Мое не мое тело. Пленница

Меня почти трясло, но заползающий в уши низкий шепот переворачивал все внутри.

— Ты хорошо сложена. Ты красива. Образец почти совершенной женщины.

Он рывком прижал меня к себе, к каменной груди. Серебряная вышивка кителя слегка царапала обнаженную кожу. Ладонь легла мне на живот, скользнула вверх, сминая упругую выпуклость под атласом. Я слышала, как он с шумом втягивает носом воздух.

— Почему ты нетронута? У ваших мужчин нет желаний?

Я с трудом сглотнула, смачивая горло:

— Не все решает желание мужчины.

Я не видела его лица, но казалось, что Нордер-Галь смеется:

— Что еще можно ждать от расы с битым геномом… Ваши мужчины перестали быть мужчинами. Они слабы.

— Они уважают желание женщины.

— Желание женщины — быть рядом с тем, кто ее достоин.

Мне нечего было возразить, но я понимала, что он вкладывал в эти слова нечто другое. Он говорил с позиции силы.

Нордер-Галь развернул меня лицом к себе, пальцы легли на подбородок, вынуждая задрать голову. Я едва доставала ему до плеча, смотрела прямо в склоненное надо мной лицо. Казалось, я лечу в пропасть. В груди вновь образовалась пугающая ощутимая пустота, все замерло. Казалось, на дно глубокого черного колодца падают большие водяные капли. Раз, два, три… Волна кипятка поднялась к голове. Зрачки виссарата под щеточкой черных ресниц расширились, заливая всю радужку, но тут же сузились до крошечных точек. Глаза подернулись поволокой. Рука скользнула на затылок, впиваясь в волосы, оттягивая. Я замерла, понимая, что он вот-вот обезумит.

Проклятый наир.

Его руки потяжелели, будто налились свинцом. Казалось, Нордер-Галь вот-вот меня раздавит, как пустой высохший орех. Я уперлась ладонями в его каменную грудь, пытаясь отстраниться, но все было бесполезно. Внутри клокотало так, что я ничего не слышала, кроме оглушающего шума в ушах. В висках зарождалось тепло, забиралось под мокрые волосы, усиливалось покалыванием. Казалось, еще немного, и я упаду в обморок. Я трепыхалась, будто безуспешно боролась со скалой. Но каждое мое движение лишь усиливало его хватку.

Я ловила его мутный взгляд и понимала, что Нордер-Галь себя не контролирует. Во мне все кипело, и я панически осознавала, что лишь усиливаю его безумие. Я не понимала, как это остановить. Хотелось кричать, но я будто онемела. Он разжал пальцы, но лишь для того, чтобы дернуть атлас бюстгальтера. Треск ткани оглушил, как автоматная очередь. Горячие губы шарили по моей шее. Я все еще пыталась увернуться, но чувствовала себя легкой птицей в силках. С каждым движением они затягивались все сильнее, все беспощаднее. Пахнущие табаком губы коснулись моих. Я изо всех сил сцепила зубы, но его это только распаляло. Нордер-Галь припечатал меня к облицованной деревом стене, кандалами удерживал за запястье. В глазах вдруг мелькнуло понимание. Он склонился к моему уху, прикусил мочку. Отстранился, по-прежнему не выпуская моих рук:

— Не противься мне, Тарис.

Я лишь смотрела в его глаза с расширенными зрачками. Как цыпленок на удава. Низкий шепот будто заползал под кожу, запуская по телу дрожь. Внушал. Гипнотизировал.

— И я отсрочу неизбежное. Позволю остаться собой так надолго, как сумеешь. Сейчас все зависит от тебя.

Я не понимала, о чем он говорил. Слышала слова, но это были лишь звуки. Я лишь отчетливее различала его жесткий акцент. Трепыхание собственного сердца.

— Выбирай сейчас.

Он снова склонился к моим губам, и я снова инстинктивно стиснула зубы, но сопротивление было слабым. Будто силы покинули меня. Я вновь и вновь прокручивала в голове его слова, пытаясь добраться до сути,  но это не вносило ясности. Все вокруг говорили загадками,  и лишь я одна не понимала, о чем речь. Он освободил мои руки, и я вновь уперлась ладонями в его грудь, стараясь отстраниться. В венах лихорадочно бурлило, меня бросало в жар.

Сейчас он хотел от меня того, что мужчина хочет от женщины. Не я первая, не я последняя. Фира как-то сумела с этим смириться. Но я никогда не думала, что это будет так. Его рука легла мне на грудь, обхватывая, он слегка зажал сосок между пальцами, и я судорожно вздохнула, чувствуя, как по телу расходится волна.

