Маргарита

Вместе ездили на море, лечить меня – в Ейск, Евпаторию, маме ведь было трудно со мной вдвоем. Денег не хватало, и папа устраивался на работу: то собирать арбузы на бахчу, то еще что-то. Как-то приехал цирк, так папа стал кормить медведей. Заодно и нас с мамой в цирк водил!

Когда я училась в школе, в институте, папа каждый день проводил со мной. После смерти мамы в 2006 году мы остались вдвоем.

Наши отношения с папой были не просто отношениями дочки с папой, мы были близкими друзьями. Делились друг с другом секретами. Мама не всегда меня понимала, а вот папа – всегда.

25 января 2015 года папы не стало. Моя жизнь сломалась. Я не думала, что вернусь к прежней Рите. Глотала упаковки таблеток, не хотела жить, но спасибо друзьям.

ДЯДИ, ТЕТИ

Моим героем был, конечно, дядя Шура. Очень добрый, любил меня и мою маму и никому не давал нас в обиду, помогал мне и заботился обо мне. Помню его черный портфель, в котором он приносил мои любимые пончики.

Дядя Шура после школы хотел поступить в военное училище, но его не приняли (в те годы евреев не брали), и он пошел в армию. После армии он вместе с моей мамой поехал в Москву, они вместе поступили в железнодорожный техникум, но учились на разных факультетах. Жили они у бабушкиной сестры тети Фани, а потом снимали комнатку.

С дядей Шурой связано много воспоминаний и разных историй.

Как-то мама поехала в Рузу помогать на огороде, я осталась с папой. Приходит дядя Шура и спрашивает: «А Ритка в зоопарке была?» Мы говорим: «Нет». Он сразу одевает меня и говорит папе: «Поехали». Взяли меня за руки, и мы поехали на метро. Обошли весь зоопарк, и я очень устала, тогда он посадил меня к себе на плечи. Помню, одна женщина долго смотрела на нас и с доброй улыбкой сказала: «Какой у тебя красивый, сильный папа!» Мы все в ответ ей улыбнулись.

В Рузе у меня был большой трехколесный велосипед. Мы с дядей Шурой брали велосипед, гуляли подолгу и пели песни.

Всю жизнь он проработал машинистом поезда. Мне было семнадцать лет, когда он умер от рака. Помню, что все депо пришло на похороны, а в железнодорожной газете была заметка о дяде Шуре, которую мой папа сохранил.

Еще во время учебы в техникуме дядя Шура женился, родились две дочки – Ира и Наташа. Ира старше меня на пять лет, а Наташа на год. С ними прошли мое детство и юность.

Мамина старшая сестра тетя Эмма после школы уехала в Саратов, поступила в строительный техникум. Наверное, она не об этом мечтала: у нее был хороший голос, она пела, ей даже прочили учебу в консерватории. Но у бабушки с дедушкой не было на это денег. После техникума ее распределили в Калинин (ныне Тверь), там она вышла замуж за дядю Сашу, рабочего. У них родились две дочки: Алла и Света. Тетя Эмма всю жизнь проработала инженером в институте, а дядя Саша – мастером на заводе.

Мои воспоминания о тете Эмме неоднозначны. Да, она уделяла мне внимание, иногда ездила со мной на прогулки, например в Загорск на экскурсию для инвалидов. Привезла мне в Рузу трехколесный велосипед, которых в те времена нигде не было. Он назывался «для пожилых» и выпускался только в Калинине. Но…

Не могу забыть один случай и не написать о нем. После смерти дяди Шуры у мамы было подозрение на злокачественную опухоль. Папа нашел хороших врачей, но все равно все боялись. И мама потом рассказала мне и бабушке, что, когда сидели и ждали врача, тетя Эмма сказала: если что-то случится с мамой, меня она к себе не возьмет, так как у нее работа и дети. «Ритке грозит интернат», – так она сказала. Мне было тогда лет двадцать – двадцать с небольшим. С тех пор мое отношение к тете Эмме поменялось, хотя я этого не показывала.

