Обречены воевать

Удостоверившись, что рассказ Бунау-Варильи о потенциальной революции точен, Рузвельт приказал направить военные корабли к панамскому побережью, а армии было приказано подготовиться к высадке на побережье[389][390]. Государственный секретарь Хэй известил Бунау-Варилью об этих решениях. Ко 2 ноября корабль «Нэшвилл» курсировал у Колона, а еще девять канонерских лодок вскоре заняли позиции у атлантического и тихоокеанского побережий Панамы[391].

Третьего ноября повстанцы объявили о независимости от Колумбии. Контингент морских пехотинцев США высадился на берег и «оседлал» главную железную дорогу, чтобы помешать колумбийской армии подавить восстание, а американские корабли заблокировали колумбийским доступ к побережьям. ТР также предупредил правительство Колумбии, что при попытке поставить под сомнение независимость Панамы следует ожидать появления американских войск на территории страны. Менее чем через семьдесят два часа после объявления о независимости Панамы США первыми признали новое государство и установили с ним дипломатические отношения[392].

Бунау-Варилья быстро составил договор, который отдавал США «неограниченные» права на будущий канал в обмен на 10 миллионов долларов авансом и 250 000 долларов ежегодно. Сделка, как признавался государственный секретарь США в частном порядке, «вышла крайне удовлетворительной, к значительной выгоде Соединенных Штатов, и мы не должны раскрывать, насколько получится, конечно, сколь многого лишилась Панама»[393]. В последующие годы стало ясно, что соглашение оказалось исключительно односторонним. Например, Панама продолжала получать от канала по 250 000 долларов в год, а казначейство США собрало около 1 миллиона долларов прибыли в 1921 году, около 14 миллионов долларов в 1925 году и более 18 миллионов долларов ежегодно с 1928 по 1930 год[394]. Кроме того, здесь не учтено снижение стоимости корабельных перевозок, сказавшееся на удешевлении товаров для американских потребителей и сделавшее американские товары более конкурентоспособными на внешних рынках. К 1970 году сбор за проход по каналу превышал 100 миллионов долларов ежегодно, а к концу двадцатого столетия, когда США наконец передали право собственности обратно Панаме в соответствии с договором, подписанным президентом Джимми Картером, сбор составлял 540 миллионов долларов ежегодно[395]. В целом, сравнивая сумму, которую США ежегодно выплачивали Панаме по соглашению, и ту сумму, которую Америке (и Франции) приходилось платить по шести предыдущим (менее обременительным) контрактам, можно сказать, что упорство ТР, вероятно, лишило Панаму годовой выручки в размере от 1,2 до 3,7 раза больше годового ВВП страны[396].

До самой кончины ТР утверждал, что революция в Панаме была вызвана естественным стремления панамского народа к независимости и желанием построить канал[397]. Одобряя ее итог, даже сторонники Рузвельта прямо называли случившееся переворотом и интервенцией. Министр обороны Рузвельта Элиу Рут сказал ТР: «Вы доказали, что вас обвиняли в соблазнении, а по всему выходит, что вы виновны в изнасиловании»[398].

Спор о границах Аляски

Приблизительно одновременно с поддержкой панамского движения за независимость ТР усугубил разногласия с северным соседом США – и его имперским покровителем, Великобританией – по поводу границы между западной Канадой и будущим американским штатом Аляска.

Мы можем наглядно увидеть результат аляскинского пограничного спора на географической карте. Из «тела» Аляски выдается толстый «хвост», который тянется на пятьсот миль на юг, отделяя Канаду от Тихого океана. Соединенные Штаты Америки унаследовали условную границу между Британской Колумбией и тогдашней Аляской, когда выкупили Аляску у России в 1867 году. Многие годы Вашингтон довольствовался этой весьма условной границей[399]. Спорадические попытки установить четкую границу предпринимались после того, как Британская Колумбия присоединилась к Канадской федерации в 1871 году. Но они ни к чему не приводили, а в 1897 году на канадском Юконе были обнаружены золотые россыпи. Внезапно вопрос о границе приобрел насущность и актуальность – по простой причине: золото было в Канаде, зато США контролировали важнейшие маршруты от океана к Клондайку, фактически недоступному по суше. Канада утверждала, что ее граница должна пролегать не в тридцати милях от материкового побережья (как трактовала судебная практика США), а в тридцати милях от побережий малых островов. Такая интерпретация границы гарантировала Канаде прямой доступ к морю и предоставляла ей права собственности на Джуно, Скагуэй, Линн-Кэнал и Глэсьер-Бей[400].

Рузвельт сомневался в обоснованности канадских притязаний, которые он назвал «столь же нелепыми, как если бы они потребовали себе остров Нантакет»[401]. Направив войска для защиты американских интересов, ТР пригрозил принять «радикальные меры, если понадобится». В частном порядке он предупредил британского посла, что «будет некрасиво», если Канада или Великобритания попробуют «уязвить» США[402]. В знак уважения к просьбе министра обороны Рута он согласился передать пограничный спор на рассмотрение международного трибунала, но только после того, как Рут заверил его, что трибунал всего-навсего ратифицирует американскую позицию. Верный своему слову, Рут собрал такой трибунал, где каждая сторона выбирала трех представителей; получалось, что при худшем для США раскладе голоса разделятся 3 на 3. Не желая полагаться на волю случая, Рузвельт назначил в трибунал трех своих союзников, мысливших, как он сам, – Лоджа, Рута и бывшего сенатора Джорджа Тернера, хотя правила требовали участия в трибунале «беспристрастных юристов». Никто не сомневался в том, как проголосуют два представителя Канады[403]. Все упиралось в голос третьего комиссара, представлявшего канадскую сторону, лорда-главного судьи британца Элверстоуна, чей выбор мог оказаться решающим.

