Обелиск на меридиане

Он с подозрением поглядел на Бай Чунси: как эти листки попали к нему? Глянул на конверт: «Генералу Чан Кайши». Вот оно что! Письма, адресованные ему официально, сначала поступали в канцелярию штаба, там их вскрывали, читали и отбирали для главнокомандующего лишь наиболее важные. Конверт вскрыт. Значит, прочел не только Бай. Позор! Потеря лица!.. Ибо письмо было от старшего сына Чана — Цзинго, и прислано оно из Москвы. Долго же добиралось…

Сын писал:

«Чан Кайши!

Я думаю, ты не послушаешь того, что я буду говорить, не захочешь читать это письмо, но я пишу последнее тебе письмо, мне все равно, прочтешь ты или нет. Сегодня я хочу повторить твои слова, помнишь, ты писал мне: «Я знаю только революцию и готов умереть за нее». Я отвечу тебе теперь: «Я знаю только революцию и больше не знаю тебя как отца»…»

Красная собака!.. Плохой сын плохой матери!.. Неслыханное для китайца оскорбление: сын отрекается от своего отца! Намеренно и письмо послал по почте, чтобы прочли его все!..

С трудом пересилив себя, Чан стал читать дальше:

«…Твои прошлые поступки обратны нынешним действиям. Но я стал революционером, и поэтому ты мне враг. Ты стал таким же контрреволюционером и милитаристом, как Чжан Цзолинь. Ты расстрелял в Шанхае рабочих. Буржуазия во всем мире аплодирует тебе: «Молодец, Чан Кайши!» Ты получаешь от империалистов деньги за свое предательство. У меня нет надежды, что ты сможешь свернуть со своего пути. Мои товарищи спрашивают меня, как я теперь отношусь к тебе. Я отвечаю им так: «Перейдя в стан контрреволюции, он стал моим злейшим врагом. Между нами как между сыном и отцом все кончено». И ты, Чан Кайши, знай: если мы с тобой встретимся, то встретимся только как враги…»

Чан швырнул листки на пол:

— Красная собака! Из трех смертных грехов самый тяжелый — нарушение сыновнего благонравия!

Его нижняя челюсть выпятилась сильнее, чем обычно, обнажив острые зубы.

Генерал Бай придавил сапогом листки:

— Прислать Ла Шена? Вы вырываете сына из своего сердца?

Формула «вырвать из сердца», а заодно и предложение прислать Ла Шена, специалиста по тайному умерщвлению, требовали подтверждения того, что Чан Кайши вынес своему сыну смертный приговор. Склонив голову к левому плечу, Чан зло глянул на генерала. Обрадовался, жирный курдюк!.. Теперь потрясет по всем закоулкам… Сын проклял отца. Позор!.. Да, первой его мыслью было: «Смерть отступнику!» Генерал Бай отгадал ее. Но по конфуцианскому вероучению род не должен иссякать, и долг потомков — заботиться о душах предков, иначе им неуютно будет в вечной жизни на небе. Старший же сын — «чжун-цзы» — «сын могилы», на него и возложена обязанность совершать жертвоприношения в усыпальнице отца.

Не в силах побороть раздражения, Чан Кайши молча, похлопывая стеком по голенищу сапога, прошелся по кабинету. Снова остановился у балкона.

Как душно!.. Многоярусные облака будто спрессовали воздух, приплющили здания и деревья к мокрой земле. Балконная дверь распахнута настежь, но запах противомоскитных свечей не выветривается из кабинета, а лишь смешивается с одуряющим ароматом магнолий из сада и тошнотворным запахом бобового масла от солдатских кухонь за оградой.

Чан расстегнул пуговицы френча. Чего солдаты копаются там, у столба?.. Полуобнаженный человек поднял руки. Кажется, что-то выкрикивает. Голоса его не слышно. Но вот раздается хлопок. Наконец-то!..

Он успокоился.