Папин старший брат Михаил, военный, всю жизнь прожил на Байконуре. Дослужился до полковника и переехал в Москву. Отношения у папы с братом не были очень теплыми. Хотя папа любил его, дарил подарки, помогал строить дачу. Когда у брата появились проблемы с сердцем, ему профессор Акчурин делал шунтирование, то папа всячески помогал брату.

Наркоз повлиял на психику дяди Миши, и его сын решил устроить его в психиатрическую больницу, не нужен стал отец. Папа не мог этого допустить: нашел сослуживцев дяди Миши, они собрали деньги, и дядю вылечили в клинике имени Бурденко.

Дядя Миша был человек военный, командир, я бы сказала, очень жесткий. С его сыном Андреем я почти не общалась. Андрей был игроком, и жизнь его не сложилась. Дочка его сейчас живет в Швейцарии. Дядя Миша не питал особой симпатии ни ко мне, ни к моей маме. Он умер, когда мы сидели в самолете: папе подарили путевку в Израиль. Папа даже не смог его похоронить. В последние годы, после смерти моей мамы, они почти не общались. Не знаю почему.

ДВОЮРОДНЫЕ СЕСТРЫ

Ира, дочь дяди Шуры, старше меня на пять лет. Света, дочь тети Эммы, моложе меня на пять лет. С Наташей и Аллой мы были погодки. С детства очень дружили. Особенно много общались в Рузе, куда все съезжались на каникулы.

Ира, старшая сестра, любила уединение. Если она с кем-то встречалась, о ее романах никто не знал. Любила читать, гулять в лесу, собирать лекарственные травы. Среди нас она была самая умная. После школы окончила институт имени Баумана. Ей все давалось легко. В студенчестве любила ходить на байдарках, приезжать всей компанией к нам в Рузу. Я много раз была с ними в лесу, у костра. А вообще они каждое лето ездили со студентами в Уренгой, зарабатывать деньги. Ира была смелая, ничего не боялась.

На втором курсе вышла замуж за однокурсника Андрея. Очень хороший парень и очень добрый. И со мной сразу нашел общий язык. Маме моей Андрей напоминал ее брата. За два месяца до смерти дяди Шуры у Иры родилась дочка Катя. Но дядя Шура внучку не увидел: родилась она в Ставрополе, у родителей Андрея. Позже появился сын Саша.

В советское время Ира работала инженером, ее постоянно повышали в должности. В конце девяностых со своим знакомым из института организовала собственное дело, занимались поставкой лекарств в аптеки. Она объездила много стран, все ей было интересно. Особенно Ире понравилось на Гоа. Она вышла на пенсию, полюбила свою дачу, у нее двое маленьких внуков. Муж и сейчас работает в космической отрасли.

Наташа, ее родная сестра, веселая, заводная, красивая белокурая девочка с хитринкой. Когда она приезжала в Рузу, все мальчишки стояли у калитки. Она дружила с мальчиком Виктором, который тоже отдыхал в Рузе у своей бабушки. Прошло несколько лет, и Наташа случайно встретила Виктора, потом вышла за него замуж. Окончила институт, работает, все свое время посвящает семье. Им достался дом бабушки Вити в Рузе. Их сын Антон, умный мальчик, студент, учится на экономиста.

Алла, худенькая, похожая на лисенка, медлительная. Все секреты держала в себе и только со мной и Наташей была откровенна. В Рузе подростками они ходили на танцы. Когда мой папа приезжал на выходные, я ходила с ними. От папы у них тоже не было секретов.

Алла окончила техникум, и ее распределили работать в Красногорск. В Москве она поступила в МИИТ. Ей дали комнату в общежитии, но в основном она жила у нас. Как-то в компании Иры Алла познакомилась с Игорем, аспирантом из Кишинева. Они поженились, хотя родители Игоря были против: они были гораздо выше по социальному статусу.

Когда мы в детстве играли на улице, наша соседка в Рузе, баба Галя, сидела с бабушкой на лавочке и, прищурившись, говорила, указывая на Аллу: «Вот эта – будет девочка богата». Бабушка засмеялась: «Наша Алла – копуша». Это потом вся страна узнала, что баба Галя, оказывается, ясновидящая. К ней приезжали с телевидения, корреспонденты из газет, люди за помощью обращались отовсюду.