Рут сообщил ТР, что англичане (через Элверстоуна) поддержат требования США, поскольку те очевидно соответствуют их интересам. Если вспомнить сдержанность, проявленную британским правительством при улаживании споров в Венесуэле в 1895 и 1902 годах, можно предполагать, что англичане не захотят ссориться с Америкой из-за второстепенной проблемы. Но, повторюсь, Рузвельт не полагался на случай и воспользовался визитом в Лондон судьи Верховного суда Оливера Уэнделла Холмса-младшего, чтобы предупредить британского министра по делам колоний: если обсуждение зайдет в тупик, «я займу позицию, которая предотвратит любую возможность арбитража в дальнейшем». ТР также поручил Хэю напомнить Лондону, что, если трибунал не сможет прийти к соглашению «здесь и сейчас», США будут вынуждены «действовать таким образом, который неизбежно ущемит британскую гордость»[404]. Со своими членами трибунала Рузвельт был откровеннее: «Не желаю никаких суровых суждений, но, если англичане примутся выдвигать подозрительные придирки, я направлю регулярную бригаду в Скагуэй, завладею этой оспариваемой территорией и буду удерживать ее силой ради блага Соединенных Штатов»[405].

Лондон уступил неприкрытому давлению. В октябре 1903 года трибунал вынес свое решение четырьмя голосами против двух, присудив Соединенным Штатам Америки полную победу по всем спорным вопросам. Голос Элверстоуна и вправду оказался решающим. Два канадских комиссара отказались подписать окончательное решение трибунала, заявив, что они «бессильны предотвратить махинации» США и Великобритании. По словам канадского историка Нормана Пенлингтона, в Канаде вердикт трибунала «вызвал едва ли не мощнейший взрыв негодования» в истории страны. Пресса утверждала, что Канаду «принесли в жертву», «обманули» и «ограбили», высмеивала Элверстоуна за продажность – мол, он продал Канаду, потакая ненасытности американского президента[406]. С другой стороны, газета «Вашингтон морнинг пост» писала, что Рузвельт и его администрация «воспринимают итоговое решение как выдающийся и величайший дипломатический успех Соединенных Штатов при жизни нашего поколения»[407]. В обмен на несколько мелких уступок Канаде США получили сплошную прибрежную полосу: пять тысяч квадратных миль побережья и островов вдоль «хвоста» Аляски и часть девственной территории Тонгас, которой было суждено стать крупнейшим национальным лесом Америки. Когда все было сказано и сделано, земля, добытая ТР в споре с Канадой, присовокупила еще один Род-Айленд к американским владениям[408].

Воображаемое «дополнение Си»

После побед над Испанией, Германией и Великобританией и установления господства над Америкой, от Аляски до Венесуэлы, Рузвельт заявил в обращении к нации в 1904 году, что США взяли на себя ответственность за поддержание мира и стабильности в своем геополитическом окружении. Впоследствии, заявил ТР, «хронические проступки или импотенция, чреватая общим ослаблением уз цивилизованного общества, может в конечном счете потребовать, как в Америке, так и где угодно, вмешательства какой-либо цивилизованной нации, а в Западном полушарии приверженность Соединенных Штатов реализации доктрины Монро может вынудить США, пусть против их воли, при явных случаях таких правонарушений или импотенции, осуществить международную полицейскую власть»[409]. Эта речь стала известна как дополнение Рузвельта к доктрине Монро.

В оставшиеся годы своего президентства ТР показывал, какие именно «проступки или импотенцию» он имел в виду. Он поручал американским военным вторгаться в Доминиканскую Республику, Гондурас и на Кубу в ходе местных беспорядков, угрожавших американским коммерческим интересам. Он пытался, но не сумел свергнуть правительство Мексики, которое считал «неправильным», а его преемник Уильям Говард Тафт побуждал мексиканских революционеров, осевших в США, вооружаться и выступать против мексиканского президента Порфирио Диаса, поддерживал их, когда они свергали Диаса, и впоследствии поддержал переворот, который сверг этих революционеров, когда и они принялись досаждать Соединенным Штатам Америки. Американские морские пехотинцы и военные корабли отправлялись в Латинскую Америку двадцать один раз за тридцать лет от обнародования дополнения Рузвельта до введения Франклином Рузвельтом политики добрососедства в середине 1930-х годов (эта политика предусматривала отказ от интервенционизма, столь милого сердцу родича и предшественника нового президента США).

Политическая карикатура из газеты «Монреаль стар» (1903) изображает американского орлана в виде стервятника, ищущего новую добычу. Опубликована после вмешательства США в Панаме и спора из-за Аляски.

Американская агрессия

Американский орлан: «Позвольте взглянуть, что там еще видно?»

Источник: «Монреаль стар»

Покинув Овальный кабинет, ТР сказал другу: «Если мне придется выбирать между политикой крови и железа и той, которая за молоко и воду, я выберу кровь и железо. Она лучше не только для государства, но и для мира в длительной перспективе»[410]. Однако воздействие «цивилизаторской миссии» ТР и его «полицейской власти» ощутили многие правители стран полушария[411]. В 1913 году политический лидер Аргентины Мануэль Угарте прямо сказал молодому Вудро Вильсону, что многие латиноамериканские страны «подвержены ныне порочнейшим инстинктам, которые в самих Соединенных Штатах неприемлемы, ибо они нарушают представление о публичной ответственности и вызывают неодобрение общественного мнения… В результате такого поведения Соединенные Штаты Америки постепенно сделались нам отвратительны». А Диас передал эти умонастроения в своем знаменитом скорбном восклицании: «Бедная Мексика! Ты так далека от Бога и так близка к Соединенным Штатам!»[412]

Наблюдая нарастающую уверенность в действиях Пекина вдоль границ Китая и в акватории Южно-Китайского и Восточно-Китайского морей, мы должны спросить себя: не напоминает ли все происходящее действия Теодора Рузвельта в Карибском бассейне? Окажись сегодняшний Китай хотя бы вполовину столь же настойчивым, какими были тогда США, способны ли нынешние американские лидеры адаптироваться к нему так же ловко, как это сделали тогдашние англичане? Исторические параллели вплоть до этого момента показывают, что различий между Си и ТР больше, чем сходств. Впрочем, имеется ряд признаков того, что американцы готовятся разделить участь Великобритании. Фукидид, доведись ему очутиться в наших обстоятельствах, скорее всего, сказал бы: мужайтесь, еще ничего не решено.

Глава 6. Чего хочет Китай Си Цзиньпина?

Столь великими деяниями мы засвидетельствовали могущество нашего города на удивление современникам и потомкам. Чтобы прославить нас, не нужно ни Гомера, ни какого-либо другого певца… Все моря и земли открыла перед нами наша отвага и повсюду воздвигла вечные памятники наших бедствий и побед.

