Мое не мое тело. Пленница

Она окинула меня презрительным взглядом:

— Да что ты говоришь? Лежишь в кровати карнеха и смеешь меня чем-то попрекать?

Я покачала головой:

— Я… не…

Но осеклась. Поняла, что собиралась оправдываться, непонятно зачем. Она была права. Я в каюте Нордер-Галя, в его кровати.

Фира бросила на покрывало стопку одежды:

— На, вот. Сама выбрала. Надеюсь, подойдет, сказали, ты худенькая.

Я кивнула, не глядя:

— Спасибо.

Я все делала неправильно. Нападала на единственного человека, который может оказаться здесь моим союзником. Если не помочь, то она может, хотя бы, что-то рассказать, прояснить. Я подняла голову, заглянула в ее кукольное лицо:

— Извини. Я не хотела. Я… — я покачала головой, — я растеряна.

Кажется, она смягчилась села рядом:

— Знаешь, подруга, я поначалу тоже всего боялась. А теперь смеюсь, что была такая глупая.

— Давно ты здесь?

— Полгода.

— Как ты попала к полковнику?

Фира пожала плечами:

— Наверное, так же, как и ты. Вместе со всеми.

— А потом?

— А потом меня заметил Абир-Тан. Учуял наир. И вытащил из этого кошмара.

Я напряглась, услышав знакомое слово:

— Что это — наир? Нордер-Галь только и твердит о нем.

— О… — Фира довольно улыбнулась, — это то, что сводит их с ума. Энергия, которую излучают наши тела. Говорят, это теперь большая редкость. И если у тебя есть наир…. — она закатила глаза, — похоже, тебе повезло, подруга! При должной сноровке ты сможешь вить веревки из самого карнеха.

Я покачала головой, вспомнив его безумные глаза:

— Очень сомневаюсь.

Фира кивнула:

— Главное, не давать слишком много, иначе они теряют контроль и превращаются в настоящих маньяков. Говорят, могут даже убить, не совладав с собой. — Она заговорщицки прищурилась и облизала губы: — Но иногда рискнуть стоит. И клянусь тебе, ни один человеческий мужчина не годится в подметки моему Абир-Тану. Ты же понимаешь, о чем я… Виссараты и без того ненасытны, но наир умножает их силы в несколько раз. — Она рассмеялась, коснулась моей руки: — Знаешь, что он делает, когда я использую наир без его желания? Курит! — Фира заливисто рассмеялась. — Курит, ты представляешь! Дым нейтрализует наир.

Я сглотнула, вспомнив, как дым от сигареты Нордер-Галя клубился в солнечном луче, будто разделял нас. Дым… Но я ничего не делала. Я не знаю, от чего зависит этот наир, как его контролировать. Я вспомнила удивление Зорон-Ата.

— А если его много? Этого наира? Очень много?

Фира покачала головой:

— Много не бывает.

— А если бывает?

— Не бывает, я тебе говорю! А если бывает… не знаю, наверное, не позавидую. Все равно, что попасть в логово к дикому зверю.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине прокатил озноб:

— А если они все разом одуреют? Весь гарнизон?

Фира расхохоталась:

— Такого не будет. Чем ниже происхождение виссарата, тем невосприимчивее он к наиру. Чтобы учуял кто-то из рядовых — это почти невозможно.

Я помолчала какое-то время:

— Тебя тоже закрывали в черный ящик?

Она повела бровями:

— Что? Какой ящик?

— У Зорон-Ата.

Кажется, Фира даже не знала, что ответить. Она посмотрела на меня, как на ненормальную, поднялась:

— Заболталась я с тобой. У меня еще дел… не переделать.

Я кивнула. Опустила голову. Но тут же посмотрела в ее лицо. Почему мне сразу это не пришло в голову?

— Тебе велели это говорить?

— Что? — кажется, она впрямь не понимала.

— Говорить все это? О том, что ты всем довольна?

— Знаешь, — она нервно оправила юбку, — мне нужно идти. Забегу как-нибудь потом.

Она вышла, споро цокая каблуками. А мне теперь оставалось только гадать: сколько правды было в ее словах?

Глава 8

Я так и сидела на кровати, глядя в одну точку. Поначалу казалось, Фира сказала так много, а потом — что ничего не сказала. С ее уходом остались одни вопросы. И они множились. Я не спросила главное. Самое главное. Как контролировать этот наир?