Прошли годы…

У Аллы и Игоря две дочки – старшая Зоя и Нина на несколько лет младше.

Дети моих сестер частенько находились у нас, и с ними занималась моя мама. Когда дети заболевали, их подкидывали к нам, никто не хотел брать больничные.

Я очень любила играть с племянниками. Конечно, маме было тяжело. Больная бабушка, я, дети, но мы все понимали, что это наша семья. Мой папа помогал продуктами, в то время было трудно. Жаль, что, когда мама заболела и ей понадобилась даже не помощь, а простое внимание, ее помощь как-то забылась.

Игорь, когда защищал диссертацию, жил у нас, пока у них не было своей квартиры. Потом у нас росла дочка Аллы и Игоря Зоя, пока ее родители обменивали кишиневскую квартиру на московское жилье. Я очень привязалась к этой девочке. Зоя, необычайная фантазерка, все фантазии доверяла мне.

Прошли годы. Игорь стал предпринимателем, Алла домохозяйка, ее дети устроены. Мне с Игорем было легко. Интересно. В начале девяностых годов Игорь успешно занялся бизнесом, он и сейчас бизнесмен.

Света – самая маленькая из нас. Обычный ребенок. Когда все учились в институте, она еще была школьницей и продолжала ездить в Рузу. Мы с ней и папой ходили на поздние киносеансы. Позже я стала замечать, что Света жестоко относится ко мне. Вот один из таких случаев. Когда бабушка осенью лежала в больнице, Света приехала на помощь нам с дедушкой. Однажды, когда он вернулся из больницы, увидел, как Света бьет меня, и выгнал ее из Рузы. До самой смерти так и не простил.

После школы Света не стала продолжать учиться. Вышла замуж за непутевого парня. Родила сына Алешу и через полгода развелась с мужем. Когда Игорь, муж Аллы, перевез родителей из Калинина в Москву, он взял Свету к себе бухгалтером. Через несколько лет она ушла в другую фирму, там нашла себе второго мужа.

После смерти бабушки мы стали постепенно отдаляться друг от друга. Что называется, жизнь развела. Общение с Ирой и Наташей тоже сошло на нет. Почему – не знаю. Виделись последний раз только на похоронах моего папы. Ира только изредка звонит. Не приезжает никто.

Школа № 17

Мне девять лет. Мои ровесники уже в третьем классе, а я не хожу в школу…

Читать я умела и любила, а вот писать не могла. Подружки в Рузе смеялись надо мной, говорили, что я не такая, как они. Я – в слезы, ведь я уже знала программу первого и второго класса. Обидно очень. Хотела учиться, и вся моя семья хотела, чтобы я училась, но никто не знал, как и где это устроить.

И вот однажды пришли наши друзья: подруга мамы тетя Люся и ее сын с парализованной рукой. Тетя Люся сказала, что есть школа-интернат, где дети всю неделю живут и учатся.

Школа-интернат № 17 – это три больших корпуса. Один корпус для детей с ДЦП, которые обучаются по обычной школьной программе. Второй корпус для детей с умственной отсталостью. Третий корпус – спальни, залы лечебной физкультуры и врачебные кабинеты.

Повели меня на комиссию. Там сказали – непригодна: слишком тяжелая форма болезни, хотя я ответила на все вопросы. Родители попросили сделать исключение, мама пообещала, что будет приводить меня каждый день и сидеть со мной. И исключение сделали.

Мама перевелась работать в ночную смену, и меня начали водить на уроки. Папа привозил меня утром в школу на велосипеде. Мама после работы ехала ко мне и оставалась до конца уроков. Иногда маму сменял дедушка. Велосипед потом украли в школе, меня стали возить на детской коляске. И зимой тоже… Коляску, кстати, потом тоже украли. Тогда мы стали добираться пешком – до автобуса и в школу. Однажды – зима, темень – нас окружили собаки. Папа взял меня на руки, и мы прорвались.