Зрачки Нордер-Галя сузились, ноздри дрогнули. Я сжалась, ожидая, что он снова вот-вот накинется на меня, закрыла глаза. Выбора не было. Говорят, из двух зол нечего выбирать. Но в голове билось единственное слово: «Отсрочу». Что бы это ни значило, оно давало крошечную надежду, и я цеплялась за него. Я покорюсь, сделаю так, как он хочет.

Рука карнеха скользнула мне за спину, спускаясь под панталоны, и я изо всех сил сдерживалась, чтобы не дернуться. Стерпеть. Не протестовать. Позволить ему делать все, что он хочет. Я так решила. Горячие губы вновь накрыли мои, язык скользнул в рот, шаря. Я инстинктивно ответила, чувствуя, как цепкие руки сильнее сдавили плоть. Тут же опомнилась и обмякла. Он хотел покорности — он ее получит. Но ничего больше.

Бабушка еще в детстве говорила, что чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями, нужно вообразить себя пустым деревом, в стволе которого свободно гуляет ветер. Слушать, как он шумит, сосредоточиться на этом звуке и ни о чем не думать. Чтобы все прочее перестало существовать. Чувствовать внутри холодок. У меня никогда это толком не получалось, эмоции всегда брали верх. При малейшем потрясении меня бросало в жар, в висках бился пульс. Малейшая неприятность — и я всегда внутренне загоралась, как спичка.

Я должна справиться. Не испытывать его терпение. Я чувствовала, как обжигающие сильные руки шарят по телу, спускают атласные панталоны. Я не выдержала, вздрогнула всем телом, ощутив пальцы между ног. Отчаянно боролась со стыдом и замирала, когда эти касания рождали невозможное томительное чувство. Мимолетное, но вводящее в оцепенение, порождающее судорожный вздох. Он неожиданно мягко поддел пальцем мой подбородок, остальные с нажимом водили по губам, касались зубов. Я видела его склоненное сосредоточенное лицо с мутным взглядом, вдыхала его запах, шершавая от щетины щека коснулась моей щеки. Я паниковала, чувствуя, как внутри что-то отзывается. Едва-едва.

В груди закипало отчаяние. Он знал, что так будет. Знал наверняка, потому что наверняка делал это много раз. И будто глумился, желая показать мне, насколько я слаба. Это было ощутимее ударов, грубой силы. Я надеялась, что все закончится быстро… Его дыхание стало глубоким, шумным и тяжелым. Он будто вытягивал что-то из меня, я почти физически ощущала это движение.

Я закрыла глаза, представила ветер внутри. Отгораживалась, как могла. Представляла синее небо над головой, простор и воздух, пространство и свободу. Воображала, что меня окружает толстая кора, которая не чувствует касаний, тепла. В груди похолодело, будто опустело, и вдруг стало так легко, что я на мгновение потерялась.

Нордер-Галь резко отстранился, зрачки сузились, глаза обдавали холодом:

— Как ты это сделала?

Я сглотнула, прикрыла грудь руками:

— Что?

Он поджал губы, вновь склонился ко мне, втягивая воздух:

— Ты загасила наир. Совсем. Как ты это сделала?

Я нервно покачала головой, не понимая, радоваться или плакать:

— Я не знаю. Я ничего не делала.

Пальцы вцепились в мой подбородок, стиснули до боли:

— Не ври мне. Кто тебя научил? — он цедил мне в лицо.

Я лишь качала головой, ничего не понимая.

— Ты издеваешься?

Я молчала, сжалась.

Он был в бешенстве, переменился в одно мгновение. Касания стали совсем другими.

— Я дал тебе выбор — ты его сделала.

Я сглотнула:

— Что со мной будет?

Внутри все трепыхалось, но я все еще чувствовала холод в груди.

Он молчал. Я видела, как набухли вены на его висках.

— Умоляю. Я должна знать.

— Зачем?

Я сглотнула:

— Чтобы с достоинством принять то… что меня ждет, — губы дрожали, сердце колотилось, как безумное.

— Твое прекрасное тело послужит великой цели — станет вместилищем более достойной души.

— А я?

Он кольнул меня глазами:

— А ты умрешь.

Глава 9

Я снова передернул затвор пистолета и отправил пулю в самое сердце световой мишени, растянутой в ночном воздухе. Сеть содрогнулась, на мгновение окрашиваясь красным. Выстрел засчитан. Пуля со свистом вошла в бетонную стену напротив. Хлипкую, как и все здесь. В том месте, куда попадали пули, уже была глубокая выемка.

Нет. Не помогало.