Нет, к старшему сыну, как, впрочем, и к младшему, он особых чувств не испытывал. Много лет назад он без сожаления отослал в деревню вместе с первой женой и их. Но от второй жены детей не было. Не будет детей и у Мэйлин. Кто же продолжит его род?.. Письмо Цзинго не задело его сердца. Оно было оскорбительно тем, что сын посмел нарушить вековые традиции, а китаец всегда должен оставаться китайцем. Ничего. Образумится. Годы возьмут свое. Хотя не сам ли он учил сына быть беспощадным при достижении поставленной цели?.. В одном из немногих своих писем к старшему сыну, сравнивая себя с древними героями, которые были полны решимости пожертвовать всем для избранного дела, Чан Кайши привел пример: когда отец первого императора Ханьской династии был взят в плен, то захвативший его полководец стал угрожать императору смертью отца, если тот не отведет свои войска; император ответил, что он лучше съест суп, сваренный из тела отца, чем подчинится воле противника. Не пошли уроки впрок… Или как раз наоборот — Цзинго чересчур хорошо усвоил их?..

Нет, принимать поспешных решений Чан Кайши не будет.

— Цзинго оторвался от родной земли и поэтому забыл ее законы. Но он еще очень молод. Он одумается и замолит передо мной свою вину. — Чан повелительно показал стеком на рассеянные по полу листки. — Предай огню эти строки, написанные желчью. И никогда не напоминай мне о них. Я их забыл. Советую забыть их и тебе.

В его голосе прозвучала неприкрытая многозначительная угроза. С мстительным злорадством он наблюдал, как рыхлый Бай Чунси, трудно согнувшись, собирает с полу листки. Гнется!.. Как блестит его змеиный взгляд!.. Хоть брови надвинуты на глаза, а не могут притушить блеск, выдающий тайное честолюбие и зависть. А еще не так давно позволял себе насмешки над Чаном, разваливался в его присутствии в кресле, перебивал заносчивыми репликами на военном совете. Сам метил на пост главнокомандующего. Соперник. Чан Кайши потому и назначил его начальником штаба, чтобы отстранить от командования корпусом — реальная военная сила опасна в таких руках. И чтобы все время держать под наблюдением. Хотя и здесь, в штабе, Бай Чунси рад подбросить ему дохлую крысу.

— Я жду высокого гостя. По всей вероятности, он приедет один. Позаботься, чтобы его встретили по ритуалу «да цзянь». Пусть слуги отворят средний вход.

В каждом дворце по фасаду непременно имелось три входа. Средний открывался лишь для посетителей, равных хозяину по положению или превосходивших его. В любом случае распахнутая средняя дверь свидетельствовала о высоком знаке внимания к гостю.

Бодигар отворил ворота и впустил на дорожку, ведущую к дворцу, невысокого полного мужчину. Макушку его гладко бритой головы прикрывала круглая шапочка. Одет он был в серый халат с широкими рукавами и традиционную короткую куртку-курму со стоячим воротником и шнурками вместо застежек. В руках у гостя не было ничего, кроме сандалового веера. Верзила-бодигар почтительно следовал за незнакомцем на отдалении, привычно положив правую ладонь на рукоять маузера в открытой кобуре.

Чан Кайши дернул шнур колокольчика. В дверях в низком поклоне согнулся дворецкий. В его сопровождении Чан поспешил в гардеробную, чтобы сменить одежду — вместо привычного мундира и армейских сапог облачиться в синий сатиновый халат, шаровары с завязками на щиколотках, надеть туфли с войлочными подошвами и загнутыми вверх носками. Предстояло тщательно выполнить церемонию приема. Для встречи каждого гостя, в зависимости от его ранга, существовал свой ритуал, в который можно было внести лишь незначительные изменения — в зависимости от того, какие цели при встрече преследовал хозяин дома. Чан Кайши делал исключение лишь для прибывавших с докладами офицеров: в рабочем кабинете церемонии были сведены до минимума. И то это было не всегда, а лишь со времен нетерпеливого Галина, главного военного советника, «хунданжэня»[5].

Тем более строго нужно соблюсти ритуал сегодня. Чан Кайши многого ждет от этой встречи.

Судя по шорохам, гость уже был препровожден в приемную. Теперь предстояло выдержать паузу: знаком уважения считалась не поспешность хозяина дома, а, наоборот, тщательная его подготовка к встрече высокого посетителя.

Наконец, исчерпав паузу, Чан вышел в соседнюю комнату с почтительной и радостной улыбкой на лице; трижды, полуприсев, будто намереваясь упасть на колени, поклонился, прижав к груди сложенные ладонями руки, а затем, пятясь, как бы проложил гостю дорогу в гостиную.