Мама или дедушка приходили к большой перемене, все дети шли в столовую, а я ела в классе. Мама или дедушка оставались со мной до конца уроков, чтобы отвести меня домой. Иногда за нами на такси приезжал папа, когда обеденный перерыв у него на работе совпадал с окончанием уроков. Дедушка не признавал такси, с ним из школы ездили только на автобусе.

И так все восемь лет учебы.

А как же было неохота вставать в семь утра! Чтобы меня разбудить, папа или бабушка включали радио. Я помню, сначала слышала гимн. Моя комната находилась напротив кухни, где радио, слышно было очень хорошо. Я медленно пробуждалась, вставала, умывалась и завтракала под «Пионерскую зорьку».

После третьего класса началась кабинетная система, каждый предмет преподавали в своем кабинете, мама или дедушка находились со мной постоянно, чтобы переводить из класса в класс.

В школе оказалось несколько учеников, чьи родители сидели с ними до конца уроков, хотя физически эти ученики были сильнее меня. Родители ждали детей в коридоре. Мама со всеми находила общий язык. Особенно она сдружилась с семьей одной ученицы из младших классов. Они были из Индонезии. В начале семидесятых приехали в Москву учиться, мать на филологический, а отец на медицинский. Им здесь не нравилось, но у них на родине случился переворот, а отец был коммунистом, и вернуться они не могли.

У них родилась девочка с диагнозом «гидроцефалия». Упик, так звали маму девочки, очень тянулась к моей маме, с ней она чувствовала себя не совсем одинокой. Ходили друг к другу в гости. Муж Упик работал кардиологом, но ему не нравилась советская система здравоохранения, и он стал работать самостоятельно, проводить сеансы иглоукалывания. Он лечил и меня, и мою бабушку. Однажды к ним в гости приехал их друг из Китая и решил полечить меня с помощью китайской иглорефлексотерапии. Мне стало лучше, но ненадолго.

В начале восьмидесятых годов они уехали в Голландию. Переписываться тогда было невозможно, и только их подруга звонила маме, когда приезжала в Москву. Она рассказывала, что они там открыли клинику, а дочка Марина стала учиться играть на фортепьяно. Но они все равно очень хотели вернуться к себе в Индонезию. Потом мы потерялись, и я не знаю, как сложилась их дальнейшая судьба.

Однажды в школу пришел дядя Шура. Ни мама, ни дедушка в тот день никак не могли быть со мной, и он выручил. Он очень болел, болезнь не щадила его, но он был бесконечно обаятелен и добр, как всегда. Недолго пообщался с учителями, и все потом говорили – какой же у тебя красивый и добрый дядя!

Помню восьмой класс, шестое сентября. Я вышла с папой в школу утром. Ждали соседа, иногда он нас подвозил на машине. Увидели у дерева тетю Эмму. Она ночевала в больнице у дяди Шуры. И мы все поняли…

Надо было подняться в дом, сказать маме, бабушке. Это невозможно представить. Папа увел меня к соседке.

Крик… Это бабушка… Приехала скорая помощь.

Но вернемся к школе.

На уроки я пришла не первого сентября, а одиннадцатого, в день рождения мамы. Не помню, почему так получилось. Папа вызвал в этот день своего приятеля-фотографа. После уроков мы ходили по школьному двору, и он меня фотографировал, а потом еще и дома с мамой. Этот день для нас был настоящим праздником.

Первая моя учительница, Нина Петровна, пожилая седовласая женщина, очень добрая и мягкая, проучила нас два года и ушла на пенсию.

В школе я боялась ходить. Пол скользкий – линолеум. Коридор длинный. Ноги скользят. Вошла в класс, дети сидят за партами на стульях. А я со стула падаю. Нина Петровна тоже испугалась, даже в этой школе она не видела таких учеников.

Папа в подвале школы нашел парту пятидесятых годов – стол, соединенный с лавкой. И вот за ней я и проучилась все восемь классов. Такая парта рассчитана на двух учеников, а я сидела одна. Как королева. И главное – не падала!

Прошло столько лет, но моя первая учительница в памяти навсегда. Почему? Наверное, потому, что относилась ко мне с чуткостью, хотела как можно большему научить. Первый класс я окончила на отлично!

