СТИХИ О СОВЕТСКОЙ РОДИНЕ
* Составитель и автор предисловия Е. Лебедев
Художник Л. Бирюков
© Предисловие, составление, оформление,
издательство «Современник», 1987
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
В этой книжке собраны стихи советских поэтов о России — старой и новой, воюющей и созидающей, скорбной и радостной, устремленной вперед и думающей…
Одной из самых важных проблем русской советской патриотической лирики стало преодоление противоречия между старой и новой Россией. Что из того, что было в русской жизни до Октября, безвозвратно отошло в прошлое, а что не подвержено времени и навсегда должно остаться в нашем народе? Отыскание меры взаимодействия нового и вечного до сих пор остается творческой и человеческой задачей номер один для всех поэтов, пишущих о России.
Вообще, патриотическая тема в поэзии, может быть, самая сложная. Когда читаешь стихи о Родине, сразу видишь, чего стоит их автор и как поэт, и как человек. Тут есть одна серьезная опасность, которая подстерегает смельчаков, дерзнувших дать себе и читателю отчет в своих чувствах к Родине. Предмет переживаний — огромен, поистине необъятен, и очень часто (гораздо чаще, чем хотелось бы) поэты малодушно устремляются по линии наименьшего сопротивления, упрощая себе задачу, выдавая свою восторженную односторонность за единственно правильный подход к столь ответственной теме. И уже как бы само собою разумеется, что стоит только зарифмовать свою любовь к Родине, как цель достигнута и все задачи решены. Но при этом (тоже как бы само собою) забывается нечто важное, а именно то, без чего и подступаться-то к патриотической теме нельзя, — необходимость нравственного очищения, сознание гражданской ответственности перед такой темой.
Душа настоящего поэта делается строгой к себе, вся как-то собирается, становится опрятней и чище, когда ею овладевает дума о Родине. Этому учит почти двухвековой опыт русской классики, которая еще со времен А. Н. Радищева заповедала: «Человек, человек потребен для ношения имени Сына Отечества!» Советская патриотическая лирика в лице В. Маяковского, С. Есенина, Н. Заболоцкого, А. Твардовского, Н, Рубцова, Н. Тряпкина и др. вполне усвоила эту великую нравственную заповедь.
Перед вами стихи почти пятидесяти советских поэтов. При составлении книжки, помимо художественного уровня, решающую роль играло наличие в произведениях мотива ответственности перед Родиной и требовательности к себе. Впрочем, есть здесь и стихи только мажорные, только «признательные», если так можно выразиться, но не они составляют основу книжки.
Читайте: пусть ваш собственный вкус, собственные наклонности подскажут, кого предпочесть. Но главное — учитесь ответственности перед Россией. Большинство поэтов, представленных здесь, всей своей судьбою заслужили высокое право преподать нам уроки нравственно-чистого и граждански требовательного патриотизма.
Е. Лебедев НИКОЛАЙ АСЕЕВ
(1889–1963)
РОССИЯ ИЗДАЛИ Три года гневалась весна, три года грохотали пушки, и вот — в России не узнать пера и голоса кукушки. Заводы весен, песен, дней, отрите каменные слезы: в России — вора голодней земные груди гложет озимь. Россия — лен, Россия — синь, Россия — брошенный ребенок, Россию, сердце, возноси руками песен забубенных. Теперь там зори поднял май, теперь там груды черных пашен, теперь там — голос подымай, и мир другой тебе не страшен. Теперь там мчатся ковыли, и говор голубей развешан, и ветер пену шевелит восторгом взмыленных черешен. Заводы, слушайте меня — готовьте пламенные косы: в России всходят зеленя и бредят, бременем покоса! ЕЩЕ ЗА ДЕНЬГИ ЛЮДИ ДЕРЖАТСЯ Еще за деньги люди держатся, как за кресты держались люди во времена глухого Керженца; но вечно этого не будет. Еще за властью люди тянутся, не зная меры и цены ей, но долго это не останется — настанут времена иные. Еще гоняются за славою,— охотников до ней несметно,— стараясь хоть бы тенью слабою остаться на земле посмертно. Мне кажется, что власть и почести — вода соленая морская: чем дольше пить, тем больше хочется, а жажда все не отпускает. И личное твое бессмертие не в том, что кто ты, как ты, где ты, а — всех земных племен соцветие. созвездие людей планеты! С тех пор как шар земной наш кружится, сквозь вечность продолжая мчаться, великое людей содружество впервые стало намечаться. Чтоб все — и белые, и черные, и желтые земного братства — вошли в широкие, просторные края всеобщего богатства. 