И все же: сколько правды в ее словах? Я не сомневалась, что ее прислали с умыслом. Обмануть, убедить. Пусть. Я сопоставляла ее слова со своими наблюдениями и все же находила точки соприкосновения. Если Фира солгала, то только в том, что счастлива и всем довольна. Но это меня совершенно не заботило — пусть спит, с кем хочет. Точнее, с кем прикажут… Теперь меня интересовал этот проклятый наир, и от бурления этих мыслей лихорадило.

Я уже видела, как Нордер-Галь превращался в безумца. Видела, как подергивались поволокой его глаза, как трепетали ноздри. Как он курил совсем недавно, утопая в дыму. Бабушка в таких ситуациях говорила: «Хоть топор вешай». Не было ни единой причины не верить. Теперь все становилось яснее, но одновременно запутывалось. Я понимала, что теперь все зависит от моей способности что-то контролировать, но чувствовала полнейшее бессилие. Если я правильно поняла, избыток этого наира превратит карнеха в чудовище, в дикого зверя, который слушает лишь свои инстинкты. Хотелось кинуться вслед за Фирой, спросить, вытрясти ответ, если понадобится, но проклятая птица меня не выпустит. Я не рискну даже пробовать.

Что это может быть? Мысли? Страхи? Больше ничего не приходило в голову. Но совсем недавно Нордер-Галь угадал, что я думала о Питере. Совпадение? Неизвестно… От предположения, что он способен копаться в мыслях сделалось панически страшно.

Я уронила голову на руки и терла виски, чувствуя, как они наливаются тяжестью. Никогда не умела спать днем — всегда вставала разбитой, с головной болью. Казалось, от лихорадочных мыслей вот-вот лопнут сосуды на висках. Если бы я только знала, внимательно бы слушала слова Зорон-Ата. Но вчера это все казалось полнейшим бредом. Он называл какие-то цифры… Проценты… Зорон-Ат сказал, что давно так не сшибало. Значит, толстяк тоже что-то чувствовал… Что было тогда? Только страх… Но если Фира способна этим наиром управлять — значит, его можно вычислить, ощутить. Выходит, до тех пор, пока не удастся снова поговорить с Фирой, я могу лишь перебирать варианты и что-то исключать. Варианты… В том и дело, что у меня их толком не было. Пока самым очевидным оставался лишь страх… Но самым главным теперь было — умудриться не превратить Нордер-Галя в зверя, который сможет убить. Нужно быть осторожной. Очень осторожной. Но как, если я не знала правил?

Я непроизвольно поглаживала стопку одежды, которую принесла Фира. Тонкий габардин. Я развернула платье шоколадного цвета в едва заметную белую полоску. Совсем новое. Юбка со складками, вырез буквой V, рукава фонариком, поясок. Я давно не видела таких хороших вещей. Под платьем лежало чистое белье. Я даже отдернула руку, будто обожглась. Розоватый атлас. Бюстгальтер, с жесткими чашечками, панталоны, пояс для чулок. И чулки… Коричневые, шелковые, со стрелками. Я даже боялась их коснуться. Как давно я не надевала чулки… Бабушка всегда говорила, что женщина без чулок — это неприлично. И сейчас от одного взгляда на эту вещь у меня заходилось сердце.

Фира была настоящей красавицей. Опрятная, хорошо одетая. Она действительно не очень походила на пленницу. Но, Фира… Это не наше имя. Такая же кличка, как и моя. Как меня назвал Нордер-Галь? Кажется, Тарис. Как лысую кошку, породистую, со сморщенной кожей. Тарис… И даже во всех этих прекрасных вещах я останусь породистой кошкой.

— Вставай, уже восемь.

Я едва не подскочила от неожиданности. Резко повернулась, чувствуя легкое головокружение. В спальню заглядывал адъютант Нордер-Галя. Я сглотнула и молча уставилась на него. Молодой, тонкий, как жердь. Черные волосы, лицо с мощной квадратной челюстью. И черные глаза, в которых совсем не было видно их проклятых зрачков. Я с облегчением вздохнула. Смотреть в такое лицо было гораздо спокойнее. Да и мальчишка не вызывал того трепета, что его командир.

Я поднялась, как он и велел.

— Пошли.

Я не шелохнулась:

— Куда?

Но я почти не слушала его. Все время пыталась понять, чувствует ли он наир. Казалось, нет. Фира говорила что-то о происхождении. Может, этот мальчишка недостаточно родовит? Я сделала пару шагов, нарочно приближаясь, не сводя глаз с его лица, но ничего не происходило. Адъютант был совершенно спокоен. Но и я тоже.