В третьем классе нас учила Лидия Леонидовна – совсем молодая, это был ее первый опыт. Худенькая, со светлыми коротко стриженными волосами. Она одевалась по тем временам модно: короткие юбки разные, блузки, водолазки. Зимой – короткая шубка. Нам с мамой казалось, что она неравнодушна к учителю пения: они всегда вдвоем проводили перемены, он и во время урока заходил к нам в класс, и они разговаривали о своем. Лидия Леонидовна давала нам письменное задание, чтобы мы ей не мешали. Знаний мы почти не получали.

Помню, как меня принимали в пионеры: торжественно, в актовом зале с шарами. Повязывали галстуки, родители стояли в сторонке, папа фотографировал. Вечером в школе устроили вкусный ужин, и я даже осталась до ужина и кукольного концерта. Первый раз я в школе-интернате задержалась так поздно. Счастливый, незабываемый день. Правда, галстук я никогда не надевала, он мне мешал писать. Я одной рукой держала альбом, а второй – ручку, на ручке сделали лямку из пластыря, но она все равно у меня выпадала, галстук всегда пачкался чернилами. Старшая методистка ходила с проверками и постоянно мне делала замечания.

Классной руководительницей с четвертого по восьмой классы была математичка Анна Александровна: мягкая, сердечная пожилая женщина. Грузная, маленького роста, с добрым лицом. Она ходила с палочкой. Одевалась очень просто: платье – и все, без украшений. Анна Александровна очень сдружилась с моей мамой и рассказала о своей непростой жизни. Родила она поздно, и сын ее просто морально добивал, у него были проблемы с алкоголем и с психикой.

Когда я училась в девятом классе, в другой школе, мы позвонили поздравить Анну Александровну с Днем учителя. И сын сказал: ее нет. Мама спросила, когда она будет, он ответил – никогда. Покончила с собой. Мама спросила: «А вы позвонили в школу?», сын ответил – нет. И мама сама позвонила моей учительнице по русскому, Нине Константиновне, и рассказала о беде. Вся школа проводила Анну Александровну, потому что, кроме сына, у нее никого не было.

С математикой и физикой я вполне справлялась, но понимала: это не мое. Хотя и получала четверки и пятерки. Если вдруг тройка – было очень обидно, я тут же на переменах переделывала все упражнения, даже на большой перемене не ела – сидела и переписывала.

А вот литература и русский мне давались легко. У Нины Константиновны, преподавательницы литературы, всегда поднимала руку на уроках.

Учительница немецкого языка Галина Михайловна вела наш класс два года, с пятого по седьмой класс, а потом ушла в декрет. Именно она убедила меня и мою маму, что немецкий – мое будущее. Тогда казалось, это невозможно…

После нее немецкий преподавала Анна Григорьевна – старая коммунистка и, как я поняла потом, ярая антисемитка. Я была ребенком и, конечно, не знала, что такое антисемитизм, но дома мама именно так о ней говорила. Когда я поднимала руку, Анна Григорьевна меня словно не видела, спрашивала одноклассников, которые намного хуже знали немецкий. Занижала мне оценки. Интерес к немецкому пропал. Я даже стала прогуливать уроки. Мама меня понимала – когда немецкий был последним уроком, мы его пропускали вместе с мамой. Когда из декрета вышла Галина Михайловна, она на педсовете высказала свое мнение Анне Григорьевне, на что та ответила: «Богорад не должна знать, что она лучше всех знает язык, и я буду ей занижать оценки».

В школе занимались лечебной гимнастикой, ЛФК. Методистов по лечебной физкультуре было много, одну из них мы даже вызывали на дом. Обычно дети на уроке смеялись, а я молчала. И тогда одна из методисток, Раиса Петровна Гороховская, бывшая чемпионка по плаванию, спросила маму, что это я молчу – может, глухая или совсем не могу говорить? Мама, смеясь, ответила: «Послушали бы вы ее дома!» Насчет гимнастики я ленилась, меня заставляли заниматься. Кстати, методисты ЛФК поставили меня на костыли. По Рузе ходила сама, а за мной – мама, папа или дедушка. И двоюродные сестры.