— Счастлив принять труд твоих почтенных шагов, достоуважаемый старший брат! — снова отвесил он низкий поклон. — Осмелюсь спросить, какое драгоценное имя украшает высокого гостя?

— Нижайший слуга твой носит ничтожное имя Ван, — снисходительно отозвался пришедший.

— Питаю надежды, что твой путь к моему скромному дому, высокий гость, не был труден. Для меня было бы величайшей радостью узнать, глубокочтимый старший брат, каково твое долголетие — тебе пятьдесят и сколько?

— Мой возраст, милостивый старший брат, самый мизерный — всего лишь каких-нибудь сорок пять лет, — ответствовал гость.

— О, твоей милости, старший брат, вполне можно дать на пятнадцать лет больше.

Посетитель скромным кивком принял комплимент.

— Осмелюсь утолить свое безмерное любопытство: сколько у достойного гостя драгоценных наследников?

— У жалкого твоего младшего брата в роду всего три глупых козявки…

Пока вершился этот обязательный, как вдох-выдох, обмен фразами-любезностями, при котором спрашивающий непременно возвеличивал собеседника, а отвечающий уничижал себя, слуги в белых халатах бесшумно вносили и расставляли в гостиной низкие столики, жаровню, чайную утварь. Чан Кайши с почтительностью, даже с подобострастием глядел на гостя и прикидывал: какое положение занимает он в клане «Великого дракона»?.. Манеры Вана, медлительные движения, скромное, однако же дорогое одеяние, длинные ногти на указательном и безымянном пальцах — такие ногти долго холят, сохраняют в специальных драгоценных коробочках-футлярах — все это подтверждало принадлежность его к высшим слоям тайной иерархии. На одутловатом лице гостя красовались большие очки в золотой оправе. Стекла, отражая блики света, делали его взгляд еще более непроницаемым.

Наконец вода в сосуде над жаровней заклокотала.

Чан Кайши, кивком отослав из комнаты слуг, взял обеими ладонями чашку, накрытую блюдцем, и с поклоном поднес гостю. Теперь можно было, завершив ритуал, перейти к делу.

— Я молю ниспослать «Великому» десять тысяч лет жизни, здоровья и процветания, — проговорил Чан Кайши. — Я припадаю к его стопам со словами бесконечной благодарности за благодеяния, оказанные ничтожнейшему из земных червей.

Ван сдвинул блюдце с чашечки и пригубил горячий ароматный напиток:

— «Великий» примет эти слова с похвалой. Я удостоен великой чести передать тебе, генерал, также пожелания десяти тысяч лет жизни и десяти тысяч выдающихся побед.

— Почтительно осмеливаюсь довести до сведения «Великого», что господа промышленники и банкиры передали мне, как и обещали, еще тридцать миллионов долларов для укрепления правопорядка. Из этой суммы я готов любую долю положить к стопам «Великого». Где и когда я смог бы это сделать?

Гость снова мелко отглотнул, посмаковал чай. Напиток был не черный, сладкий, какой пьют на Севере, а зеленый, без сахара, смешанный с лепестками жасмина и роз.

— Твой неразумный младший брат, как всегда, туг на ухо: ты, глубокочтимый генерал, назвал сумму в пятьдесят миллионов долларов?

— Я уверен, что слух высокоуважаемого господина моего сравним со слухом Гуань-ди[6], — закипая злостью, любезно ответил Чан Кайши и тоже отпил глоток. — Пусть небо и земля будут свидетелями: пока мною получено лишь столько, сколько я назвал. Остальные деньги обещаны в будущем. Но пусть свет моей милости, «Великий дракон», знает, что и в будущем ему принадлежит любая доля.

Гость наклонил голову, выражая молчаливое согласие. Генерал же подумал: а знает ли «Великий дракон», что посланцы, пожаловавшие из Токио, посулили ему еще шестьдесят миллионов? Известно ли предводителю клана, что и американцы, через «папашу Чарли», уже подбросили не мало? И что он вместе с Мэйлин и ее братом намерен учредить в Поднебесной собственный банк?.. Вот какими деньгами начинает он теперь ворочать!..