— Отведу в душ. Приказ карнеха.

Я кивнула. Упираться ни к чему.

Мы прошли мимо Асурана на насесте, вышли из каюты. Прошли по коридору, повернули один раз. Глухая дверь открылась автоматически, уехала вверх. Мы вошли в небольшую комнатку, будто облитую белым глянцем. Но все остальное было совершенно привычно. Полукруглая раковина, медный кран с вентилями. В углу над головой плоская лейка душа.

Мальчишка нажал на скрытую панель, как в спальне карнеха, открылась дверца.

— Здесь мыло, полотенца, расчески… В общем, разберешься. У тебя пятнадцать минут, я жду снаружи.

Я кивнула.

Адъютант вышел, и я не стала терять времени. Теплая вода принесла ощущение мнимого спокойствия.  Я вышла, замотавшись в серые полотенца, в которые спрятала плоскую расческу. Не уверена, что мне позволено ее брать. Мальчишка проводил меня обратно в каюту. Проклятая птица на его присутствие никак не реагировала.

— Я приду в девять сорок пять. Покажу кухню. Будь готова.

Я лишь кивнула и смотрела до тех пор, пока за мальчишкой не закрылась дверь. Только потом я с ужасом поняла, что здесь не было часов. Или я их не увидела.

Я предпочла скорее одеться и лишь потом сушить волосы. Когда кожи коснулся атлас, сердце пропустило удар. Как же права была бабушка! Она всегда была права… Я застегнула крючки бюстгальтера, чувствуя, как плотно сели чашечки. Фира каким-то чудом угадала с размером. Жаль, здесь не было зеркала, я не могла увидеть себя. Я снова и снова поглаживала ткань кончиками пальцев, будто не верила. Все это казалось небывалой роскошью. Сколько времени я не видела такого белья? Пожалуй, целый год. А, может, два…

Я не дышала, когда натягивала чулки. Поставила ногу на кровать и сантиметр за сантиметром расправляла тончайший шелк, панически боясь порвать или зацепить. Закрепила зажимами. С наслаждением провела ладонью по ноге, чувствуя восхитительную прохладную гладкость. Снова и снова. И никак не могла отнять руку, не в силах расстаться с этим ощущением. Это было неуместно, но я чувствовала себя настоящей женщиной. Впервые за долгое время. Если бы здесь было зеркало…

Я инстинктивно оглянулась, шаря взглядом, но тут же замерла, будто пораженная молнией. В дверях стоял Нордер-Галь. И я понятия не имела, как долго он смотрел.

Я подхватила платье, будто воровала, прижала к себе, прикрываясь. Пусть он уже видел меня голой, это никак не лишало меня стыдливости. Теперь замерла, будто превратилась в статую. Еще немного — и остановится сердце. Наверное, стоило опустить глаза, но взгляд будто примерз к лицу Нордер-Галя. Я инстинктивно пыталась уловить малейшие изменения, зацепиться хоть за что-то, но не могла даже понять, что чувствую сама. Оцепенение, паника, страх. И что-то едва уловимое, что беспокоило сильнее прочего, потому что я не могла это сформулировать. Оно холодило внутри. И именно сейчас, в эту минуту, холодило так отчетливо, будто я неслась на огромной скорости.

Сейчас, в этом восхитительном белье, в шелковых чулках я чувствовала себя более обнаженной, чем вчера, когда он раздел меня. Вчера я стыдилась своей безобразной сорочки больше, чем наготы. Этот стыд затмевал собой все, даже животный страх.

Нордер-Галь поджал губы, сцепил руки на груди. Зрачки превратились в колючие крошечные точки. Он втянул воздух, раздувая ноздри. Его взгляд прожигал, и я никак не могла задавить в себе понимание, что на меня смотрит мужчина. Не принимающий возражений, хозяин положения. Он не играл со мной, не провоцировал, не прощупывал. Его не волновало мое мнение или смущение. Он смотрел так, как смотрят на женщину, которую хотят. Которую считают своей. Которая не имеет права отказать.

Именно это вводило меня в такое оцепенение.

Я знала сальные взгляды. Даже неприкрытые попытки залезть мне под юбку. После огласки истории с Питером я вызывала в парнях определенный интерес. Кажется, они, не сговариваясь, пытались играть в игру «Поймай недотрогу». Кривлялись, распускали руки, играли в ухаживания. Но в каждом было понимание того, что наглость имеет предел. Порой они были напористыми, но «сдувались», встретив категоричный отказ. С них вмиг слетал весь напор и смелость, оставалась лишь желчь и злость. Каждый понимал, что перегни он палку — я прямиком пойду в полицейский участок. Так и случилось, что я никому так и не решилась довериться, все время искала подвох.