В классе я лучшая! Мне легко давались все гуманитарные предметы: литература, русский, немецкий, история и внеклассные занятия по литературе. Но вот с письмом – беда! Стали думать, как все-таки меня научить. В тетради писать неудобно, постоянно отрываются листы. Не помню, кто придумал использовать альбомы, мне кажется, мама. Альбомы толстые, там листы так просто не оторвутся. Мама ночью на работе линовала эти альбомы, по русскому – в линейку, по математике – в клетку. Я писала на странице по одному слову. А вместо диктанта вставляла буквы и знаки препинания.

Учителя меня любили, а вот класс – нет. В начальных классах я дружила с мальчиками, Виталиком и Мишей, с ними мне было интересно. Они веселые, не обращали внимания на мои физические недостатки. Говорили на все темы, давали играть с машинками на переменах, а Виталик провожал нас с мамой до ворот школы после уроков, сами-то они жили шесть дней в интернате. Потом они перешли в обычную школу, так как у них не было физических проблем.

Дети в классе разные, но все самостоятельные. Дружбы как-то ни с кем не сложилось. Во-первых, я чужая, после уроков – домой, а они жили там всю неделю. Во-вторых, я в классе лучшая. В-третьих, мне просто неинтересно было с детьми из класса. Может быть, потому, что я выросла со здоровыми детьми, а у них другое отношение ко всему. Даже сейчас у меня мало друзей с физическими проблемами.

Хорошо помню учителя черчения – Сережу. Выпускник нашей школы, он ходил с палочкой. Черноволосый. Глаза карие. Ах, как я была влюблена! Он часто подходил помогать, так как я не могла чертить, и я, затаив дыхание, слушала его.

Приходя из школы, я садилась читать (до четырнадцати лет сказки читала), а мама напоминала мне об уроках, и мы письменные задания делали вместе. Мама держала мою руку, так вместе и писали. Книги всегда любила, читала запоем. Любимыми авторами были Майн Рид, Януш Корчак, Вениамин Каверин. Позже, в старших классах, читала Гюго, Достоевского, Чехова, «Войну и мир» перечитывала несколько раз. Конечно, читала Ремарка, Фейхтвангера, Мопассана.

В школе были уроки труда, машинопись. Валентина Федоровна не знала, как со мной быть: я на стуле не сидела, нажимала все клавиши сразу. Мне купили печатную машинку Continental, жутко тяжелую. Она, наверное, помнила Ленина… Я первый и средний пальцы подкладывала под клавишу пробела. Пальцы все изранены, дома заклеивала пластырем. А поскольку я любила вышивать, то все руки еще и исколола иглой. Валентина Федоровна звала меня «раненная в боях». Печатать научилась. Потом один старый мастер сделал мне две машинки – с русским шрифтом и с латинским.

Однажды у меня не было урока, а папе надо было на работу. И папа попросил Валентину Федоровну, чтобы я посидела на ее уроке труда. За моей машинкой девочка из старших классов, Лида, писала сочинение. Не знаю почему, но Лида мне понравилась. Позже мы снова встретились с ней и дружили больше двадцати лет, но это отдельная история.

У мамы вообще не было времени на отдых: работала в ночную смену в детском саду, с больными детьми. После работы бежала ко мне в школу, к большой перемене, и сидела в коридоре до конца уроков. Потом домашние дела, уход за больной бабушкой, уроки со мною, а затем снова к семи вечера на работу. Понимала ли я тогда, каково моей маме? Понимала, конечно, но, наверное, только сейчас могу оценить это по-настоящему.

Бабушка постоянно болела, часто вызывала скорую помощь; когда мы видели у дома машину скорой, у нас с мамой ноги подкашивались: «Опять, наверное, к бабушке, снова в больницу заберут». Если мы открывали дверь и все оказывалось в порядке, бабушка дома, мы облегченно выдыхали и весело входили, рассказывая, как прошел школьный день.

Бабушка была для меня всем: и мамой, и другом, и бабушкой. Когда ей было плохо, я ночи не спала, проверяла, как она дышит. К постоянным скорым и больницам не могла привыкнуть.

