. Зато по‐китайски едва-едва складывал предложения, порой и понять‐то было трудно. «Наверное, с детства с русскими живет, вот и выучился», – с легкой завистью подумал бывший подданный Поднебесной империи, а ныне простой российский крестьянин.

– Да, точно Каракул, – повторил он вслух.

Казах цыкнул сквозь крепкие желтые зубы.

– Кул – по‐казахски «раб». Каракул – «черный раб». Сильный верблюд, даже могучий. Все местные караванщики хотят заполучить его потомство. Если возьмут боташку[43] из помета Каракула, дают кличку, чтобы понятно сразу, чья кровь течет. Вот мой, например, Кызылкул – «красный раб». Молодец, отлично службу несет.

– Да, добрый, красивый верблюд, – согласился Федор и про себя пообещал на привале угостить Кызылкула сухариком. Дорога впереди мнилась долгая, от животных зависели благополучие и скорость, нелишне к ним подмаслиться.

Караван двигался к китайской границе. Чжоу Фан решил навестить полузабытых родичей и поклониться дорогим могилкам. К тому же времена в России наступали неспокойные – как знать, вдруг придется кочевать на Восток.

Странника и манила, и страшила предстоящая встреча. Минуло два десятка лет, после Синьхайской революции 1911–1912 годов канула в прошлое империя Цин, а теперь и в России шатался трон под государем императором. Что отца с матерью не стало, ему поведала сестра, которая писала редко и бестолково: то целую страницу иероглифов нацарапает про свою корову, то в двух скупых строках напишет, что родителей схоронили. Надо ей при встрече выговорить, укорить, чтобы писала внятно. Чжоу Фан в свою бытность китайцем слыл грамотеем, без того добиться успеха в торговле не представлялось возможным. Ныне, пожалуй, и в русской письменности стал осведомлен, грех жаловаться. А вот по разговору сразу слышно неруся.

Третий, и пятый, и седьмой день одни и те же картинки перед глазами, ветер лижет морщины, залазит под воротник. В степи воздух другой – неспокойный, полынный, приманка для беглецов. Чжоу Фан и забыл, какой он, пока не набрал полные легкие простора, когда от горизонта до горизонта только желтая потрепанная махра без хилого обмылка озерца или речушки.

На стоянках широколицые казахские апашки[44] подносили кумыс и шубат[45], заботливо спрашивали о чем‐то на своем мягком языке, возносили взгляды к небу – наверное, молились за путешественников. Число верблюдов то росло вместе с новыми тюками и попутчиками, то убывало, оставляя ломти каравана по аулам. Молодого рыжего погонщика сменил немногословный пожилой узбек, этот совсем по‐русски не говорил, предпочитал китайский – в его устах корявый и недоброжелательный. А Чжоу Фану все одно, лишь бы дорогу скоротать.

Но вот наконец показались отроги гор, скоро навалятся скопом снежные вершины в сказочных хрустальных накидках, повеет еловой хвоей и светлым березовым духом – и здравствуй, родимая сторона. От нетерпения путешественники заерзали в седлах, некоторые и вовсе спешились, бежали рядом с верблюдами, разминая затекшие ноги. Радость сменялась тревогой и наоборот. Как встретит отчизна? По душе ли придутся родичам диковинные русские подарки – мед в лукошке да матрешки? А как прозимует без него оставленная в Новоникольском семья? Ладное хозяйство нуждалось в пригляде, а Женьке на днях стукнуло семнадцать – неопытен, со скотиной справиться не сумеет.

Возвращение к семье Федор запланировал на следующую весну, к посевной. Погостит зимушку под загнутыми кверху крышами – и довольно. С осени по весну в деревне все равно делать нечего, а дров они с Жокой напасли на три зимы вперед. Так что аккурат после Нового года по китайскому календарю, после первых мартовских оттепелей, снова увидит Федор эти недружелюбные степи, может быть, повстречается со своим другом Кызылкулом (надо припасти угощение!) и прошествует обратной дорогой. Как когда‐то, ровно двадцать лет тому назад, топал несмышленый юный Чжоу Фан навстречу своему нелегкому счастью.

Чем ближе к горам, тем теплее, хоть октябрь уже вовсю расставил сети. А на перевалах сугробы по колено, хрусткая корочка под ногами и головокружительный запах свободы, стекающий с алмазных пиков, разбивающий в пыль и прах купеческие разговоры о прибылях и суеверный шепот прибившегося к каравану монашка.