В Чан Кайши уже пробуждался не столь давний хваткий делец шанхайской биржи. Да разве сравнить масштабы?.. Но услуги — услугами, слово — словом, а деньгам должен знать счет только их владелец. Деньги — без глаз. Глаза у того, кто их получает или отдает. Сейчас получал он. В прошлом бедняк, он становился богат, надежно богат. Такие деньги — не утлая джонка, а дредноут. На нем уже можно пускаться в большое плавание. Не за горами время, когда не он будет платить дань «Великому дракону», а тот — ему. Но пока это время еще не наступило.

— Я хочу выразить надежду, что «Великий» будет и впредь покровительствовать мне и что дружба, согласие и взаимопонимание будут, сопутствовать братьям по клану во все грядущие годы, — произнес он. — Уповая на неизменное благорасположение «Великого», в надежде снова прибегнуть к его помощи и осмелился я просить встречи с его высоким представителем.

— Недостойный слуга готов выслушать твою просьбу.

Чан Кайши задумался. Пришло время?.. Да, пришло… Испокон веков на Пекин претендовали все, кто помышлял стать правителем Китая. Последним восседал в Пурпурном дворце Чжан Цзолинь. Теперь столицей овладел он. Престарелый генералиссимус без боя уступил ему вожделенный город. Чжан Цзолиня уже нет на земле, его дух ушел на небо. Но сын его, молча отведя свои дивизии в Маньчжурию, как бы демонстрирует, что лишь временно покидает поле соперничества за власть. Мукденская армия — самая боеспособная из армий китайских предводителей, лучше вооруженная и вымуштрованная: постарались японцы, много лет опекавшие ее… Нет, пока знамя гоминьдана не будет реять над всей страной, Чан Кайши не может считать, что достиг своей цели. В одном лесу не живут два тигра. Но в какие слова облечь свою просьбу?..

— Мои чаяния — лишь о процветании Поднебесной, без кровопролития и междоусобных войн. Если «Великий» соблаговолит оказать покровительство своему бездарному слуге, то я хотел бы с его помощью вступить в контакт с представителями Чжан Сюэляна, чтобы сказать им: я обниму дубаня[7] Маньчжурии как своего дорогого брата. Ныне нет ничего, что бы разделяло нас. Мы должны объединить свои усилия в деяниях на благо Поднебесной, в борьбе против коммунистов и «чихуа»[8].

Гость проследил за извилистой линией мысли хозяина дома, помолчал и отозвался:

— Твоя просьба будет незамедлительно донесена до слуха «Великого». Как полагает ничтожный его слуга, тебе, высокочтимый старший брат, будет оказано содействие в этих благих начинаниях.

«Коль отвечаешь так определенно, значит, ты — высокая персона в клане». Чан Кайши прижал ладонь к ладони, поднял руки к подбородку:

— Я приложу все усилия, чтобы не оказаться недостойным благорасположения мудрого сеятеля добра и радости!

Гость отставил чашку. Конфиденциальный разговор был закончен. Чан Кайши потянул шнур колокольчика. Тотчас слуги начали вносить столики для кушаний.

Глава десятая

Евсеев-отец оказался черствым ломтем. Но и Леха-Гуля проявил себя с неожиданной стороны: ожесточенно оспаривал каждый пуд ржи в приданое, каждую кудель льна и голову сахару. Сшиблись крепко. Евсеев вел разговор словно бы не со сватом и не о фундаменте счастья для своей дочери, а с уполномоченным волземотдела, пытающимся взыскать натуроплату сверх положенного.

Отбивался:

— Ишь куды горазды, задарма вынь да отдай! С чужого богатства зачинать хотят! Да я пуп рвал всю жисть, чтоб нажить свое нынешнее благоденствие.

— Неразумно рассуждаете, Авдей Никодимыч, — совестил милиционер. — Теперича все равно зажиточны должны быть. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а-а затем мы наш, мы новый мир постро-оим — кто был ничем, тот станет всем!» — вон как в нашей революционной гимне говорится.

Конечно, Алексею не хотелось отказываться от нежданно привалившего добра: коровы, зерна, утвари. Но все ж переспор слушал он вполуха. Ему виделся колдовской красный глаз в жаркой риге — и окатывало нетерпением.

