Уснут не все

Ножки стула царапнули по полу. Похоже, мама села. Её голос смягчился, и мне представилось, что она взяла его за руку.

– Юки. – Это Махо звала меня. Она стояла наверху лестницы и махала, подзывала к себе. Но мне хотелось услышать, что скажет папа, поэтому я улыбнулась и приложила палец к губам. Махо покачала головой, её волосы закачались и совсем закрыли тот белый кусочек, который был виден.

– Нет. Идем играть, – позвала она. Но я повернулась к кухонной двери, потому что папа опять заговорил.

– Я снова кое-что видел.

– Что, Таичи? Что ты видел?

Голос у мамы дрожал.

– Мне снова надо к врачу. Я схожу с ума.

– Что? Что ты видел? – мама повысила голос, и я почувствовала, что она опять старается не расплакаться.

– Я… Я пошел ночью в туалет. И она опять была там.

– Кто, Таичи? Кто?

– Неподвижно сидела на подоконнике. Я сказал себе, что это мне снится. Остановился, закрыл глаза и убедился, что не сплю. Вот, посмотри на синяк – я ущипнул себя за руку. Но когда открыл глаза, она никуда не делась. Поэтому я сделал вид, будто её нет. Будто это просто дурной сон. Проигнорировал её. Но когда я вышел из туалета, она по-прежнему сидела там. И смотрела на меня.

Разговор на кухне затих. Теперь я слышала только шум дождя. Тысячи капелек стучали по окружающим нас дереву, черепице и стеклу.

– Тебе все приснилось, – сказала мама спустя некоторое время. – Это из-за лекарства, Таичи. Побочный эффект.

– Нет. Я перестал принимать лекарство.

– Что?

– Временно, чтобы проверить, пропадут они или нет.

– Они?

– Юки. Юки. Идем играть. Идем, – шептала Махо у меня за спиной. Она спускалась, беззвучно ступая по ступенькам.

– Не знаю, – продолжал папа. – Маленькая тварь… С длинными ножками, свисающими с подоконника. А ее лицо, Маи. С тех пор, как я увидел это лицо, я не могу спать.

– Юки, посмотри, что я нашла. В шкафу. Идем, посмотришь, – позвала сзади Махо и потянулась к моей руке. Я обернулась, чтобы попросить её не шуметь, и тут увидела, что её кукольные глазки все мокрые. И тогда пошла с ней наверх. Потому что я не могу видеть, как она плачет.

– Что случилось, Махо? Не грусти, пожалуйста.

Она отвела меня в пустую комнату на втором этаже, в конце коридора, и мы уселись на деревянном полу. Там всегда холодно. А окно только одно. Из-за стекающей по стеклу воды деревья в саду выглядят размытыми. Махо склонила голову. Её волосы спускаются по белой длинной рубашке до самого подола. Мы держались за руки.

– Почему ты плачешь, Махо?

– Из-за твоего папы.

– Он болеет, Махо. Но выздоровеет. Он сам мне сказал.

Она покачала головой, затем подняла её. Из единственного глаза, который было видно среди волос, текли слезы.

– Твои мама с папой хотят уехать. А я хочу, чтобы ты не уезжала. Никогда.

– Я никогда тебя не оставлю, Махо. – Теперь грустно стало уже мне, и в горле появился привкус моря.

Махо принюхалась, прячась за волосами. Дождь очень громко стучал по крыше, и казалось, будто он идет внутри нашей комнаты.

– Обещаешь? – спросила она.

– Обещаю, – кивнула я. – Ты моя лучшая подруга, Махо.

– Твои родители не понимают игрушек.

– Я знаю.

– Они просто хотят играть. Твой папа должен спать и не мешать им. Если он узнает обо мне и игрушках, то увезет тебя от нас.

– Нет. Никогда. – Мы обнялись, и Махо сказала, что любит меня. И что игрушки тоже меня любят. Я поцеловала её мягкие волосы и почувствовала губами, какое холодное у нее ухо.