На китайской стороне пришлось выстоять длинную очередь, многие собрались в ту пору за границу – урожай собран, пора продавать. Паспорт, выправленный князем Шаховским, не подвел: Федора Смирнова пропустили за милую душу и даже не спросили, что ж он узкоглазым‐то уродился и лицом желт. Вот она – сила великой империи, ее паспортам кланяются, не глядя на лица.

На родной стороне вроде бы ничего и не изменилось – те же крестьяне в тех же рубахах гнули спину на аккуратненьких бедных делянках величиной с ладонь. Не то что необозримые российские поля или казахские степи! Чжоу Фан (теперь он называл себя только первородным именем) глазел по сторонам и не мог налюбоваться милой сердцу лакированной краснотой пагод, драконьими мордами с ощеренными клыками и помятыми бумажными фонариками на голых ветках. Как истосковался он по всей этой аляповатости, шуму, прыгающим вверх-вниз интонациям! Как богата родная речь – пестрый платок, проворная змея, легкокрылая птица! Чжоу Фан догадывался, что и русский язык богат, просто он не до конца овладел всеми его достоинствами. Но какое наслаждение наконец‐то по‐настоящему разомкнуть уста, говорить не стесняясь, будто пропускать между пальцами воду в прозрачном ручье.

К родному селению на подступах к Кульдже он сумел добраться только в начале декабря. Что же, трех зимних месяцев вполне довольно, чтобы надоесть сестрице и зятю. В этом многолюдье, густо насаженном в мокрую желтую глину, ему не хватало тишины, неспешных дум во время одинокой охоты и, конечно, своего личного Солнца.

– Фан, ты один? Без семьи? Совсем другой стал. Ни за что бы не узнала на улице, – обрадовалась сестрица, поседевшая грузная женщина с гроздьями бородавок на весело приплясывающем подбородке.

– Да, Сюин, я та собака, что отрастила коровьи рога. – Он беззаботно засмеялся, как в детстве, когда вырезал своих первых кукол из деревяшки, украденной у поломанной табуретки, а потом подсовывал их сестренке под подушку, чтобы она, проснувшись, удивилась и обрадовалась.

В узнавании старого и забытого прошли первые зимние месяцы, бесснежное, ничем не отличающееся от будней православное Рождество без нарядной елки, 1917‐й вступил в Поднебесную унылым дождем и не рассказал положенных волшебных историй.

– А я за эти годы много раз во сне видела, что ты домой вернулся, – сообщила Чжоу Сюин, – думала, сбудется. Ждала. Хоть ты и не писал, что собираешься. Все думала, что хочешь сюрприз сделать, как куклу в детстве. – Она засмеялась.

Чжоу Фан ответил пословицей:

– Если ты очень ждешь друга, не принимай стук своего сердца за топот его коня.

– Когда‐нибудь надеюсь увидеть и твою жену, и сына. Только как я с ними разговаривать буду?

– Мой сынок Сяо Ши[46] хорошо говорит по‐китайски, не волнуйся. А Солнце… ты ее просто так полюбишь, без слов.

И потекли вечера узнавания, когда Чжоу Сюин недоверчиво щурила глаза и смеялась:

– Что? Медведя убил? Ох, как был ты придумщиком в детстве, так и остался.

Чжоу Фан нашел мало знакомых лиц: кто‐то умер, кто‐то сгинул в пучине народных бунтов. Да что печалиться о приятелях-пустомелях: самого императора, чьи предки правили Китаем три столетия, он не застал на месте. И отца с матерью смог навестить только на могилках.

После революции Китай стал другим: лавочники тараторили наглее, цены придумывали на ходу, безбожно приплюсовывали и простой, и дожди, и гужевые корма. Нет, так торговля не заблагоухает. Ее питает не толстый кошелек, а душа. Прибыль там, где толпятся покупатели, а не товары. Сами по себе товары барышей не принесут. Раньше такого не водилось.

Зато все стали грамотные. Пока Чжоу Фан корпел над русскими буквами, для китайской детворы понастроили школ. Те, кто попроворнее и побогаче, умудрились поучиться в японских заведениях для специалистов вроде университетов, как их в России называли, понатащили оттуда всяких опасных мыслей, вот и грянула революция, изменившая его родную страну. Или это двадцать лет ее изменили?

Непоседливые племянники, дети Чжоу Сюин, яростно засобирались к дядьке в гости, посмотреть чужую землю, где все люди желтоволосые и круглоглазые, где медведи собирают малину вместе с голосистыми девками, где от топота несметных табунов трясется степь, когда стремительные кони спасаются в бешеной скачке от таких же несметных волчьих стай.

Китайский Новый год – яркий и щедрый – напомнил Чжоу Фану все, о чем он скучал вдали от дома.

– Ну все, Сюин, мне пора собираться в путь. Пока совсем не надоел. – Он стеснительно засмеялся.

– А как ты пойдешь? В твоей России какая‐то революция. Вчера воевода всем объявил, что караванам на ту сторону теперь хода нет.

За окном фыркали запоздалые фейерверки, не успевшие отгореть в установленный срок, но не желавшие превращаться в немую труху. Февраль, которому суждено было связать русского китайца по рукам и ногам, деловито уселся писать собственный сценарий мировой истории.

* * *

Глафире мало запомнился заполошный 1917‐й: все ее помыслы бродили вдоль китайской границы вместе с казачьими разъездами. А вокруг тем временем один за другим бушевали судьбоносные ураганы.

Рождество 1918‐го прошлось по Новоникольскому не праздничным хороводом под задорные колядки, а неуклюжей пятерней, сжимавшей пожеванные листовки. Вместо портретов благообразного Николая Второго, самодержца российского, везде понатыкали кривых сообщений, что вся власть отныне будет у простого люда, а помещиков и князей надо гнать взашей. Глафира от таких новостей бледнела и хотела ответа только на один вопрос: какая участь уготована китайцам? Нет ли указания оставить на Русской земле только русский народ, чтобы отдать ему эту самую власть, а всех прочих – китайцев, казахов, татар, да хоть голландца Мануила Захарыча – вон поганой метлой, чтобы не мешали править. Однако никого, кроме нее, не заботил национальный вопрос и никому не было дела до китайцев, когда буквально под окном творилась история.

Будь Федор дома, он наверняка сумел бы выведать на своем корявеньком языке, что да как задумано по поводу инородцев. Глафира привыкла во всем полагаться на мужа, ей и в самом страшном сне не виделось, чтобы жить и хозяйствовать одной, по своему только разумению. А как сеять? А жать? А кому сколько платить?

Братец Карп, которого она теребила неуемными расспросами, лишь насмехался да отмахивался:

– Брось, Глашка, сейчас не до пахоты, нонче надо в новой власти разобраться, значица, установить, как в Москве и Петрограде.

– А пахать? – разводила руками Глафира. – Разве пахать не надобно? А кушать что станем по осени?

– Эх ты, земельная душонка, как и Федька твой. Лишь бы сеять, да жать, да кубышку зажать.

Шире смотреть надо, сеструха. Накось, почитай прокламациев, там про все написано.

– А про китайцев написано? – Она заколыхалась полными грудями о своем, о больном.

– Нет, про китайцев там не писано. Нам бы с русскими разобраться, до китайцев, значица, опосля дойдем, – туманно пообещал Карп.

Глафира ушла из братова дома, не зная, что и думать. Как это – опосля дойдем? То есть выгонят взашей, когда руки дойдут? Или признают своими, родненькими? А как же Жока – китайский сын? Он ведь и русский тоже наполовину. С ним‐то что будет?

Весна нахлынула на Новоникольское всей запальчивостью, ударила по льдам, безжалостно разбила стеклянные блюдца озер, накинулась с жаркими объятиями на толстошубых баб и залежавшихся в зимнем безделье мужиков. Пора готовить плуги и бороны, пора ставить скотину, скоро разжижится по улицам жирная грязь – ни проехать ни пройти, – а следом повылезут игольчатые светло-зеленые стебельки. О том, что Федор не приедет и в эту весну, Глафире подсказали замусоленные листовки и собственное предательское сердце. Границы так и не открылись, караваны не пошли, в соседних степях орудовали шайки бандитов.

– Ну и хорошо, что отец не пойдет в дорогу, – рассуждал Жока, – капитально неспокойно на границе. Пусть отсидится, мы здесь сами как‐нибудь.