Когда договорились наконец о приданом (Евсеев почти все требования Лехи выполнил, только вместо пяти овец пообещал выделить двух, да не посулил ни копейки деньгами), дальнейшее сватовство провели по всем правилам: родители кликнули Анну, она вышла из соседней комнаты потупившись — сама непорочность; прошлась по дорожке — сват и жених удостоверились, что не хрома; села в углу за прялку — мол, и нитку сучить умеет; на стол к чаю начала подавать… Будто Алексей и вправду в первый раз ее увидал, и не было ни лансье-кадрилей и хороводов у часовенки, ни жаркой ночи в риге… Да он и сам, подчинившись извечному порядку, включился в игру.

Родители Нюты благословили их иконой, уговорились, когда придет в дом Евсеевых отец, в какой день они ответят визитом. Прикинули, когда лучше свадьбу сыграть, чтобы без спеху, но и откладывать нечего, — сразу после полевых работ.

— Позжей резону нет: ежели молодая понесет, то как раз к косовице и разрешится. А за зиму и наткет, и нашьет чего положено.

Переедет она, конечно же, к молодому мужу (в Ладышах только пришлых женихов, да и то с насмешкой, «брали в дом»), а мужики — Арефьевы тут же начнут ставить сруб, чтобы под зиму выложить фундамент и повязать первые венцы, а закончить уже по весне.

Мать снова потянула уголки платка к глазам. Но Нюта зыркнула довольная: приспичило, видать, ей самой почувствовать себя хозяйкой. Хоть и не чужая в доме, не под свекровью, да и маменькины понукания уже поперек горла.

— Во как я твово будущего тестя выпотрошил! — похвалялся на обратной дороге сват-милиционер. — Жать их надо-ть, пауков-мироедов!.. Если б не я, облапошил бы он тебя, разнюня, — как пить дать! А мне за такое усердие готовь мячок, чтоб целую неделю опосля свадьбы тверезым не был ни часу!

Мячок, выкуп за девицу в пользу всех парней деревни, — тут уж ставь четверть, а то и полведра. Не откупишься — лучше не показывайся на улицу: побить могут. Да и не было в Ладышах случая, чтоб уходил кто-то из молодоженов от мячка.

Хоть первейшей обязанностью младшего милиционера было преследование самогонщиков, свадьбы пользовались покровительством Леонида: ставь аппарат, набирай в сулейки отдающую сивухой сизую влагу.

Отец радовался предстоящей жизненной перемене. И будущая невестка приглянулась ему: любил он таких девах, крепких и веселых. Ближе к дню свадьбы сам вымел двор, выскоблил полы и полати в избе, перестирал одежду, подстригся, подровнял бороду. Брат же Федька отнесся без всякого интереса, будто женитьба Алексея никак его не касалась. Близнецы, внешне похожие — если видели их по отдельности, то даже путали, — характерами были они не схожи. Оба русоголовые и крупноносые, с рыжиной на щеках и светлыми небольшими глазами в светлых ресницах, с еще юношеским румянцем, но уже с мужицкими, жилистыми руками, коренастые — похожие, а разные: Алексей — в отца, общительный, легкий на решения, нетерпеливый, переменчивый, с интересом ожидания взирающий на все окрест; Федор — несуетлив, молчун, про таких говорят: «аршин проглотил» и «семь раз примерит, один раз отрежет». Уже двадцать один год от роду, а он и на гулянки не ходок, и на самогон и пиво не падок; Алексей думает, что и не целовался он еще ни с одной из девчат. Об этом у них вообще никаких разговоров — не то что с Леней-Гулей или другими парнями. И дружки у брата не те, что у Алексея: Петька-горбун, Колька, батрак Ярцевых. Когда братья работают вместе, под приглядом отца, тот более основательную часть поручает Федьке, а достругать до зеркальной гладкости или узор нарезать — Алексею. Теперь, когда Алексей объявил, что женится, брат только плечом дернул: «Как хотишь…» — а будущую свою золовку оценил: «Ватрушка».

В нетерпении жениху казалось, что ждать свадьбы долго, а дни пробежали быстро, света укоротилось, сумерек прибавилось, зачастили дожди. В поле, на «пожнях», уже добирали последки, свозили хлеба и сено на гумна и в пуни, оставшиеся снопы укрывали в островьях; копали картошку, начинали теребить лен…

Урожай был добрый: ржи — по полсотни пудов с десятины на круг, и овса не меньше, капризного жита — в половину того; сена наготовили вдоволь, хватит до свежих трав на луговинах.