Нордер-Галя не напугать полицией. Едва ли что-то в этом мире его вообще может напугать.

Он прикрыл глаза, щурясь. Дрогнули тонкие ноздри. Я только сейчас впервые заметила, что его кожа была матовой, смуглой, гладкой, без изъяна. На лоб падали короткие серые пряди. Я попятилась, хотела отойти как можно дальше, комкала платье у самого горла.

— Стоять.

Я вздрогнула, как от удара током, замерла, не сводя с него глаз.

— Убери платье.

Казалось, он говорил сквозь сжатые зубы, на выдохе. Словно едва сдерживался.  Слова будто обретали плотность и касались меня. Связывали по рукам и ногам. Я разжала пальцы, и платье скользнуло на пол. Во рту пересохло, от напряжения звенело в ушах. Я бы предпочла, чтобы он сделал все, что хотел, как можно быстрее, но избавил меня от этой пытки. В нем было слишком много мужского. Того, с чем мне еще не доводилось сталкиваться. С каждой секундой я будто забывала, что передо мной виссарат, чудовище. Я краснела, чувствуя, как жар приливает к щекам, как ошпаривает кожу головы, а в следующую секунду пробирал озноб, будто я стояла на морозном ветру. Я вмиг покрылась потом, чувствуя, как под атласом до боли затвердели соски. Внутри кипело так, что я боялась, что свернется кровь.

— Опусти руки.

Я уже не следила за его лицом, не пыталась что-то уловить. В голове будто оглушительно гудел колокол, путая мысли. Я хотела только одного — чтобы он отвернулся, чтобы больше не смотрел. Так.

Я подчинилась, не собиралась его провоцировать. Но уже не была уверена, что это было моим желанием. Казалось, он способен управлять мной, и эта мысль была невыносимой. Сердце билось, как безумное.

Взгляд карнеха из-под черных ресниц скользил по коже. Я будто чувствовала его. Продавливал, обжигал. Казалось, мне бы стало легче, если бы он обезумел. Я бы чувствовала себя просто жертвой. Я невольно пыталась представить, как выгляжу со стороны. Воображала, что смотрю в зеркало. От этого стало еще хуже. Я видела себя девушкой с игральных карт, с пикантных плакатов, которые висят в комнатах у парней.

Я чувствовала его интерес, его желание, которое будто уплотняло воздух вокруг. И свою беззащитность.

Нордер-Галь сделал несколько неспешных шагов, не отводя глаз. Зрачки расширились, слились, почти заполняя жемчужную радужку. Глаза стали почти человеческими. Взгляд потяжелел. Когда его рука коснулась моего плеча, я судорожно вздохнула, вздрогнула, закрыла глаза и задержала дыхание. Касание было легким, горячим. Совсем не таким, как раньше. Прежде он порабощал, утверждая силу, теперь вел себя так, будто больше в этом не нуждался. Самым отвратительным  было то, что глубоко внутри я соглашалась с этим. Спасения не было. Теперь существовал только он. Его воля. Его приказы. Его желания. Я должна подчиниться, если намереваюсь выжить.

Я слышала его шумное тяжелое дыхание. Чувствовала знакомый запах кожи, металла и мускуса, к которому примешивались нотки дыма и табака. Он снова курил. Совсем недавно.

Карнех зашел мне за спину, легкое касание скользнуло по позвоночнику, и я почувствовала, что кожа покрывается мурашками. Вздох застрял в горле.

Мы ничего не знали о высших виссаратах, на что они способны. Видели только рядовых. Изредка — младших офицеров. Но и те входили лишь на пару коротких минут. Способен ли Нордер-Галь касаться моих мыслей и эмоций? Сейчас казалось, что да. Может, они владеют гипнозом? Я видела по телевизору, что бывают люди, способные внушить другому что угодно. Это казалось чудовищной властью. Власть над разумом страшнее власти над телом. Будто из человека вытрясают естество, оставляя лишь оболочку. Я цепенела. Горячие ладони легли на плечи, спустились по рукам.

— У тебя шелковая кожа.

Я судорожно сглотнула, грудь ходила ходуном.

— Гладкая и теплая. Без отметин и изъянов.