АННА АХМАТОВА
(1889–1966)
Мне голос был. Он звал утешно, Он говорил: «Иди сюда, Оставь свой край глухой и грешный, Оставь Россию навсегда. Я кровь от рук твоих отмою, Из сердца выну черный стыд, Я новым именем покрою Боль поражений и обид». Но равнодушно и спокойно Руками я замкнула слух, Чтоб этой речью недостойной Не осквернялся скорбный дух. * * * Не с теми я, кто бросил землю На растерзание врагам. Их грубой лести я не внемлю, Им песен я своих не дам. Но вечно жалок мне изгнанник, Как заключенный, как больной. Темна твоя дорога, странник, Полынью пахнет хлеб чужой. А здесь, в глухом чаду пожара Остаток юности губя, Мы ни единого удара Не отклонили от себя. И знаем, что в оценке поздней Оправдан будет каждый час… Но в мире нет людей бесслезней, Надменнее и проще нас. МУЖЕСТВО Мы знаем, что ныне лежит на весах И что совершается ныне. Час мужества пробил на наших часах. И мужество нас не покинет. Не страшно под пулями мертвыми лечь, Не горько остаться без крова,— И мы сохраним тебя, русская речь, Великое русское слово. Свободным и чистым тебя пронесем, И внукам дадим, и от плена спасем Навеки! РОДНАЯ ЗЕМЛЯ И в мире нет людей бесслезной,
Надменнее и проще нас.
(1922) В заветных ладанках не носим на груди, О ней стихи навзрыд не сочиняем, Наш горький сон она не бередит, Не кажется обетованным раем. Не делаем ее в душе своей Предметом купли и продажи, Хворая, бедствуя, немотствуя на ней, О ней не вспоминаем даже. Да, для нас это грязь на калошах, Да, для нас это хруст на зубах. И мы мелем, и месим, и крошим Тот ни в чем не замешанный прах. Но ложимся в нее и становимся ею, Оттого и зовем так свободно — своею 
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
(1895–1925)
Неуютная жидкая лунность И тоска бесконечных равнин,— Вот что видел я в резвую юность, Что, любя, проклинал не один. По дорогам усохшие вербы И тележная песня колес… Ни за что не хотел я теперь бы, Чтоб мне слушать ее привелось. Равнодушен я стал к лачугам, И очажный огонь мне не мил. Даже яблонь весеннюю вьюгу Я за бедность полей разлюбил. Мне теперь по душе иное… И в чахоточном свете луны Через каменное и стальное Вижу мощь я родной стороны. Полевая Россия! Довольно Волочиться сохой по полям! Нищету твою видеть больно И березам и тополям. Я не знаю, что будет со мною… Может, в новую жизнь не гожусь, Но и все же хочу я стальною Видеть бедную, нищую Русь. И, внимая моторному лаю В сонме вьюг, в сонме бурь и гроз, Ни за что я теперь не желаю Слушать песню тележных колес. РУСЬ СОВЕТСКАЯ А. Сахарову
Тот ураган прошел. Нас мало уцелело. На перекличке дружбы многих нет. Я вновь вернулся в край осиротелый, В котором не был восемь лет. Кого позвать мне? С кем мне поделиться Той грустной радостью, что я остался жив? Здесь даже мельница — бревенчатая птица С крылом единственным — стоит, глаза смежив. Я никому здесь не знаком. А те, что помнили, давно забыли. И там, где был когда-то отчий дом, Теперь лежит зола да слой дорожной пыли. А жизнь кипит. Вокруг меня снуют И старые и молодые лица. Но некому мне шляпой поклониться, Ни в чьих глазах не нахожу приют. И в голове моей проходят роем думы: Что родина? Ужели это сны? Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый Бог весть с какой далекой стороны. И это я! Я, гражданин села, Которое лишь тем и будет знаменито, Что здесь когда-то баба родила Российского скандального пиита. Но голос мысли сердцу говорит: «Опомнись! Чем же ты обижен? Ведь это только новый свет горит Другого поколения у хижин. Уже ты стал немного отцветать, Другие юноши поют другие песни. Они, пожалуй, будут интересней — Уж не село, а вся земля им мать». Ах, родина! Какой я стал смешной. На щеки впалые летит сухой румянец. Язык сограждан стал мне как чужой, В своей стране я словно иностранец. Вот вижу я: Воскресные сельчане У волости, как в церковь, собрались. Корявыми немытыми речами Они свою обсуживают «жись». Уж вечер. Жидкой позолотой Закат обрызгал серые поля, И ноги босые, как телки под ворота, Уткнули по канавам тополя. Хромой красноармеец с ликом сонным, В воспоминаниях морщиня лоб, Рассказывает важно о Буденном, О том, как красные отбили Перекоп. «Уж мы его — и этак и раз-этак,— Буржуя энтого… которого… в Крыму…» И клены морщатся ушами длинных веток, И бабы охают в немую полутьму. С горы идет крестьянский комсомол, И под гармонику, наяривая рьяно, Поют агитки Бедного Демьяна, Веселым криком оглашая дол Вот так страна! Какого ж я рожна Орал в стихах, что я с народом дружен? Моя поэзия здесь больше не нужна, Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен. Ну что ж! Прости, родной приют. Чем сослужил тебе, и тем уж я доволен. Пускай меня сегодня не поют — Я пел тогда, когда был край мой болен. Преемлю все. Как есть все принимаю. Готов идти по выбитым следам. Отдам всю душу октябрю и маю, Но только лиры милой не отдам. Я не отдам ее в чужие руки, Ни матери, ни другу, ни жене. Лишь только мне она свои вверяла звуки И песни нежные лишь только пела мне. Цветите, юные! И здоровейте телом! У вас иная жизнь, у вас другой напев. А я пойду один к неведомым пределам, Душой бунтующей навеки присмирев. Но и тогда, Когда по всей планете Пройдет вражда племен, Исчезнет ложь и грусть,— Я буду воспевать Всем существом в поэте Шестую часть земли С названьем кратким «Русь». 
ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ
(1893–1930)
НАШЕМУ ЮНОШЕСТВУ На сотни эстрад бросает меня, на тысячу глаз молодежи. Как разны земли моей племена, И разен язык и одежи! Насилу, пот стирая с виска, сквозь горло тоннеля узкого пролез. И глуша прощаньем свистка, рванулся курьерский с Курского! Заводы. Березы от леса до хат бегут, листками вороча, и чист, как будто слушаешь МХАТ, московский говорочек. Из-за горизонтов, лесами сломанных, толпа надвигается мазанок. Цветисты бочка из-под крыш соломенных, окрашенные разно. Стихов навезите целый мешок, с таланта можете лопаться — в ответ снисходительно цедят смешок уста украинца хлопца. Пространства бегут, с хвоста нарастав, их жарит солнце-кухарка. И поезд уже бежит на Ростов, далёко за дымный Харьков. Поля — на мильоны хлебных тонн — как будто их гладят рубанки, а в хлебной охре серебряный Дон блестит позументом кубанки. Ревем паровозом до хрипоты, и вот началось кавказское — то головы сахара высят хребты, то в солнце — пожарной каскою. Лечу ущельями, свист приглушив. Снегов и папах седины. Сжимая кинжалы, стоят ингуши, следят из седла осетины. Верх гор — лед, низ жар пьет, и солнце льет йод. Тифлисцев узнаешь и метров за сто: гуляют часами жаркими, в моднейших шляпах, в ботинках носатых, этакими парижаками. По-своему всякий зубрит азы, аж цифры по-своему снятся им. У каждого третьего — свой язык и собственная нация. Однажды, забросив в гостиницу хлам, забыл, где я ночую. Я адрес по-русски спросил у хохла, хохол отвечал: — Нэ чую.