Когда окончилась жатва, жницы принесли с полей своим «хозяева́м» по последнему снопу, обвязанному их выгоревшими на солнце и поблекшими под дождями платками, и приняли от «хозяевов» — мужей и отцов — положенное угощение. А уже во дворах собрали с этих снопов пясточки, припрятали для будущего весеннего обряда — моления о новом урожае. И уже застучали на открытых токах цепы, полетела из распахнутых для сквознячка ворот шелуха-мякина — начался потный праздник, венчающий крестьянский год.

Бабы начали уже подбираться и к льну, мять после просушки и трепать, готовить к долгим зимним вечерам, когда усядутся за прялки и веретена, чтобы по великому посту уже и ткать холсты.

Предсвадебные дни Арефьевы, все втроем, работали у Ярцева, первого в Ладышах богатея, кулака. Говорили, что он крепко жил и до революции. А после революции еще больше разбогател: натащил всякого скарба от благодетеля-помещика, а к тому еще ублажил заезжего землемера, и тот щедро прирезал к наделу Ярцева «божьей», то есть ничейной после бегства управляющего, самой плодородной земли. Прежде у Ярцева была своя паровая мельница. Имел он и пай в лавке другого деревенского кулака — Чубрикова. По новому землеустройству паровая мельница, лавка, так же, как и лесопильня третьего ладышевского богатея Сергутина, были национализированы и сданы в аренду сельскому обществу. Мужики собрались на сход, стали судить-рядить, как управляться с общественным имуществом: ведь не обучены, неграмотны, не знают, как подступиться к «механизме» и хитрой науке «опт-розница». Покричали, пошумели, а потом и решили передать от имени общины право аренды прежним владельцам: Ярцеву — на мельницу, Чубрикову — на лавку, Сергутину — на лесопилку. Только чтоб доход шел в казну сельсовета. Жидковато поступало: «Где прежний товар?», «Механизма истерлась» — и всякое такое. Как проверишь? Махнули рукой. Вон по другим деревням общиной взялись за мельницы и лесопильни и вовсе разорили.

Теперь Ярцев из деревни подался на хутор («от дурных глаз», признался Арефьеву-отцу), на новь. Хоть и предстояло на нови расчищать лес под пашню и покосы, да ведь не своими руками. Пришлых с голодных земель вон сколько, любого выбирай в батраки, да и из ладышевцев многие не откажутся подработать. К тому ведь и прежний надел не оставил… На хуторе же, за полверсты от бывшей барской усадьбы, Ярцев надумал поставить дом, да не просто дом, а в два этажа, в точности, пусть и меньше размером, как у помещика: с мезонином и колоннами. Не поскупился, задаток дал солидный и пообещал одарить сверх оговоренного, коль дом получится по его «умыслу».

Арефьевы каждый день, с рассвета, крепко ломались на том холме. Возвращались домой мимо часовенки, через мост.

Молодежь вечерами гуляла у околицы.

Говорите, что хотите, Буду, девочка, терпеть! До последнего резону Буду с паичкой сидеть!..

Другая певунья — подхватила:

Купи, тятенька, калоши На резиновом ходу, Чтобы дома не слыхали, Как с посидки я приду!..

Алексей различал знакомые голоса, Нютиного среди них не было. На душе холодило от мыслей об уходящей холостяцкой жизни. Теперь уже не попоешь, не попляшешь, не покуролесишь на долгих зимних посидках. Зато жена будет. И свое хозяйство. И дети пойдут. Как положено. Хотя представить все это, семейное, трудно…

Суббота накануне венчания выдалась ясная, в ведро.

Перед тем, как требовал обычай, жених принес в дом невесты мыло, чулки и кулек помадок из лавки Чубрикова. Невеста, в свой черед, преподнесла ему «задаток» — свой шелковый платок, а также часть приданого: два постельника, две подушки, два одеяла, ею сшитую и узором вышитую рубаху и исподнее. Тут уж за соблюдением правил следили и Нютина мать, и сват. Арефьевы запаслись самогоном — закупили и взяли в долг, а пива наварили сами, было у них свое место у Лешего озерца.