На первом этаже открылась и закрылась кухонная дверь. Махо убрала руки и распутала волосы, обвившиеся вокруг моей шеи.

– Твоя мама ищет тебя. – Слезы по-прежнему стекали по её белому лицу.

Она оказалась права, потому что с лестницы послышались шаги.

– Юки? – позвала мама. – Юки?

– Мне нужно идти, – сказала я Махо и встала. – Но быстро вернусь, и тогда мы поиграем.

Махо не ответила. Она сидела с опущенной головой, поэтому её лица я не видела.

* * *

– Юки, как ты отнесешься к тому, если я скажу, что мы можем скоро переехать? Вернуться обратно в город? – Мама с улыбкой посмотрела на меня. Она думала, эта новость меня обрадует. Но я ничего не могла с собой поделать, лицо у меня словно вытянулось и потяжелело. Мама сидела рядом со мной на полу в холодной комнате, где нашла меня. Махо спряталась, но я знала, что она сейчас слушает.

– Разве тебе не хотелось бы этого? – спросила мама. – Снова встретишь всех своих подружек. Пойдешь в ту же самую школу. – Кажется, её удивляло, что я не улыбаюсь. – В чем дело, Юки?

– Я не хочу.

Мама нахмурилась.

– Но ты так расстраивалась, когда мы переехали сюда.

– Теперь мне тут нравится.

– Ты же совсем одна. Тебе нужны друзья, милая. Неужели ты не хочешь снова поиграть с Сачи и Хиро?

Я покачала головой.

– Я и здесь могу поиграть. Мне нравится.

– Одной, в таком большом доме? Когда за окном льет как из ведра? Ты глупости говоришь, Юки.

– А вот и нет.

– Тебе скоро надоест. Ты даже не можешь выйти во двор и покачаться на качелях.

– Не хочу во двор.

Мама уставилась в пол. Её пальцы казались очень тонкими и белыми в местах, где удерживали мои руки. Она шмыгнула носом, пытаясь сдержать слезы. Потом закрыла глаза рукой и шумно сглотнула.

– Идем отсюда. Здесь грязно.

Я хотела сказать, что мне тут нравится, но знала, что она рассердится. Поэтому промолчала и пошла за ней к двери. В темном углу я заметила белое лицо Махо – она смотрела, как мы уходим. А наверху, на чердаке, внезапно затопотали маленькие ножки. Мама подняла глаза, а потом быстро вывела меня из комнаты и закрыла дверь.

* * *

Тем вечером папа дочитал мне сказку и поцеловал меня в лоб. Он так и не побрился, и подбородок у него был колючим. Он подтянул мне одеяло к подбородку.

– Постарайся сегодня его не скинуть с кровати, Юки. Оно у тебя каждое утро на полу, а ты холодная как лед.

– Хорошо, папа.

– Может, завтра дождик прекратится. Сходим на речку.

– Мне дождик не мешает, папа. Мне нравится играть в доме.

Папа нахмурился и посмотрел на одеяло, обдумывая мои слова.

– Иногда в старых домах у маленьких девочек бывают плохие сны. Тебе снятся плохие сны, Юки? Ты поэтому скидываешь одеяло?

– Нет.

Он улыбнулся:

– Это хорошо.

– А тебе снятся плохие сны, папа?

– Нет, нет, – ответил он, хотя его глаза говорили обратное. – Просто из-за лекарства мне трудно засыпать. Вот и все.

– Я не боюсь. Этот дом очень добрый.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что так и есть. Просто ему хочется завести себе друзей. Он так радуется, что мы здесь.

Мой папа рассмеялся:

– Ну а как же дождь? А все эти мыши? Не очень-то радушный прием.

Я улыбнулась.

– Здесь нет мышей, папа. Игрушки их не любят. Они их всех съели.

Папа перестал смеяться. Я увидела, как кадык у него заходил вверх-вниз.