Несмотря на сложности, восемь лет прошли быстро. Вот уже последний звонок, и завуч школы, которая вообще-то не любила меня, произнесла, как положено, торжественную речь, а потом добавила, что гордится мной и моими родителями. Помню, у меня слезы потекли. Мама меня обнимала, папа стоял и внимательно слушал, а я плакала.

Выпускной вечер… Музыка, поездка на Воробьевы горы… Папа принес учителям ящик шампанского.

Я радовалась, что окончила школу: тяжело ходить туда каждый день, а после смерти дяди Шуры, когда бабушка уже слегла, сидеть со мной до конца уроков стало просто некому.

В шестнадцать лет комиссия в школе дала мне первую группу инвалидности. Значит, не учиться дальше, не работать. Я начала плакать, требовала дать мне право на учебу и работу. Члены комиссии очень удивились: не родители, а сама девочка – не ходит, речь нарушена, а требует. А мне хотелось учиться дальше.

Все лето (каникулы, Руза, сестры, бабушкины ватрушки!) думали, где и как мне учиться дальше.

Школа № 523

Летние каникулы я, как обычно, провела в Рузе у бабушки. Собственно, это были уже и не каникулы, я окончила школу – восемь классов. Осталось решить, что делать дальше.

Папа пошел в школу рядом с домом – № 523, договорился о надомном обучении в девятом и десятом классах. Ирина Матвеевна, завуч, отнеслась к нам с пониманием и согласилась.

Настала новая жизнь, непривычная. Учителя начали ходить ко мне не сразу, наверное, с середины сентября. Приходили, но не вовремя, иногда не приходили совсем, а иногда в день слушала по три урока. В основном давали задания, а училась я сама. Дома была печатная машинка, домашние задания печатала.

Учителя – разные. Татьяна Васильевна, молодая учительница математики, приходила регулярно, занималась со мной и всерьез задавала мне домашние задания. Спрашивала потом по полной программе.

Учительница немецкого языка Елена, молодая девушка, только после института, несколько ветреная, больше любила просто поболтать. Знаний от этого не прибавлялось, я занималась сама. Хорошо, что в предыдущей школе базу все-таки дали.

По истории в девятом классе была хорошая учительница, к сожалению, не помню ее имени. В десятом она меня уже не учила. Очень любила поговорить с бабушкой.

Валентина Федоровна, учительница литературы, занималась со мной очень ответственно, задавала на дом сочинения. Тоже с бабушкой общалась, подолгу у нас задерживалась. Бабушку любили все учителя.

Химию преподавала Раиса Михайловна, уже пожилая, на пенсии, но активная и бодрая, одевалась со вкусом. И вот как-то она говорит: «Рита, как тебе не стыдно, ты не комсомолка. И как ты будешь поступать в институт?» Как будто уже знала, что я поступлю в институт… Я-то в этом совершенно не была уверена.

Раиса Михайловна дала мне устав комсомола, чтобы я все выучила и подготовилась, а через неделю или две говорит: «Сегодня мы придем всем классом принимать тебя в комсомол». И действительно – пришли одноклассники, которых я никогда не видела, кроме Юли из нашего дома. И отличники, как я поняла, стали задавать мне вопросы по уставу. Я ответила без запинки. Бабушка и мама устроили потом чаепитие.

Так я познакомилась с классом. У меня появилась подруга – Аня. Худенькая, с каштановыми волосами, собранными в хвостик. Она разделась, вошла ко мне в комнату и предложила позаниматься со мной английским языком. Я сказала: у меня даже нет учебника. Аня ответила: это не проблема. В следующий раз она принесла учебники и адаптированные книжки.

Мы сдружились. Постепенно Аня рассказала мне о своей семье: у нее было два братика, папа-физик и мама. Ходила она ко мне до конца десятого класса. А потом появилась Юля и разлучила нас.

Юля – первый человек в моей жизни, который показал мне, что такое подлость. Меня же в семье оберегали от всего. Всегда и везде рядом мама, которая в обиду не давала.

Юля – моя соседка по дому. Светлые волосы до плеч. Когда я начала учиться в девятом классе, узнала, что она моя одноклассница. Папа встретил ее на улице и пригласил в гости.