Теперь в субботу жениху и невесте предстоял банный обряд.

По субботам в Ладышах у всех был банный день: оживали рубленые строения у реки, дружно курились над обрывом дымки. Большинство банек топились по-черному. «Белых», чтобы печь с трубой, стояло мало — все тех же Ярцевых, Чубриковых да Сергутиных. Остальные — каменки, с кадушками, в которые бросают раскаленные голыши.

У купания были свои правила. Мужики, парившиеся всегда первыми, хоть летом, хоть зимой, голяком выбегали к берегу по воду — и никакого сраму не было ни в их наготе, ни в наготе баб и девиц, сменявших их в баньках и тоже носивших воду в чем мать родила. Купание — святое, чистое дело. В избы возвращались в одном лишь нательном белье и дома угощались брусничным соком и закисшей пареной ягодой.

Перед свадьбой же банное действо превращалось в ритуал. Дружки, запасшись самогоном и пивом, вели в баньку жениха, а в другую подружки вели невесту. Терли-парили едва не до крови, выгоняли хворостинами, да еще с припевками, к реке, да не просто по воду, а чтоб окунулись. Даже зимой, в проруби. Вообще баня много занимала в укладе их жизни: паром лечили, березовыми вениками, как и заговорами, ворожбой, выгоняли «осуд» и «сглаз». Вот и нынче, когда оттирали жениха, вокруг соседней баньки бегала нагая Грунька-молодайка, лечившая своего мальца от «собачьей старости» — худосочия. Матери полагалось трижды обежать вокруг сруба. По белым плечам и грудям молодайки бились в беге темные косы, и сама она, распаренная и истовая, была похожа на ведьму.

Леха-Гуля заикнулся было, что в «Бедноте» пишут о свадьбах без церковного обряда — новых, советских. Но тут же и замолчал: в Ладышах еще ни разу не было такого, чтобы мимо церкви, без фаты. Даже о самых неимущих и то говорили: «Из-под торбы — а венчаться в фате».

Пока вершилось таинство в Великотроицкой церкви и тамошний рыжий батюшка водил молодых вокруг аналоя, в избе Арефьевых, но на невестиных скатертях, уже накрывался свадебный стол. Тут уж постарались: наготовили студня и рыбника, кислых щей и супа с мясом, жареной со свининой картошки, овсяной молочной каши в чугунках, пирогов с изюмом, ватрушек и кокорок.

После венчания кортеж покатил к дому жениха. Дружка, все тот же Леха-Гуля, шествуя с кнутом впереди молодых, расчищал им дорогу. И празднество началось.

Снова заставили молодую показывать свое умение: «пахать избу» — мести мусор. Мела, а друзья и подружки набрасывали, но так, чтобы с сеном и трухой позвякивали и монетки. Потом высыпали на улицу: молодая жена должна пронести от колодца полные ведра и ни капли не обронить, а парни мешали пройти. Нюта старалась, обходила, а потом — из ведра с головы до ног, хохотали до упаду.

Пива было в глиняных кувшинах — хоть залейся. Самогоном поначалу обносили чарками, и только когда уже совсем разгулялись, выставили бутыли на стол. Все пили, пьянели, но молодым и пригубить не дали — не положено. Чтоб зачали здоровое потомство, крепкое продолжение рода.

«Может, уже понесла? — с тревогой, с опаской перед неведомым думал Алексей, поглядывая на раскрасневшуюся, домовитую Нюту — еще невесту, а уже и жену, хозяйку, присматривавшую за гостями и направляющую праздник. — Теперьча я семейный…»

Ночью гости разошлись, оставив наконец молодоженов.

Отец высвободил им горницу, а сам с Федькой перебрался за печь, в маленькую комнату-чулан. Прежде мужчины спали на широких полатях или на «плечах» печи. Но к такому случаю Арефьев-старший вытащил из сарая и починил свою давнюю семейную кровать.

Все затихло. Молодые остались одни. Алексей пододвинулся к Нюте. Она не противилась. Жаркая, желанная…

Все было хорошо у них в первую законную супружескую ночь. Но не было той жажды, того нетерпения и торжества, как в риге на снопах жита…