Фукидид, «История Пелопоннесской войны»

Небо вверху, земля внизу, а то, что лежит между небом и землею, зовется Китаем. Те, кто живет за его пределами, суть чужаки. Эти чужаки живут вовне, а Китай живет внутри.

Ши Цзе[413], «О Срединном царстве» (1040)

Величайшая китайская мечта – это великое обновление китайского государства.

Си Цзиньпин (2012)

Чего хочет президент Си Цзиньпин? Если совсем коротко – снова сделать Китай великим.

Это подспудное честолюбивое устремление было очевидным для ведущего мирового специалиста по Китаю с того самого дня, как Си стал президентом. Ли Куан Ю хорошо знал Си и понимал, что грандиозные стремления КНР обусловлены непреклонной решимостью возвратить стране былое величие. Спросите у большинства китайских ученых, действительно ли Си и его коллеги верят, что Китай способен потеснить Соединенные Штаты Америки и стать доминирующей державой Азии в обозримом будущем. Они станут уклоняться от прямого ответа, отделываясь фразами вроде «Сложно сказать… С одной стороны… но с другой стороны…» и так далее. Когда я задал этот вопрос Ли незадолго до его кончины в 2015 году, его привычно сощуренные глаза расширились от удивления, как бы уточняя: «Вы что, шутите?» Ответил он без обиняков: «Конечно, почему бы и нет? С какой стати им не мечтать, чтобы Китай сделался номером один в Азии, а потом и во всем мире?»

Ли предвидел, что двадцать первое столетие окажется «соперничеством за превосходство в Азии»[414][415]. Когда Си занял высший руководящий пост в 2012 году, Ли сразу поведал миру, что теперь это соперничество обострится. Из всех иностранных наблюдателей именно он первым сказал об этом неизвестном широкой публике технократе: «Следите за этим человеком».

Более того, впервые за полстолетия сопоставлений иностранных лидеров Ли сравнил нового президента Китая с самим собой. Оба формировались и закалялись в испытаниях, что оставили глубокие борозды в их сердцах. Для Ли «весь мир рухнул», когда Япония вторглась в Сингапур в 1942 году. Он вспоминал, что «это был главнейший политический урок в моей жизни». Что важнее всего, «три с половиной года я наблюдал олицетворение власти»[416]. Си тоже обучался в борьбе, стараясь выжить в безумии культурной революции Мао. Размышляя об этом периоде, он отмечал, что «люди, обладающие малым опытом взаимодействия с властью, те, кто был далеко от нее, склонны считать власть загадочным явлением». По контрасту, сам Си научился «видеть сквозь мишуру, сквозь цветы, показной лоск и аплодисменты». Вместо этого, по его словам, он видел «места содержания под стражей, изменчивость человеческих отношений» и стал «понимать политику на более глубоком уровне»[417].

Си вышел из испытаний с душой, снова цитируя Ли, «выкованной из железа»[418]. Пожалуй, никто другой не отважился бы провести столь необычное сравнение между Си и прочими иностранными лидерами, а Ли сравнил его с Нельсоном Манделой, «человеком колоссальной эмоциональной стабильности, который не позволяет своим личным невзгодам и страданиям воздействовать на его суждения»[419].

Панорама будущего Китая, по Си, тоже «куется из железа». Его «китайская мечта» сочетает процветание и могущество, объединяя «мускулистое» видение Теодора Рузвельта и динамический «новый курс» Франклина Рузвельта. Она воплощает в себе насущные желания миллиарда китайцев: разбогатеть, обрести могущество и добиться уважения. Си нисколько не сомневается (во всяком случае, так кажется со стороны), что еще при его жизни Китай может реализовать все три желания, развивая свое экономическое чудо, воспитывая патриотизм граждан и не пресмыкаясь ни перед кем на международной арене. Пускай эти экстраординарные амбиции воспринимаются большинством наблюдателей скептически, ни Ли Куан Ю, ни я сам не поставили бы против Си. Как сказал Ли, «вновь пробудившееся ощущение величия судьбы является непреодолимой силой»[420].

«Снова сделать Китай великим» – это:

– вернуть Китаю господство в Азии, которым страна обладала до вторжения Запада;

– возвратить себе контроль над территорией «большого Китая», в том числе не только над Синьцзяном и Тибетом на материке, но и над Гонконгом и Тайванем;

– восстановить историческую сферу влияния вдоль границ страны и в прилегающих морях, чтобы прочие оказывали Китаю то уважение, которое всегда требовали великие державы;

– добиться уважения других великих держав при обсуждении глобальных международных вопросов.

В основе этих национальных целей лежит «цивилизационное» учение (даже вероучение), которое рассматривает Китай как центр вселенной. В китайском языке слово zhongguo переводится как «Срединное царство». В данном контексте под «серединой» понимается не просто местоположение между прочими соперничающими странами, а местопребывание между небом и землей. Ли Куан Ю в свое время так обобщил миропонимание, разделяемое сотнями китайских чиновников, которые просили его советов (включая каждого главу государства, начиная с Дэн Сяопина): они «вспоминают мир, в котором Китай доминировал, а другие государства, с ним связанные, подчинялись высшей власти и приходили в Пекин как вассалы, с данью»[421]. В этом нарративе возвышение Запада в недавние несколько столетий оказывается исторической аномалией, отражающей технологическую и военную слабость Китая в момент столкновения с могущественными имперскими силами. Си Цзиньпин пообещал своим согражданам, что такое впредь не повторится.

Мироустройство по-китайски

Как и подобает старейшей на планете цивилизации с непрерывным существованием, китайцы обладают уникально долгим чувством истории. Ни в какой другой стране современные руководители не объясняют политические решения «отсылками к стратегическим принципам на основе событий тысячелетней давности»[422]. В 1969 году, когда, к всеобщему изумлению, избранный президент Ричард Никсон назначил гарвардского профессора Генри Киссинджера своим советником по национальной безопасности, новый босс Киссинджера сказал, что намерен изучить возможность «открытия» Китая. Киссинджер посвятил академическую карьеру осмыслению европейской, а вовсе не азиатской истории. Осознав, что ему необходимо срочно пополнить багаж знаний, он начал с курсов по выходным, которые вел его коллега по Гарварду Джон Кинг Фэйрбенк, основоположник исследований современного Китая в Соединенных Штатах Америки. Если следовать Фэйрбенку, классическая китайская внешняя политика опиралась на три ключевых понятия: стремление к региональному «превосходству», навязывание соседним странам признания и уважения этого китайского «превосходства» и готовность использовать свое доминирование для налаживания «гармоничного сотрудничества» с соседями[423].

