Деревня Тюмарково

— Я выросла э-э… на тридцать лет раньше.

— Так ты росла во времена развитого социализма. — Ответствовал ребенок.

— Загнивающего. — Поправила я.

— Все равно вас учили лучше. Так что там с чукчами?

— Ну… — Неуверенно сказала я. — Там тоже есть лето. Короткое. Но за это время успевают вызреть ягоды. Морошка, брусника… Олени приносят потомство. Знаешь, сын, люди живут везде. Даже во льдах или рядом с вечно дымящей свалкой. Мучаются, но живут.

— Почему?

— Там их дом. Как, например, здесь. — Я кивнула на деревню, где из десяти домов три были покосившимися, два — заколоченными, и лишь в одном из трубы шел дым, а в окне цвела герань.

— Денег у них нет, чтобы свалить! — Пренебрежительно сказал Серега. — А так сразу бы уехали!

— Не скажи. — Вздохнула я. — Иногда старики, даже больные, не хотят оставлять землю, на которой выросли. Конечно, им тоже хочется уюта и тепла. Но нормальных дорог нет. Магистрального газа — нет. Хорошо, если сюда раз в неделю приезжает автолавка, а раз в год привозят баллоны. Государству проще собрать людей в города, нежели заниматься вот такими убыточными деревнями.

— Но в советское время тут жили! — Ребенок кивнул на последнюю избу с березой и сидящей на ней вороной.

— Жили. — Кивнула я. — Колхозами и почти натуральным хозяйством. Знаешь, почему в крестьянских семьях было много детей?

— И почему?

— Нужно было много работать, чтобы прокормиться. На земле важны любые руки. Даже детские. Воду из колодца натаскай, скотину подои, покорми, за ней почисти…

— Фу, навоз! — Сморщил нос сын.

— Это — удобрение. Причем, самое эффективное. Спроси дедушку, он расскажет.

Парень замолчал, глядя на дорогу.

— Предложи Мане поесть. — Попросила его, посмотрев в хмурое лицо.

Кажется, только сейчас, среди белых полей и лесов, он осознал, что есть другая жизнь, с колодцем во дворе и печкой. Заботами о скотине, соломе и дровах.

— Мам… — Он достал миску. Насыпав немного корма, поставил ее перед Маниным носом. — Скажи… Если у этих людей все так беспросветно, то зачем они живут? Зачем размножаются?

— Знаешь, — я повернула направо, согласно ржавому указателю с плохо различимыми буквами, — в их жизни много труда, но есть и свои радости. Бабушка Маша рассказывала, какие в их деревне были гулянья. Еще могу тебе сказать, что мое детство и юность были… намного грустней. Учеба, работа… Снова учеба. Даже не помню, как вышла замуж.

— Да ну! — Сережка развернулся ко мне, чтобы видеть мое лицо. — Ты просто была заучкой с комплексом неполноценности. Удивлен, что ценящий женскую красоту папа как-то тебя разглядел.

— Даже боги ошибаются. И все же… В наших буднях так не хватает воздуха, теплого летнего дождя, утренней холодной росы, спелых, прямо с дерева, душистых яблок и… парного молока!

— Зато у меня есть компьютер.

— Конечно. — Я согласилась, доставая из кармана телефон. За разговорами мы подъехали к городу, где была назначена встреча.

***

К моему безграничному удивлению, девушка с милым голоском оказалась риелтором. Встретив нас на центральной площади небольшого городка, улыбнулась красными щечками:

— Можно я к вам сяду? Дело в том, что продавец живет в пятидесяти километрах отсюда. А до той деревни, где дом — все семьдесят.

— Не проще было бы назначить встречу прямо у нее? Я сэкономила бы два часа дороги и горючее. — Не удержалась я. — Вы же знали, откуда я еду!

— Но Вы все равно приехали. — Она ласково коснулась рукой Сережиного плеча. Тот плавно шагнул назад и осветил свое лицо улыбкой.

— Конечно, мы не возражаем! Но, знамо дело, оставили бы свою собаку дома. А так Вам придется делить с ней задний диван.

И он распахнул перед девушкой дверку, из которой высунулся черный овчарочий нос.

— Ой… — В ее глазах мелькнул испуг. — Может, тогда я сяду впереди?

— Меня укачивает, а Маня не кусается. — Сообщил сын и, обойдя машину, хлопнул своей дверцей.

— Вообще-то, у меня еще два просмотра… — Риелтор в новой курточке и сапожках никак не хотела садиться рядом с собакой.

— Вам решать. — Я пожала плечами. — В принципе, мы уже накатались.

Минуты три в ней боролись жалость и жадность. Победила вторая.

— Хорошо. — Кивнула она помпоном на белой шапочке. — Едем.

И легко запрыгнула к Мане. Собака, потянув носом ее духи, отодвинулась как можно дальше, а я завела двигатель.

— Куда едем? — Спросила девушку, глядя на центральную клумбу и низенькие дома, дружно греющие небо.

— Вон тот проулок. — Бодро махнула рукой наш гид и с опаской посмотрела на Маню. Но та замерла, положив морду на лапы.

***

И снова вокруг нас потянулись поля с лесами. Сын задремал, а девушка задумалась, иногда показывая на развилках дорогу.

— А у вас тут ходит автобус? — Поинтересовалась я, глядя на белую припорошенную вчерашним снегом трассу. — И как часто чистят?

— Чистят. — Подтвердила она, не уточнив периодичность. — Автобус, да, ходит.

— Вот и замечательно! — Сказала ей. — Значит, мы вернемся по другому шоссе.

— Ой… — Испугалась риелтор. — А он будет… только завтра!

Я тяжело вздохнула: прогулка, еще не завершившись и наполовину, из увеселительной превращалась в проблемную. Однако до хозяйки коттеджа в экологически чистом районе мы доехали за сорок минут.

Уже другая девушка, закутанная в пуховую шаль и с годовалым ребенком на руках, протянула нашей спутнице ключи. Бросив на машину быстрый взгляд, снова шагнула в тепло дома и захлопнула обитую дерматином дверь.

— Вот и все. Едем дальше! — Улыбнулась риелтор, уже привычно забираясь к Мане.

К моему удивлению, дорога, бегущая через заснеженный сосновый лес, была идеально ровной. Ни снега, ни льда.

— Здесь всегда так хорошо? — Задумчиво спросила я, не понаслышке зная о сезонных метаморфозах.

— Конечно! — Бодро воскликнула та. — Асфальт! Не к дому, но до конца деревни. Скоро сами все увидите!

***

И мы увидели… Вольно раскинувшаяся среди перелесков и полей деревня прятала свои шиферные крыши под ослепительно сверкающими сугробами и глядела на нас отнюдь не крохотными деревенскими окошечками, а вполне современными окнами, вделанными в высокие стены. Высоким был и чердак, прячущийся под двускатной крышей. Сами дома и даже террасы стояли на кирпичном фундаменте.

— Э-э… — Открыла я рот. — Это что? Деревня?

— Ну да. — Риелтор энергично кивнула просунувшейся между сидениями шапочкой. — Остановитесь вот здесь. Нет, никому не помешаете, поскольку дальше — тупик. Как видите, — начала она экскурс, — деревня жилая. Тот дом, что продается, третий с краю. Рядом, как вы могли заметить по печному дыму, круглогодично живут соседи.

— Может, выйдем? — Я открыла дверь и поставила ногу на ровную твердую дорогу.

— А тут ничего так, просторненько. — Сообщил выбравшийся раньше меня сын. Маня, возмущенно глядя на нас через стекло, настойчиво поскребла в него лапой.

— Выпусти. — Попросила я Сережку. — Вроде ни скотины, ни аборигенов не видать.

— Если эти два понятия в данной местности не являются синонимами… — Сузив глаза, парень посмотрел на дом с криво занавесившей окно тряпкой. — Деревне несказанно повезло.

Выпрыгнувшая на снег собака повела носом в сторону ближнего к нам дома и задумчиво наклонила голову.

— А пойдемте я вас проведу! — Жизнерадостно сказала риелтор. — Ключ у меня есть, посмотрите все изнутри!

И, пройдя по расчищенному снегу около жилого дома, уперлась в метровый сугроб. Сложив брови домиком, она осторожно подняла ногу…

— Здравствуйте! — Раздался позади женский голос. — Кланин дом смотреть приехали?

Мы дружно обернулись, но первой со старушкой, одетой в зеленый платок и бордовую китайскую куртку, поздоровалась собака.

— Гаф-ф-ф! — Приветливо сказала она.

Старушка подпрыгнула и спряталась за углом. Маня, предвкушая игру в прятки, рванула за ней. Мы — за собакой.

Когда мы выбежали из-за угла дома, то увидели прижавшуюся спиной к стене и растопырившую руки хозяйку, а перед ней, в трех шагах, виляющую хвостом и показывающую в улыбке все свои клыки собаку.

Сын цапнул Маню за ошейник, а я извинилась.

— Она не кусается. Просто хотела познакомиться. Мы тоже хотим. — Моя улыбка почти не отличалась от собачьей. Разве что зубы были ровнее. В глазах ребенка прыгал смех, а в собачьих — любопытство. И только девушка-риелтор поглядывала на свои модные часы.

Здешняя бабушка перевела дух и отлепилась от стенки.

— А я ведь собак боюсь! — Сказала она, четко выговаривая букву «о».

— А я — коров. — Пожала я плечами. — Они такие большие, рогатые… Лягаются.

— Бывает, что и лягаются. — Оттаяла соседка. Тут я узнала, что буква «я» акцентируется даже больше, чем «о».

— И зубки у них немаленькие. — Пришлось поддержать разговор на сельскохозяйственную тему.

— Так оно привычно. — Пожала плечами бабушка. — Но уже пару лет, как коров не держу. Тяжело. Вот только козичку да кур. Значит, Кланин дом смотреть приехали?

— Ну да. — Пожала я плечами. — Да только туда не пройдешь. Сколько снегу намело!

— Таки да. — Пожевала та ртом. — Хотите, дам лопату? Тропку-то ваш мальчик быстро прокопает!

Когда Сережке был выдан инвентарь, и он ушел вместе с решившей ему помочь собакой, из другого дома вышла еще одна бабушка. И, наконец, представила себя и соседку.

— Серафима Александровна! — Так звали первую бабушку. — А вот я — тетя Надя.

— Екатерина. — Я сложила у груди ладони и поклонилась. Похоже, бабушкам мое приветствие пришлось по душе, поскольку заговорили они весьма охотно. Но быстро и с непривычным акцентом.

— Кланя-то, хозяйка, хорошая была. Подругами мы были. Вместе на ферме работали…

— А тут есть ферма? — Удивилась я.

— Была… — Вздохнули обе. — Все было. Совхоз-то наш миллионником был. И конюшня своя, и свинарня, и овчарня. А какой телятник! Вода была… и горячая, и холодная. Кран откроешь — течет!

— И в домах? — Недоверчиво спросила я, разглядев у горизонта водонапорную вышку.

— Трубы начали класть… — Сказала тетя Надя. — Но кончился Советский Союз, а вместе с ним — наш совхоз. Дорогу-то он строил!

— И этот асфальт до сих пор жив? — Поразилась я.

— Да-да! — Дружно закивали обе. — Клали, чтобы в любую погоду молоко с фермы до центральной усадьбы на машине возить. Там завод по переработке стоял… А еще у нас был клуб, своя самодеятельность, кино!

— Школа, детский сад, больница с родильным отделением!

Кажется, им хотелось поговорить с незнакомым человеком о наболевшем: не таких уж далеких временах, когда тут жили множество людей. Вечерами, после работы, собиралась молодежь. Танцевали под гармошку, пели частушки и влюблялись. Играли веселые свадьбы, и на свет появлялись дети.

— А сейчас тут живем только мы. — Снова вздохнула Серафима Александровна. — Пенсионеры.

Но выразить свое соболезнование мне не удалось, поскольку пришел облепленный снегом Серега и довольно улыбнулся:

— Траншея прокопана! Апартаменты ждут!

Явившаяся следом Манька отряхнула на тетю Надю снежные звезды, усыпавшие черную шерсть.

— Ой! — Та присела. — Она меня не укусит?

— Нет. — Сережка прислонил деревянную лопату к крыльцу. — Собака — тоже человек и не тянет в рот что попало!

— Ну, пойдем, взглянем…

Я развернулась и через несколько шагов углубилась в прокопанный ребенком тоннель высотой по пояс. Маня бежала впереди, сзади скрипели валенками любопытные старушки. А риелтор, пытаясь улыбаться на морозе, уже ждала нас на пороге.

***

Терраса была небольшой, аккуратной, но… просевшей. Поставив в памяти галочку, я поднялась по ступеням вверх. «Мост» — так называется коридор в деревенских домах, был широким и просторным. Четыре двери вели из него в четыре стороны. Та, через которую мы вошли, была парадной и открывалась на юг. Прямо перед нами была северная фанерная дверка.