— Когда ж переходят к научной теме, им рамки русского узки; с Тифлисской Казанская академия переписывается по-французски. И я Париж люблю сверх мер (красивы бульвары ночью!). Ну, мало ли что — Бодлер, Маларме и эдакое прочее! Но нам ли, шагавшим в огне и воде годами, борьбой прожженными, растить на смену себе бульвардье французистыми пижонами! Используй, кто был безъязык и гол, свободу Советской власти. Ищите свой корень и свой глагол, во тьму филологии влазьте. Смотрите на жизнь без очков и шор, глазами жадными цапайте все то, что у вашей земли хорошо и что хорошо на Западе. Но нету места злобы мазку, не мажьте красные души! Товарищи юноши, взгляд — на Москву, на русский вострите уши! Да будь я и негром преклонных годов, и то, без унынья и лени, я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин. Когда Октябрь орудийных бурь по улицам кровью лился, я знаю, в Москве решали судьбу и Киевов и Тифлисов. Москва для нас не державный аркан, ведущий земли за нами, Москва не как русскому мне дорога, а как огневое знамя! Три разных истока во мне речевых. Я не из кацапов-разинь. Я — дедом казак, другим — сечевик, а по рожденью грузин. Три разных капли в себе совмещав, беру я право вот это — покрыть всесоюзных совмещай. И ваших и русопетов. СТИХИ О СОВЕТСКОМ ПАСПОРТЕ Я волком бы выгрыз бюрократизм. К мандатам почтения нету. К любым чертям с матерями катись любая бумажка. Но эту… По длинному фронту купе и кают чиновник учтивый движется. Сдают паспорта, и я сдаю мою пурпурную книжицу. К одним паспортам — улыбка у рта. К другим — отношение плевое. С почтеньем берут, например, паспорта с двухспальным английским левою. Глазами доброго дядю выев, не переставая кланяться, берут, как будто берут чаевые, паспорт американца. На польский — глядят, как в афишу коза. На польский — выпяливают глаза в тугой полицейской слоновости — откуда, мол, и что это за географические новости? И, не повернув головы кочан и чувств никаких не изведав, берут, не моргнув, паспорта датчан и разных прочих шведов. и вдруг, как будто ожогом рот скривило господину. Это господин чиновник берет мою краснокожую паспортину. Берет — как бомбу, берет — как ежа, как бритву обоюдоострую, берет, как гремучую в 20 жал змею двухметроворостую. Моргнул многозначаще глаз носильщика, хоть вещи снесет задаром вам. Жандарм вопросительно смотрит на сыщика, сыщик на жандарма. С каким наслажденьем жандармской кастой я был бы исхлестан и распят за то, что в руках у меня молоткастый, серпастый советский паспорт. Я волком бы выгрыз бюрократизм. К мандатам почтения нету. К любым чертям с матерями катись любая бумажка. Но эту… Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза. Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза. РАССКАЗ ХРЕНОВАО КУЗНЕЦКСТРОЕИ О ЛЮДЯХ КУЗНЕЦКА К этому месту будет подвезено в пятилетку 1 000 000 вагонов строительных материалов. Здесь будет гигант металлургии, угольный гигант и город в сотни тысяч людей.
Из разговора По небу тучи бегают, дождями сумрак сжат. Под старою телегою рабочие лежат. И слышит шепот гордый вода и под и над: «Через четыре года здесь будет город-сад!» Темно свинцовоночие, и дождик толст, как жгут; сидят в грязи рабочие, сидят, лучину жгут. Сливеют губы с холода, но губы шепчут в лад: «Через четыре года здесь будет город-сад!» Свела промозглость корчею — неважный мокр уют, сидят впотьмах рабочие, подмокший хлеб жуют. Но шепот громче голода — он кроет капель спад: «Через четыре года здесь будет город-сад! Здесь взрывы закудахтают в разгон медвежьих банд, и взроет недра шахтою стоугольный «Гигант». Здесь встанут стройки стенами. Гудками, пар, сипи. Мы в сотню солнц мартенами воспламеним Сибирь. Здесь дом дадут хороший нам и ситный без пайка, аж за Байкал отброшенная попятится тайга». Рос шепоток рабочего над темью тучных стад, а дальше неразборчиво, лишь слышно — «город-сад». Я знаю — город будет, я знаю — саду цвесть, когда такие люди в стране в советской есть! 
ВЛАДИМИР ЛУГОВСКОЙ
(1901–1957)
ПИСЬМО К РЕСПУБЛИКЕ ОТ МОЕГО ДРУГА
Ты строишь, кладешь и возводишь, ты гонишь в ночь поезда, На каждое честное слово ты мне отвечаешь: «Да!» Прости меня за ошибки — судьба их назад берет. Возьми меня в переделку и двинь, грохоча, вперед. Я плоть от твоей плоти и кость от твоей кости, И если я много напутал, ты тоже меня прости. Наполни приказом мозг мой и ветром набей мне рот, Возьми меня в переделку и двинь, грохоча, вперед. Я спал на твоей постели, укрыт снеговой корой, И есть на твоих равнинах моя молодая кровь, Я к бою не опоздаю и стану в шеренгу рот,— Возьми же меня в переделку и двинь, грохоча, вперед. Такие, как я, срывались и гибли наперебой. Я школы твои и газеты и клубы питал собой. Такие, как я, поднимали депо, и забой, и завод,— Возьми меня в переделку и двинь, грохоча, вперед. Такие, как я, сидели над цифрами день и ночь, Такие, как я, опускались. а ты им могла помочь. Кто силен тобой — в работе он, Кто брошен тобой — умрет. Возьми же меня в переделку и двинь, грохоча, вперед. Я вел твои экспедиции, стоял у твоих реторт, Я делал свою работу,— хоть это не первый сорт. Ты строишь за месяцем месяц, ты крепнешь за годом год,— Возьми же меня в переделку и двинь, грохоча, вперед. Я шел за тобою следом с тяжелой, как жизнь, семьей И мать, и жена, и сестры стирали белье твое. Я проклял квартирную плату, я проклял водопровод,— Возьми же меня в переделку и двинь, грохоча, вперед. Я сонным огнем тлею и еле качаю стих, За то, что я стал холодным,— ты тоже меня прости. Но время идет, и стройка идет, и выпадет мой черед,— Возьми же меня в переделку и двинь, грохоча, вперед. Три поколенья культуры и три поколенья тоски, И жизнь, и люди, и книги, прочитанные до доски. Республика это знает, республика позовет, Возьми меня в переделку и двинь, грохоча, вперед. Ты строишь, кладешь и возводишь, Ты гонишь в ночь поезда, На каждое честное слово ты мне отвечаешь: «Да!» Так верь и этому слову — от сердца оно идет,— Возьми меня в переделку и двинь, грохоча, вперед. 
АЛЕКСАНДР ПРОКОФЬЕВ
(1900–1971)
ТОВАРИЩ
А. Крайскому
Я песней, как ветром, наполню
страну
О том, как товарищ пошел на войну.
Не северный ветер ударил в прибой,
В сухой подорожник, в траву
зверобой,—
Прошел он и плакал другой стороной,
Когда мой товарищ прощался со
мной.
А песня взлетела, и голос окреп.
Мы старую дружбу ломаем, как хлеб!
И ветер — лавиной, и песня —
лавиной…
Тебе — половина, и мне — половина!
Луна словно репа, а звезды —
фасоль…