От Фэйрбенка Киссинджер усвоил, что «отвращение к физическому принуждению глубоко укоренилось в конфуцианском учении». Для Китая «военная сила всегда считалась крайней мерой». Фэйрбенк также объяснял, что китайская концепция международного порядка отражает принципы внутреннего управления страной. Процитирую классическую формулировку Фэйрбенка: «Китайцы склонны воспринимать свои внешние сношения как придание внешнего выражения тем же принципам тактического и политического порядка, которых они придерживаются внутри страны». В результате «международные отношения Китая выстраивались соответственно иерархически и не были равноправными»[424]. Китай подавлял инакомыслие и требовал от своих граждан склоняться перед властью центрального правительства, а от региональных соседей ожидал, что те будут простираться ниц перед Пекином.

Наконец Фэйрбенк учил, что китайская цивилизация глубоко этноцентрична и культурно «супрематична», то есть мнит себя вершиной всей значимой человеческой деятельности. «Китайский император признавался вершиной универсальной политической иерархии, а все прочие правители других государств теоретически выступали его вассалами»[425]. В этой системе, как и в конфуцианской социальной системе внутри Китая, порядок, или гармония, возникает из иерархии. Фундаментальная обязанность государства и индивидуумов – следовать заповеди Конфуция: «Знай свое место». Потому чужеземные правители должны признавать свое (более низкое) место и совершать ритуальный поклон, касаясь лбами пола. Этот «извечный» жест имеет весьма длинную историю – протяженностью в тысячи лет, в течение которых Китай оставался единственным политическим, экономическим и культурным гегемоном Азии, а его периферию составляло «множество малых государств, впитавших китайскую культуру и воздававших дань уважения величию Китая». Киссинджер понял, что для китайских лидеров «таков естественный порядок мироздания»[426].

Отражая присущую китайской цивилизации «центростремительную» ориентацию, внешняя политика Китая традиционно предусматривала поддержание международной иерархии, а не расширение границ путем завоеваний. Как писал Киссинджер после ухода из администрации, стремление Китая «возвышаться над своим географическим окружением… не обязательно подразумевает враждебные отношения с соседними народами». Пускай, «подобно Соединенным Штатам, Китай считает, что играет особую роль», «он никогда не разделял свойственный американцам универсализм и желание распространить свои ценности по всему миру». Вместо этого он «ограничивается подчинением варваров у своих границ, добивается от вассальных государств вроде Кореи признания своего особого статуса и взамен дарует им ряд преимуществ, например торговые права». В целом Китай «расширялся культурным осмосом[427], а не миссионерским рвением».

Тысячелетия китайского господства резко завершились в первой половине девятнадцатого столетия, когда династия Цин столкнулась лицом к лицу с силой индустриализующейся и империалистической Западной Европы. Последующие десятилетия принесли военное поражение, гражданскую войну, спровоцированную чужестранцами, экономическую колонизацию и иностранную оккупацию – сначала это были европейские империалисты, а затем Япония.

Большую часть этого периода иностранные державы оказывали на Китай значительное влияние, затеняя собой китайское правительство. Когда династия Цин попыталась запретить британским торговцам продавать опиум китайцам в 1830-х годах, Лондон нанес Китаю быстрое и сокрушительное поражение в первой «опиумной войне», случившейся в 1839 году. Когда китайцы запросили мира, британцы гарантировали себе преимущества по Нанкинскому договору, который отдавал Великобритании Гонконг, открыл пять китайских портов для торговли с иностранцами и предоставил британским гражданам иммунитет от местного права[428][429]. Дополнение к договору[430] вынудило Цинскую империю признать Великобританию ровней Китаю. А тринадцать лет спустя, в 1856 году, французы присоединились к англичанам и в ходе второй «опиумной войны» сожгли дотла императорский Летний дворец в Пекине (1860). Побежденным китайцам пришлось признать право иностранных торговцев снабжать население опиумом и допустить в страну чужеземных миссионеров, обращавших «язычников» в христианство.

Иностранным военным кораблям позволили вдобавок свободно перемещаться по китайским рекам и проникать сколь угодно глубоко в самое сердце страны. Известно, что одна канонерская лодка поднялась на 975 миль вверх по течению Янцзы[431][432]. Степлтон Рой, опытный дипломат, который родился в Нанкине и служил послом США в Китае с 1991 по 1995 год, вспоминает: «С 1854 по 1941 год американские канонерки ходили по внутренним рекам Китая во имя защиты интересов США. Еще в 1948 году, в ходе гражданской войны в Китае, меня тринадцатилетнего эвакуировали из Нанкина в Шанхай на американском эсминце, который преодолел около двухсот миль по реке Янцзы до тогдашней столицы Китая»[433].

Усилия династии Цин по защите суверенитета Китая военной силой оказались тщетными. На протяжении столетий Япония воспринималась в Китае как государство-данник. Но в 1894 году модернизированная Япония напала на Китай, захватила Маньчжурию, Тайвань и вассальное государство Корею. Пять лет спустя китайские мятежники в ходе так называемого боксерского восстания[434] атаковали чужеземные анклавы под лозунгом «Возродить Цин и уничтожить иностранцев». В ответ альянс восьми имперских держав напал на крупные города Китая и устроил «карнавал насилия и грабежа». Американский дипломат Герберт Г. Скьерс сумел заполнить несколько железнодорожных вагонов похищенными предметами искусства и фарфором; кое-что из этого, по слухам, до сих пор хранится в музее Метрополитен в Нью-Йорке[435][436].

Измученная династия Цин держалась столько, сколько хватало сил, но в 1912 году наконец пала, и в стране начался хаос. Военные вожди делили Китай между собой и развязали гражданскую войну, которая продлилась почти сорок лет. Япония воспользовалась этой слабостью и вторглась в Китай в 1937 году, оккупировав большую часть страны в ходе жестокой кампании, стоившей жизни двадцати миллионам китайцев. Сегодня в старших классах китайских школ дети учатся стыдиться этого «столетия унижения». Урок для них очевиден: мы никогда не забудем – и никогда не допустим такого снова!

Лишь после победы китайских коммунистов во главе с Мао Цзэдуном в гражданской войне в 1949 году унижение Китая все же прекратилось. Некогда великая империя лежала в руинах, но земля наконец вернулась китайцам. Потому-то Мао с полным правом заявлял: «Китайский народ восстал!»

Несмотря на голод эпохи «великого скачка», хаос культурной революции и череду кровавых расправ, достижения Мао остаются ядром притязаний коммунистического руководства КНР на легитимность власти: именно партия Мао спасла Китай от господства иностранных империалистов. Сегодня же, после трех десятилетий безумной экономической экспансии, Китай осознал, что достоин занять положенное ему место в мире. Но восстановление лидерства произойдет, только когда Китай сделается не просто богатым, но и сильным – как сам Си, закалившийся в тигле культурной революции.

Кто такой Си Цзиньпин?

Си можно назвать привилегированным отпрыском революции. Он родился в семье верного товарища Мао, вице-премьера Си Чжунсюня, который сражался бок о бок с Мао в китайской гражданской войне. Обреченный воспитываться в пекинской «колыбели лидеров», он познал суровые реалии жизни вскоре после своего девятого дня рождения, в 1962 году: параноик Мао арестовал его отца. Потом отца Си долго унижали и в конечном счете посадили в тюрьму в ходе культурной революции. Сам Си называет это время «дистопическим периодом». Красногвардейцы неоднократно заставляли его отрекаться от отца. Когда школа закрылась, Си подался на улицу, научился драться и стал воровать книги из запертых библиотек, чтобы продолжать обучение[437]. Мао отправил его в деревню на «перевоспитание», и Си очутился в пещере рядом с деревушкой в округе Яньань[438], где разгребал навоз и подчинялся указаниям своего хозяина-крестьянина. Старшая сестра Си, не выдержав лишений и жестокого обращения, повесилась на душевом шланге.

Сам Си предпочел самоубийству реальность «закона джунглей». Он, если процитировать его собственное замечание, «переродился». Как сказал американскому дипломату один из его давних друзей, он «решил выжить, став краснее красного», и делать все, что понадобится, чтобы вновь очутиться на вершине. Си сызмальства отличался упорством. Нынешнему правителю 1,4 миллиарда человек и главе коммунистической партии с 89 миллионами членов пришлось вступать в эту партию десять раз, и девять раз ему отказывали – лишь десятая попытка достигла цели.

С помощью бывших друзей своего отца он сумел вернуться в Пекин и поступил в престижный университет Цинхуа. После окончания университета его назначили на низовую должность в Центральном военном совете КНР. Чтобы наработать авторитет, он затем вернулся в сельскую местность – ради, как пишет биограф Си Керри Браун, «суровой и негламурной политической учебы» на посту провинциального чиновника[439][440]. При этом он старательно строил карьеру в иерархии и в 1997 году получил – едва-едва – место в ЦК КПК. (Когда подсчитали бюллетени на 150 человек, Си оказался 151-м. Лишь благодаря тому, что генеральный секретарь Цзян Цзэминь решил сделать исключение и расширить состав ЦК, Си приняли.)[441] Когда его направили руководить партийной организацией в провинции Чжэцзян в 2002 году, Си воочию увидел плоды стремительного экономического развития страны: экспорт рос на 33 процента ежегодно за четыре года его пребывания в должности[442]. Он также проявил себя как человек, умеющий находить и поддерживать перспективные местные бизнес-инициативы: в частности, среди его «протеже» значится Джек Ма, чья компания «Алибаба» ныне превратилась в глобального игрока и соперничает с «Амазон».

Демонстрируя навыки администратора, Си не стремился выделяться, избегал показных проявлений богатства, чему были подвержены (и подвержены ныне) многие его коллеги. Когда в 2005 году начали циркулировать списки потенциальных лидеров партии, его имени в этих списках не было. Но затем, в начале 2007 года, в Шанхае разразился коррупционный скандал на высшем уровне[443]. Председатель КНР Ху Цзиньтао и его товарищи из Постоянного комитета Политбюро осознали необходимость действовать быстро и решительно. Вспомнив о репутации Си, который был известен своей умеренностью и дисциплиной, партийные боссы направили его тушить пожар. Он справился, выказав решительность и ловкость, что вызвало восхищение всех старших коммунистов. К лету 2007 года его имя стояло во главе внутренних партийных списков наиболее талантливых людей, способных в будущем составить новое поколении лидеров Китая.

Си дождался своего часа, когда четыре тысячи представителей партии, то есть Центральный комитет и другие верховные партийные органы[444], собрались в октябре 2007 года, чтобы избрать Постоянный комитет Политбюро из девяти человек, которому предстояло возглавлять государство в следующие пять лет. (Позднее Си Цзиньпин сократил число членов Постоянного комитета до семи человек.) По итогам обсуждения Си не просто стал членом Постоянного комитета, но и был признан вероятным наследником председателя Ху. Одновременно амбициозный и скромный, Си старательно держался в тени, взбираясь по партийной лестнице, и едва обошел фаворита Ли Кэцяна в борьбе за место наследника. Когда в СМИ сообщили, что именно он является вероятным преемником Ху, китайская общественность впала в недоумение, поскольку Си был малоизвестен вне партийной иерархии. По стране даже ходила шутка: «Кто такой Си Цзиньпин? – Муж Пэн Лиюань» (его жена – знаменитая исполнительница народных песен).

После смерти Мао в 1976 году КПК прикладывала максимум усилий к тому, чтобы не допустить прихода к власти потенциальных автократов. Критерии отбора руководителей предусматривали не только компетентность, но и подходящий темперамент: партия искала людей здравомыслящих, верных идеологии и, желательно, нехаризматичных. Лидера воспринимали как всего-навсего одного из членов команды из девяти высокопоставленных партийных технократов, которые принимают политические решения на основе консенсуса. Традиционно члены Постоянного комитета являются, если угодно, доппельгангерами. На официальных фото, где все облачены в одинаковые костюмы, рубашки и галстуки, иностранцам зачастую трудно отличить их друг от друга. Ху Цзиньтао настолько хорошо вписывался в эту схему, что нередко зачитывал свои соображения с заранее подготовленных карточек, порой даже на встречах один на один. Считалось, что Си принадлежит к той же породе податливых выразителей мнения коллективного руководства.

Это представление было ошибочным. К концу второго года пребывания на посту руководителя страны Си столь уверенно сосредоточил власть в своих руках, что его прозвали «Председателем всего». В отличие от своих «миролюбивых» предшественников, он полностью затмил остальных членов комитета; у него нет ни заместителя, ни явного преемника. Хотя вице-премьер Ли Кэцян на бумаге продолжает отвечать за программу экономических реформ, принятие решений по всем ключевым вопросам фактически перешло в ведение недавно созданной финансово-экономической экспертной группы, во главе которой стоит преданный товарищ Си Лю Хэ, подотчетный напрямую председателю. Устроив показательную антикоррупционную кампанию, Си устранил десятки серьезных соперников, прежде неприкосновенных для правосудия, в том числе бывшего министра общественной безопасности КНР Чжоу Юнкана (это первый в истории член Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, осужденный за коррупцию). Консолидируя власть, Си наделил самого себя десятком должностей, в частности, председателя нового совета национальной безопасности и верховного главнокомандующего (на эту должность не притязал даже Мао Цзэдун[445][446]). Он официально именуется «основным лидером» партии и Китая, что символизирует его центральное положение в государстве, недоступное для того же Ху. Что еще важнее, на данный момент Си, похоже, стремится отменить традиционные ограничения на срок пребывания у власти и желает остаться на посту после 2022 года.

Реализация китайской мечты

Согласно политическому наставнику Си, сингапурскому лидеру Ли Куан Ю, глава государства должен «рисовать собственное видение будущего своему народу, трансформировать это видение в политику, к реализации которой следует привлечь народ, и воодушевить людей на осуществление намеченных планов»[447][448]. Нарисовав смелое видение китайской мечты, Си принялся агрессивно мобилизовывать сторонников на выполнение чрезвычайно амбициозной повестки, которая предусматривает наступление сразу по четырем фронтам:

– оживление партии, очищение от коррупции, восстановление ее миссии и авторитета в глазах китайского народа;

– возрождение китайского национализма и патриотизма, внушение людям гордости за то, что они – китайцы;

– осуществление третьей экономической революции (первая экономическая революция при Дэн Сяопине началась в Китае в 1978 году, когда появились особые экономические зоны и прошел первый этап приватизации; вторая – ускорение реформ и открытие Китая внешнему миру – состоялась при Цзян Цзэмине, который обеспечил стране несколько десятилетий сверхбыстрого роста). Си знает, что нужны политически болезненные структурные реформы, призванные поддержать исторически неустойчивые темпы роста;

– реорганизация и модернизация китайской армии, дабы она, как говорит Си, могла «сражаться и побеждать».

Любой из этих инициатив было бы вполне достаточно для большинства глав государств в качестве ориентира на ближайшее десятилетие. Но Си и его команда решили взяться за все задачи одновременно, трактуя их как критически взаимозависимые. Многие западные эксперты, в том числе дружественные Китаю, предупреждали, что это грозит перенапряжением сил. Действительно, ряд серьезных ученых утверждал, что Си лишится поста еще до конца своего первого срока (осень 2017 года). Однако от Си исходит, по выражению исследователя Китая Эндрю Натана, «наполеоновская самоуверенность»[449]. По словам бывшего премьер-министра Австралии Кевина Радда (они с Си знакомы с 1980-х годов, когда оба были младшими чиновниками своих правительства), Си присуще «обостренное чувство национальной миссии, четкое политическое видение» – а кроме того, «этот человек привык торопиться»[450].

Китайские чиновники хорошо осознают стоящие перед ними трудности. Например, ведущий экономический советник Си Лю Хэ, с которым мы познакомились два десятилетия назад, когда он учился в гарвардской школе имени Кеннеди, охотно делится списком, насчитывающим более двух десятков проблем. Среди них демография (постареет ли Китай раньше, чем разбогатеет?), поддержка инновациям, сохранение социальной стабильности при ликвидации неэффективных государственных предприятий, удовлетворение потребности в энергии без ущерба окружающей среде. Лю анализирует каждую проблему подробнее и с большим вниманием к нюансам, чем свойственно всем западным наблюдателям, чьи отчеты я изучал. А его босс и партия понимают риски, но продолжают наступать на всех фронтах.

В наших длительных беседах Лю возводил эту уверенность к глобальному финансовому кризису, начавшемуся с Уолл-стрит в 2008 году[451]. Ничуть не хвастаясь, оценивал реакцию китайской экономики на это потрясение устоев. Единственная среди крупнейших экономик мира, китайская экономика благополучно пережила сам кризис и последующую «великую рецессию», не свалившись в отрицательный рост[452]. Поскольку Китай отверг вашингтонский консенсус[453] по либерализации финансовых рынков, то у китайцев нашлось больше инструментов для борьбы с кризисом – и они не преминули их использовать. Подобно администрации Обамы, китайские чиновники в 2009 году поддержали экономику беспрецедентным бюджетным «подспорьем» в размере 586 миллиардов долларов. Теперь китайцы перемещаются на скоростных поездах между крупными городами страны. А нам задают вопрос, на который нет ответа: что получили США за вливание в экономику 983 миллиарда долларов? Дабы убедить остальную часть китайского руководства и своих сограждан в том, что его «китайская мечта» будет подкреплена делами, Си нарушил фундаментальное правило политического выживания: никогда не озвучивать одновременно четкую цель и дату ее реализации. Через месяц после избрания на свой пост в 2012 году он назвал две смелые цели и обозначил конкретные сроки их достижения. Для осуществления мечты Си Китаю нужно реализовать «две столетние цели». Во-первых, к 2021 году, когда будет отмечаться столетие Коммунистической партии Китая, следует создать «умеренно процветающее общество» (удвоив ВВП на душу населения приблизительно до 10 000 долларов). Во-вторых, к столетию Китайской Народной Республики в 2049 году страна должна стать «модернизированной, развитой, богатой и могущественной». (Стоит отметить, что китайские официальные лица в своих выступлениях и в официально публикуемых документах целенаправленно выбирают экономические показатели. Оценивая размеры китайской экономики, чиновники почти всегда используют для измерения ВВП рыночный обменный курс (РОК), а не ППС, чтобы экономика выглядела менее масштабной и угрожающей. Но за закрытыми дверями, сравнивая Китай и США, они опираются на ППС (см. обсуждение в главе 1). В данном случае столетние цели Си оцениваются по РОК – по ППС первая из них уже достигнута.)

Если все пойдет как запланировано, первая дата выпадает на девятый год десятилетнего президентского срока Си. Если Китай реализует эту цель, его экономика, согласно прогнозу МВФ, будет на 40 % больше американской (по ППС)[454]

[455]. Если Китай достигнет второй цели к 2049 году, его экономика превзойдет американскую втрое. Более того, по плану Си экономическое превосходство является лишь частью общей картины. Американский бизнесмен Роберт Лоуренс Кун один из немногих представителей Запада регулярно вхож во внутренний круг Си Цзиньпина. В разговорах между собой, отмечает Кун, члены команды Си неизменно подчеркивают, что стать первым номером нужно не только в экономике, но и в военной силе, науке, технологии и культуре[456]. Следовательно, вернуть Китаю былое величие – это не просто сделать страну богатой. Си хочет сделать ее могущественной, заставить граждан гордиться Китаем, а партию превратить в главный движитель всех свершений, в настоящий авангард человечества.

Кошмар Си

Когда у Си Цзиньпина бывают кошмары, он обычно видит в своих снах Михаила Горбачева. Вскоре после прихода к власти Си задал своим ближайшим соратникам риторический вопрос: «Почему рухнул Советский Союз?» Он никогда не устает напоминать товарищам важности этого урока. После тщательного анализа Си пришел к выводу, что Горбачев допустил три фатальных ошибки. Он ослабил политический контроль в обществе, не приступив к экономическим реформам. Он и его предшественники позволили коммунистической партии скатиться к коррупции и в конечном счете обесценить идеологию. Также он «национализировал» Советскую армию, потребовав от командиров клясться в верности государству, а не партии и ее лидеру. В совокупности эти действия «оставили партию без оружия». Когда противники выступили против системы, то, по словам Си, «ни у кого недостало мужества сопротивляться»[457].

Си мог видеть, что после событий на площади Тяньаньмэнь в 1989 году Коммунистическая партия Китая пошла по пути, опасно схожему с тем, который избрал Горбачев. В частности, когда прозвучала мантра эпохи: «Быть богатым здорово», почти все, кто располагал достаточными возможностями, разбогатели. Это касалось и многих лидеров коммунистической партии, правительственных чиновников и военных. Когда это богатство сделалось зримым в показных проявлениях роскоши, граждане справедливо усомнились в моральной чистоте ядра партии и его верности идеям коммунизма. Си предупреждает партийных чиновников: «Колебание идеалистической веры чрезвычайно опасно. Крах политической партии нередко начинается с утраты или отсутствия идеалистической веры»[458]. Вдобавок это чревато подрывом общественного доверия.

Си известно, что доверие к верховному лидеру в конечном счете зависит от цепочки командования, в которой его приказ заставляет солдата стрелять в сограждан. Обсуждая судьбу Горбачева, они с Ли Куан Ю пришли к такому же выводу. Ли рассказывал: «В тот день, когда Горбачев сказал людям в Москве – не бойтесь КГБ, я глубоко вздохнул. Он ведь сел прямиком на взрывное устройство, заложенное под это все, и говорит людям – не бойтесь!» Ли нисколько не удивился последствиям, потому что «Горбачев нырнул в глубокий бассейн, не потрудившись научиться плавать». Впрочем, он добавлял: «Если выбирать между любовью и страхом, я всегда считал, что Макиавелли был прав. Если меня никто не боится, зачем я нужен?»[459]

Первым императивом к реализации «китайской мечты» Си является повторная легитимация сильной партии, призванной служить авангардом и покровителем китайского государства. Вскоре после вступления в должность Си сообщил своим коллегам по Политбюро, что «добиться общественной поддержки – вот задача, решение которой обернется выживанием или исчезновением КПК». Он прямо предупредил: «Коррупция может убить партию». Цитируя Конфуция, он поклялся «управлять добродетельно и соблюдать порядок, налагая наказания»[460]. Это не была пустая угроза. Си начал антикоррупционную кампанию беспрецедентного масштаба, а во главе расследований поставил своего ближайшего соратника Ван Цишаня. Вану подчиняются 18 следственных групп, причем их начальники, проверенные люди, отчитываются непосредственно перед Си. С 2012 года более 900 000 членов партии подверглись дисциплинарным взысканиям, 42 000 человек исключили из рядов КПК и привлекли к уголовной ответственности. Среди последних – 170 высокопоставленных «тигров», в том числе десятки высокопоставленных военных офицеров, 18 действующих или бывших участников пленума Центрального комитета и даже бывшие члены Постоянного комитета Политбюро[461]. В ходе этой кампании Си и его внутренний круг также разрабатывают стратегию для формализации процедур, дабы обеспечить главенство закона.

В отличие от горбачевской гласности – открытости идеям, – Си требует идеологического единства и ужесточает контроль за политическим дискурсом. Он настоял на том, что средства массовой информации должны прежде всего служить интересам партии. Более того, он участвовал в создании системы отслеживания финансового, социального и цифрового поведения каждого гражданина КНР посредством обширной базы «социального кредита», напоминающей систему из «1984» Джорджа Оруэлла[462]. При этом Си стремится всемерно укреплять центральную организующую роль партии в китайском правительстве. Дэн Сяопин в свое время желал разделить партию и правительство и обеспечить приоритет государственной бюрократии в противостоянии с партией. Си категорически отверг эту идею – пожалуй, можно сказать, что он намекнул своему предшественнику: «Это же партия, глупый». Вскоре после прихода Си к власти в газете «Жэньминь жибао» напечатали такой тезис: «Главным условием благополучия Китая и реализации китайской мечты является наша партия»[463].

Снова сделать Китай гордым

Си прекрасно знает, что очищения партии недостаточно. Даже когда рыночные реформы Дэн Сяопина существенно ускорили экономический рост после 1989 года, партия продолжала искать новый raison d’etre[464]. Почему китайский народ должен и впредь позволять ей править? Ответ партии на этот вопрос является вторым приоритетом «китайской мечты» Си: из-за возрожденного чувства национальной идентичности, возрожденной гордости миллиарда китайцев. Исповедуя яростный коммунизм, Мао и его товарищи-революционеры подчинили китайское всемирной (а по сути западной) идеологии. Но для многих китайцев марксистская концепция «нового коммунистического человека» оказалась чуждой. Национализм же куда более эффективен, особенно в долгосрочной перспективе.