– Да как мы сами‐то? – Матери оставалось лишь всплеснуть руками и уйти плакать в свою горницу, чтобы не вымещать досаду на сыне, который вовсе не виноват в лихом повороте судьбы.

От нечего делать снова пошла к Карпу. Тот сидел на крыльце, грелся на раннем солнышке и чистил охотничье ружье.

– Так где подмогу‐то брать на посев? Коли Федора ждать не приходится?

– Я тебе, Гланя, не помощник. Ухожу красноармейцем. Буду воевать за советскую власть!

– Час от часу не легче, – растерянно залопотала Глафира, – а Клавка как? А дети?

– Я для них и иду воевать. – Карп обиженно засопел. – Хочу, значица, чтобы они жили в новом счастливом обчестве.

– Да им счастье, когда батька дома. Не нужно никакое новое обчество.

– Глупая ты гусыня, нет в тебе классового сознания! Потому как служишь всю жизнь у князей, заразилась гнилой пропагандой.

– Чем-чем я заразилась?

Но Карп не стал пускаться в объяснения, а снова сунул ей какие‐то бумажки, мол, сама почитай.

От Федора вестей не поступало. Да и как им добраться? Вокруг горела земля. Вчерашнее обыденное работящее сельцо сегодня становилось красным, мятежным, старост замещали горластыми командирами, мужики, привыкшие к походной жизни за годы Первой мировой, хватали залатанные шинели и сбивались в отряды: шли то ли грабить, то ли христарадничать. Правда, к весне многие вернулись, все‐таки землица-матушка крепенько держала крестьянские сердца.

Карпу повезло. Его отрядом командовал настоящий революционер – в прошлом ссыльный, из тех, что еще с 1905‐го кормили острожных вшей.

Идейный Бурлак быстренько встряхнул лобастую Карпову башку и поставил на место разбегавшиеся мозги. Бить беляков просто так, от нечего делать, не дозволялось. Для каждой операции требовался вердикт верховного руководства, то есть самого Бурлака. Дисциплина, строгость и ясная практическая цель легко увлекали новобранцев, и отряд множился, взрослел.

Открытый, без приземленной мужицкой хитрости Карп полюбился набиравшему авторитет комиссару.

– Ты, Карп Матвеич, побольше читай, поменьше слушай, – напутствовал его Бурлак, – наше простонародье любит языками‐то чесать, а самого главного не понимает. Советская власть – это не беззаконье против прежних хозяев, это перераспределение благ в пользу неимущего контингента.

– Так мы о классовом сознании говорим или все‐таки о благах? Скоро посевная, землю‐то барскую кто пахать будет? А жать? А урожай торговать?

– Мы будем, товарищ, мы! Новые хозяева свободной России.

– Тогда ладно. – Карп вежливо улыбался, но мозолистая пятерня еще долго шкребла затылок под густыми пшеничными волосами.

Кто эти самые «мы»? Ему требовалась делянка, за которую возложена ответственность на его персональные широкие плечи и его собственных могучих быков. А поднятая в красивом жесте рука и обтекаемое «мы» не превращались в тугие мешки пшеницы и овса. Тем не менее он чуял за спинами революционеров большую неудержимую силу и повиновался ей, как дикий конь под седлом опытного объездчика: не понимает, куда и зачем его ведут, но каким‐то лошадиным сверхчутьем уже готов слушаться повода.

Весна, примчавшись на крыльях первых жаворонков, уверенно спрыгнула на негостеприимные заснеженные поля, разметала трескучий лед на Ишиме, выгнала на выпасы ласковых буренок, отвыкших от яркого солнца и бесцеремонных слепней. Бурлаку пришлось‐таки пообещать своим красноармейцам бессрочный отпуск по причине надвигающейся посевной, но кустистые седые брови над молодыми карими глазами хмурились, не предвещая беспечного летования на огородах.

– Карп Матвеич, подь сюды, – позвал он своего доверенного служаку как‐то в начале апреля.

Довольный оказанной честью, Карп поспешил к командиру, сжимая в руке фляжку, из которой призывно пахло чем‐то ядреным.

– Угощайтесь, товарищ командир.

– А, благодарю. – Бурлак отпил, крякнул, вытер густо посоленные сединой черные усы. – Я вот о чем кумекаю: в мае все у нас с тобой разбегутся. Надобно к тому времечку уйти подальше.

– Как подальше? – непонимающе заморгал Карп. – А посев?