– Не надо из-за них беспокоиться, папа. Они – мои друзья.

– Друзья? – Его голос был очень тихим. – Игрушки? Ты их видела? – Таким тихим, что я почти его не слышала.

Я кивнула и улыбнулась, чтобы успокоить его.

– Когда все дети уехали, они остались.

– Где… где ты их видишь?

– Да везде. Но в основном по ночам. Когда они выходят играть. Обычно они вылазят из камина. – Я показала на темное место в углу комнаты. Папа тут же вскочил, обернулся и уставился на камин. Дождь за окном перестал идти, оставив после себя размякший и раскисший мир.

* * *

На следующее утро папа нашел кое-что в дымоходе у меня в комнате. Он взял швабру и фонарик и принялся шуровать внутри ручкой швабры, сбивая сажу, которая облаком опускалась на пол. Маму это раздражало, но когда она увидела выпавший из дымохода маленький сверточек, притихла.

– Смотри, – сказал папа, протягивая руку. Находка лежала у него на ладони. Они понесли её на кухню, и я пошла за ними.

Папа подул на сверток, потом смахнул с него золу кисточкой из-под раковины. Мама расстелила на столе газету. Я встала на стул, и теперь мы все смотрели на штуку, завернутую в грязную ткань. Потом папа попросил маму принести маленькие ножницы из шкатулки для шитья. Когда она вернулась с ними, он аккуратно разрезал высохшую ткань. И извлек из нее крохотную ручку.

Мама прижала ладонь ко рту. Папа просто откинулся на спинку стула и смотрел, будто не хотел прикасаться к находке. Отовсюду доносился шум дождя, стучащего в окна и колотящего по крыше. Таким громким он не был еще никогда. Тогда я встала коленями на стол, и мама принялась ругаться.

– Там могут быть микробы.

Я подумала, что это куриная лапка, отрезанная от пожелтевшего бедра. Такие можно увидеть в городе, в витринах ресторанов. Но у нее было пять кривых пальчиков с длинными ногтями. Не успела я до нее дотронуться, как мама завернула её в газету и сунула на самое дно мусорной корзины.

Но были еще и другие. В пустой комнате в конце коридора. Папа вытащил из дымохода и принес на кухню еще один сверток. Сперва мама не хотела даже смотреть на крошечную туфельку, пока мы не обнаружили внутри кости ступни. Мама стояла у окна и смотрела на мокрый сад. Ветки с листьями колыхались от тяжелых капель, будто махали дому.

Туфелька была сделана из розового шелка. Папа развязал ленточки. Вырвалось облачко пыли, и папа вытряхнул на стол крохотную ножку. Услышав стук, мама оглянулась через плечо.

– Выкинь, Таичи. Не хочу видеть это у себя дома, – сказала она.

Папа посмотрел на меня и поднял брови. Мы пошли искать дальше. В большую гостиную на первом этаже. Шуруя шваброй в дымоходе, папа сказал, что эти свертки остались от предков.

– Дом очень старый. И когда его строили, люди прятали во всякие тайники маленькие обереги. Под половицами, в подвалах и дымоходах, чтобы те защищали дом от злых духов.

– Но почему они такие маленькие? – спросила я. – В туфельке была нога ребенка?

Он промолчал и продолжил шуровать в дымоходе ручкой швабры. Мой папа был очень умным, но вряд ли у него были ответы на мои вопросы. Те штуки, которые он находил, были как-то связаны с игрушками, это точно. Поэтому я решила спросить Махо, как только её увижу. Она пропала, пока я завтракала, и до сих пор пряталась, потому что папа ходил по всем комнатам и везде совался.

Следующей находкой был крошечный белый мешочек, завязанный тесемкой и с бурыми пятнами снизу. Но как только папа вытряс из него на кухонный стол твердые черные комочки, он сразу же завернул их в газету и сунул в мусорную корзину, утрамбовав рукой и ногой.