Девка до невозможности красива. Настолько, что от воспоминаний о ее безупречном теле меня почти трясло. А наир едва не заставил забыть о том, кто я такой, и для чего она предназначена. Я готов был отсрочить, поступившись своей целью. С каждым вздохом по венам расползалась теплая наркотическая эйфория. И хотелось больше. Больше с каждой секундой. Я сдерживался, и это доставляло особое мучительное удовольствие. Чувствовать, как меняется его окраска, плотность, сила, вибрация. Наполняет меня, отзываясь легким жжением в пальцах. Как нестерпимо заныло в паху. Она трепетала, давая такие краски, о которых я даже не подозревал. Я просто не мог вообразить, что принесет обладание ею. Потому что не знал. Никогда не сталкивался с такой концентрацией.

Чертова сучка! Как она это сделала? Не просто загасила, но высосала все, что я набрал, опустошила меня. Будто обокрала. Меня остановило только одно — это тело не должно пострадать. Оно уже не принадлежит этой маленькой хитрой дряни.

Я снова передернул затвор пистолета, выпуская пулю за пулей, чувствуя, как отдача пробирает руку. Снова и снова.

Не помогало. Хотелось вернуться, выбить из нее признание. Взять то, чего желал до помутнения рассудка.  Но я не мог все испортить собственной злостью. Особенно теперь, когда Зорон-Ат обещает такие высокие вероятности.

Невыносимо было осознавать то, что когда все завершится — наир исчезнет. Возможно самый сильный, обнаруженный за многие годы. Настоящее сокровище. Люди давно опустели, изменились, измельчали. Повезло, что бездельники Абир-Тана не успели до нее добраться. Эти скоты не в силах ничего оценить.

Я отчетливо слышал шаги за спиной. Неровные. Эта разница была едва-едва заметна, но я давно научился различать. Абир-Тан. Он прихрамывал на левую ногу — старое ранение. И слегка приволакивал ее. Он подошел сзади и положил руку мне на плечо:

— Вымещаешь злость? Для этого есть Кьяра.

Я не повернулся:

— Убери руку. Здесь солдаты.

Абир-Тан подчинился беспрекословно, понимал, что на глазах подчиненных такое панибратство непозволительно:

— Простите, ваше превосходительство.

— Не перегибай.

Он встал рядом, вглядываясь в мишень, едва виднеющуюся в ночи:

— Ты всегда был лучшим. А меня уже зрение подводит.

— Врешь, — я вновь передернул затвор и протянул ему пистолет.

Абир-Тан усмехнулся, долго выцеливал, наконец, выстрелил. Почти. Может, и не врет. А, может, хочет мне угодить. Он вернул оружие:

— Из Каш-Омета прислали вина. Еще утром. Местное пойло никуда не годится. Поужинаем у меня? Мы еще не пили за твой приезд. Впрочем, — он небрежно махнул рукой, — с тобой пить…

— Вели накрывать.

Он лукаво улыбнулся:

— Уже, мой карнех.

Предусмотрительный засранец.

Его присутствие отвлекало, это было вовремя. Он всегда приходился вовремя, будто чуял. Всегда.

Мы поднялись в каюту Абир-Тана, уже полную аппетитных запахов. Его адъютант вытянулся на пороге, коснулся рукой плеча в приветственном жесте, склонил голову:

— Мой карнех. Мой полковник.

Абир-Тан проводил меня к накрытому столу, придержал стул. Кивнул мальчишке:

— Ты свободен до завтра, Катир.

Тот снова вытянулся:

— Честь имею.

Когда за мальчишкой закрылась дверь, Абир-Тан откупорил бутылку темного стекла, разлил в бокалы багровое содержимое. Повел носом, вдыхая пряный аромат:

— Не представляешь, как осточертела местная бурда!

Я усмехнулся:

— Осточертела — не пей.

— Хочешь похоронить меня в этой глуши и лишить вина? — Он приветственно поднял бокал: — Я рад твоему приезду.

Я скучал по его болтовне, но Абир-Тан всегда слишком любил приложиться к бутылке. Потому и застрял в полковничьем чине, хотя выслужился гораздо раньше меня. Это он должен был стать карнехом. Вино и девки — два его самых великих порока. И чем больше он дичал по отдаленным гарнизонам, тем сильнее они обнажались. Потому и распоясал солдат.

Я с наслаждением отхлебнул, чувствуя, как густая прохладная жидкость ласкает горло:

— Женщин отпустили?

— Что? — казалось, он не понял.

— Днем я велел отпустить пленных женщин.

Он нехотя кивнул:

— Да. Но солдаты не довольны.

— Солдаты всегда чем-то недовольны.

Он промолчал. Жадно осушил бокал, потянулся к блюду с жареным мясом. Посмотрел на меня, посерьезнев: