Стихи о Советской Родине

«Спасибо, мамаша, за хлеб и за соль!

Еще тебе, мамка, скажу поновей:

Хорошее дело — взрастить сыновей,

Которые кучей сидят за столом,

Которые могут идти напролом.

И вот скоро сокол твой будет вдали,

Ты круче горбушку ему посоли.

Соли астраханскою солью. Она

Для крепких кровей и для хлеба

годна».

Чтоб дружбу товарищ пронес по

волнам,—

Мы хлеба горбушку — и ту пополам!

Коль ветер — лавиной, и песня —

лавиной,

Тебе — половина, и мне — половина!

От синей Онеги, от громких морей

Республика встала у наших дверей!

БОРИС КОРНИЛОВ

(1907–1938)

ПЕСНЯ О ВСТРЕЧНОМ

Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река. Кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью гудка? Не спи, вставай, кудрявая! В цехах звеня, страна встает со славою на встречу дня. И радость поет, не скончая, и песня навстречу идет, и люди смеются, встречая, и встречное солнце встает. Горячее и бравое, бодрит меня, страна встает со славою на встречу дня. Бригада нас встретит работой, и ты улыбнешься друзьям, с которыми труд, и забота, и встречный, и жизнь — пополам. За Нарвскою заставою, в громах, в огнях, страна встает со славою на встречу дня. И с ней до победного края ты, молодость наша, пройдешь, покуда не выйдет вторая навстречу тебе молодежь. И в жизнь вбежит оравою, отцов сменя Страна встает со славою на встречу дня …И радость никак не запрятать, когда барабанщики бьют: за нами идут октябрята, картавые песни поют. Отважные, картавые, идут, звеня. Страна встает со славою на встречу дня. Такою прекрасною речью о правде своей заяви. Мы жизни выходим навстречу, навстречу труду и любви! Любить грешно ль, кудрявая, когда, звеня, страна встает со славою на встречу дня.

МАРИНА ЦВЕТАЕВА

(1892–1941)

РОДИНА

О неподатливый язык! Чего бы попросту — мужик, Пойми, певал и до меня: «Россия, родина моя!» Но и с калужского холма Мне открывалася она — Даль, тридевятая земля! Чужбина, родина моя! Даль, прирожденная, как боль, Настолько родина и столь — Рок, что повсюду, через всю Даль — всю ее с собой несу! Даль, отдалившая мне близь, Даль, говорящая: «Вернись Домой!» Со всех — до горних звезд — Меня снимающая мест! Недаром, голубей воды, Я далью обдавала лбы. Ты! Сей руки своей лишусь,— Хоть двух! Губами подпишусь На плахе: распрь моих земля — Гордыня, родина моя!

ДМИТРИЙ КЕДРИН

(1907–1945)

КУКЛА

 Как темно в этом доме! Тут царствует грузчик багровый, Под нетрезвую руку Тебя колотивший не раз… На окне моем — кукла. От этой красотки безбровой Как тебе оторвать Васильки загоревшихся глаз? Что ж! Прильни к моим стеклам И красные пальчики высунь… Пес мой куклу изгрыз, На подстилке ее теребя. Кукле — много недель! Кукла стала курносой и лысой. Но не все ли равно? Как она взволновала тебя! Лишь однажды я видел: Блистали в такой же заботе Эти синие очи, Когда у соседских ворот Говорил с тобой мальчик, Что в каменном доме напротив Красный галстучек носит, Задорные песни поет. Как темно в этом доме! Ворвись в эту нору сырую Ты, о время мое! Размечи этот нищий уют! Тут дерутся мужчины, Тут женщины тряпки воруют, Сквернословят, судачат, Юродствуют, плачут и пьют. Дорогая моя! Что же будет с тобой? Неужели И тебе между них Суждена эта горькая часть? Неужели и ты В этой доле, что смерти тяжеле, В девять — пить, В десять — врать И в двенадцать — Научишься красть? Неужели и ты Погрузишься в попойку и в драку, По намекам поймешь, Что любовь твоя — Ходкий товар, Углем вычернишь брови, Нацепишь на шею — собаку, Красный зонтик возьмешь И пойдешь на Покровский бульвар? Нет, моя дорогая! Прекрасная нежность во взорах Той великой страны, Что качала твою колыбель! След труда и борьбы — На руке ее известь и порох, И под этой рукой Этой доли — Бояться тебе ль? Для того ли, скажи, Чтобы в ужасе, С черствою коркой Ты бежала в чулан Под хмельную отцовскую дичь,— Надрывался Дзержинский, Выкашливал легкие Горький, Десять жизней людских Отработал Владимир Ильич? И когда сквозь дремоту Опять я услышу, что начат Полуночный содом, Что орет забулдыга отец, Что валится посуда, Что голос твой тоненький плачет,— О терпенье мое! Оборвешься же ты наконец! И придут комсомольцы, И пьяного грузчика свяжут. И нагрянут в чулан, Где ты дремлешь, свернувшись в калач, И оденут тебя, И возьмут твои вещи, И скажут: — Дорогая! Пойдем, Мы дадим тебе куклу. Не плачь!

АЛЕНУШКА

Стойбище осеннего тумана,

Вотчина ночного соловья,

Тихая царевна Несмеяна —

Родина неяркая моя!

Знаю, что не раз лихая сила

У глухой околицы в лесу

Ножичек сапожный заносила

На твою нетленную красу.

Только все ты вынесла и снова

За раздольем нив, где зреет рожь,

На пеньке у омута лесного

Песенку Аленушки поешь…

Я бродил бы тридцать лет по свету,

А к тебе вернулся б умирать,

Потому что в детстве песню эту,

Знать, и надо мной певала мать!

НИКОЛАЙ ТИХОНОВ

(1896–1979)

СОВЕТСКИЙ ФЛАГ

 Флаг, переполненный огнем, Цветущий, как заря. И тонким золотом на нем Три доблести горят: То молот вольного труда, Серпа изгиб литой, Пятиконечная звезда С каймою золотой. Был побежден народный враг Народною рукой, И сто народов этот флаг Взвивают над собой — На самой высшей высоте, На самой дальней широте, Среди полей и городов, Меж волн бесчисленных рядов. В нем — человечеству привет,— И проще в мире флага нет; В нем — нашей славы жаркий цвет,— И жарче в мире флага нет; В нем — нашей силы грозный свет,— Сильнее в мире флага нет; В нем — правда наших красных лет,— Правдивей флага нет!

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ

(1903–1958)

ГОЛУБИНАЯ КНИГА

В младенчестве я слышал много раз Полузабытый прадедов рассказ О книге сокровенной… За рекою Кровавый луч зари, бывало, чуть горит, Уж спать пора, уж белой пеленою С реки ползет туман и сердце леденит, Уж бедный мир, забыв свои страданья, Затихнул весь, и только вдалеке Кузнечик, маленький работник мирозданья, Все трудится, поет, не требуя вниманья, — Один, на непонятном языке… О тихий час, начало летней ночи! Деревня в сумерках. И возле темных хат Седые пахари, полузакрывши очи, На бревнах еле слышно говорят. И вижу я сквозь темноту ночную, Когда огонь над трубкой вспыхнет вдруг, То спутанную бороду седую, То жилы выпуклые истомленных рук. И слышу я знакомое сказанье, Как правда кривду вызвала на бой, Как одолела кривда, и крестьяне С тех пор живут обижены судьбой. Лишь далеко на океане-море, На белом камне, посредине вод, Сияет книга в золотом уборе, Лучами упираясь в небосвод. Та книга выпала из некой грозной тучи, Все буквы в ней цветами проросли, И в ней написана рукой судеб могучей Вся правда сокровенная земли. Но семь на ней повешено печатей, И семь зверей ту книгу стерегут, И велено до той поры молчать ей, Пока печати в бездну не спадут. А ночь горит над тихою землею, Дрожащим светом залиты поля, И высоко плывут над головою Туманные ночные тополя. Как сказка — мир. Сказания народа, Их мудрость темная, но милая вдвойне, Как эта древняя могучая природа, С младенчества запали в душу мне… Где ты, старик, рассказчик мой ночной? Мечтал ли ты о правде трудовой И верил ли в годину искупленья? Не знаю я… Ты умер, наг и сир, И над тобою, полные кипенья, Давно шумят иные поколенья, Угрюмый перестраивая мир.

ХОДОКИ

В зипунах домашнего покроя, Из далеких сел, из-за Оки, Шли они, неведомые, трое — По мирскому делу ходоки. Русь металась в голоде и буре, Все смешалось, сдвинутое враз. Гул вокзалов, крик в комендатуре, Человечье горе без прикрас. Только эти трое почему-то Выделялись в скопище людей, Не кричали бешено и люто, Не ломали строй очередей. Всматриваясь старыми глазами В то, что здесь наделала нужда, Горевали путники, я сами Говорили мало, как всегда. Есть черта, присущая народу: Мыслит он не разумом одним,— Всю свою душевную природу Наши люди связывают с ним. Оттого прекрасны наши сказки, Наши песни, сложенные в лад. В них и ум и сердце без опаски На одном наречье говорят. Эти трое мало говорили. Что слова! Была не в этом суть. Но зато в душе они скопили Многое за долгий этот путь. Потому, быть может, и таились В их глазах тревожные огни В поздний час, когда остановились У порога Смольного они. Но когда радушный их хозяин, Человек в потертом пиджаке, Сам работой до смерти измаян, С ними говорил накоротке, Говорил о скудном их районе, Говорил о той поре, когда Выйдут электрические кони На поля народного труда, Говорил, как жизнь расправит крылья, Как, воспрянув духом, весь народ Золотые хлебы изобилья По стране, ликуя, понесет,— Лишь тогда тяжелая тревога В трех сердцах растаяла, как сон, И внезапно видно стало много Из того, что видел только он. И котомки сами развязались, Серой пылью в комнате пыля, И в руках стыдливо показались Черствые ржаные кренделя. С этим угощеньем безыскусным К Ленину крестьяне подошли. Ели все. И горьким был и вкусным Скудный дар истерзанной земли.

АЛЕКСЕЙ НЕДОГОНОВ

(1914–1948)

ДОРОГА МОЕЙ ЗЕМЛИ

Холмы и курганы вблизи и вдали — мозоли войны на ладонях земли. На всех расстояньях шумит чернобыл — от ханской орды до фашистских могил! Разрой чернозем и взгляни: что ни шаг — над костью монгольской тевтонский шишак, французские ружья с суглинком в стволе (цейхгауз бесславья, зарытый в земле)… Оружье и череп — гробница врагов. Над нею комбайн и пшеница веков, и тридцать железных бессмертных ветров над башнями танкеров и крейсеров. Земля моя знала веселие бед, столетья нашест мильоны побед. …Мы солнце куем, и не ведаем мы, когда нашу землю поранит фугас, но знаем — тогда уж возникнут холмы на том континенте, что выстрелит в нас. Мы, веря всю жизнь в справедливость свою, в любую невзгоду — под Млечным Путем — пощады не просим в открытом бою, а в гневе прощенья врагам не даем!

ИСКУПЛЕНИЕ

С нами рядом бежал человек. Нам казалось: отстанет — могила. Он упал у траншеи. На снег малодушье его повалило. Перед строем смотрел в тишину. Каждый думал: он должен в сраженье искупить своей кровью вину перед павшим, вторым отделеньем. Силой взглядов друзей боевых в безысходном его разуверьте: он обязан остаться в живых, если верит в бессилие смерти. — Что таишь в себе, зимняя мгла? — Проломись сквозь погибель и вызнай! Он идет. И, ползя сквозь снега, не своею, а кровью врага искупает вину пред Отчизной. …Наш солдат, продираясь сквозь ад, твердо верит, в бою убирая, что и в дрогнувшем сердце, солдат есть какая-то сила вторая. Это — думы о доме родном, это — тяжкого долга веленье, это — все, что в порыве одном, обещает судьбе искупленье.

СЕРГЕЙ МАРКОВ

(1906–1979)