Си заново создает КПК как преемника и наследника имперских мандаринов, как хранительницу гордой цивилизации с историческим мандатом на правление. «Несколько тысяч лет назад китайский народ вступил на путь, отличный от пути других народов, – говорит Си. – Отнюдь не случайно мы стали строить свой, китайский социализм. Это решение диктовалось историческим наследием нашей страны»[465][466]. Специалист по Китаю Марк Эллиот выделяет прямую преемственность между древней империей и республикой: «Китайская Народная Республика стала преемницей империи Цин… и все чаще вынуждена полагаться на эту преемственность в оправдание своей легитимности»[467].

Си лично возглавил движение по возрождению интереса к классической китайской мысли и распорядился, чтобы чиновники по всей стране посещали лекции о «блестящих озарениях» Конфуция и прочих китайских философов во имя укрепления «национальной гордости»; по его словам, «Коммунистическая партия Китая является преемницей великолепной и восхитительной традиционной китайской культуры»[468]. Величие Римской империи вдохновляло творцов итальянского Ренессанса, а величие «золотого века» китайской культуры shengshi, эпохи до падения династии Цин, должно послужить поводом для гордости современных китайцев. Показательно, что весьма важный для Си и его курса, а потому часто употребляемый термин «омоложение» (Juxing, рис. Стр. 122 оригинала), можно также перевести как «ренессанс».

Между тем фраза wuwangguochi, то есть «никогда не забудем наше национальное унижение», стала мантрой патриотического воспитания, она напоминает о понесенных жертвах – и, говоря прямо, взывает к отмщению. Джефф Дайер поясняет: «Коммунистическая партия Китая столкнулась с тлеющей, так сказать, угрозой своей легитимности, стоило ей отринуть учение Маркса ради рынка». Потому партия постоянно напоминает народу о былых унижениях со стороны Японии и Запада, «чтобы укрепить единство, которое было почти разрушено, и реконструировать китайскую идентичность, в корне противоречащую американской модерности»[469].

В 1990-е годы, когда многие западные мыслители рассуждали о «конце истории» в связи с очевидным триумфом рыночных демократий, ряд наблюдателей предполагал, что Китай тоже встал на путь модернизации и демократического правления. Сегодня мало кто в самом Китае скажет, что политические свободы важнее восстановления международной репутации и национальной гордости китайцев. Как отмечал Ли Куан Ю: «Если вы думаете, что в Китае возможна демократическая революция, придется вас разочаровать. Где сейчас студенты с площади Тяньаньмэнь? О них позабыли. Они не имеют значения. Китайский народ хочет возродить Китай»[470]. Пока Си выполняет свое обещание восстановить былое величие Китая, будущему партии (и его собственному) будущему ничто не угрожает.

Поддерживая неподдерживаемое

Си известно, что поддержка населением партийного курса в значительной степени зависит от способности партии обеспечивать уверенный экономический рост, причем темпами, которых не достигало никакое другое государство в истории. Но продолжение экстраординарного экономического развития Китая требует уникальных усилий. Категоричное обещание Си сохранять рост не менее 6,5 процента ежегодно до 2021 года чревато, как выражаются некоторые аналитики, стремлением «поддерживать неподдерживаемое».

Налицо общее согласие относительно того, что именно Китай должен делать для сохранения темпов экономического развития на долгие годы. Основные элементы схемы изложены в последнем пятилетнем экономическом плане: это ускорение стимулирования внутреннего потребительского спроса, реструктуризация или закрытие неэффективных государственных предприятий, развитие научной базы и широкое внедрение технологических инноваций, поддержка китайского предпринимательства и недопущение чрезмерного государственного бюджетного дефицита.

Если отталкиваться от нынешних показателей развития, Китаю еще потребуются многие годы роста высокими темпами, чтобы достичь жизненных стандартов передовых, наиболее развитых стран мира. Доход на душу населения в Китае пока на треть меньше, чем в Южной Корее или Испании и впятеро меньше Сингапура или США. Китай уверенно и неуклонно движется от производства базовых товаров к производству товаров и услуг повышенной стоимости, так что доход будет возрастать. Но Си справедливо опасается ловушки среднего дохода, в которую угодили многие развивающиеся страны: растущая заработная плата ликвидирует их конкурентное преимущество в сфере производства. Таков стимул реформ, которые сам Си называет «реформами со стороны предложения», направленных на изменение баланса в экономике Китая – от ориентации на экспорт к приоритету внутреннего потребления. Фактически сектор услуг в Китае в 2015 году вырос на 8 процентов и впервые обеспечил более 50 процентов ВВП[471].

Для повышения эффективности государственных предприятий Пекин пообещал «безжалостно покончить с живыми мертвецами», то есть с компаниями, которые продолжают работать, хотя и являются по существу банкротами. В ходе реформы будет проведено сокращение четырех миллионов рабочих мест[472]. Между тем план «Сделано в Китае-2025» требует повышения качества и технологической сложности китайской продукции.

Си твердо намерен превратить Китай в мирового лидера в области науки, техники и инноваций к середине двадцать первого столетия. Он увеличил государственные расходы на НИОКР, привлекает и поддерживает технологические стартапы и призывает к «роботической революции». (В 2016 году Китай применял роботов больше и чаще любой другой страны.)[473] Си полагает, что концентрация власти в руках коммунистов гарантирует Китаю неоспоримые преимущества перед западными конкурентами, поскольку лишь Китай способен «мобилизовать масштабные ресурсы ради крупной миссии»[474]. В отличие от США последних лет, Китай при необходимости может реализовывать долгосрочные обязательства и проекты, что было продемонстрировано на примере развития сети высокоскоростных железных дорог, в сфере использования солнечной энергии, в разработке суперкомпьютеров и др.

Си уделяет равное внимание восстановлению приемлемой для жизни окружающей среды за счет сокращения промышленных отходов, которые, по оценкам ряда экспертов, губят до четырех тысяч китайцев ежедневно[475]. Печально знаменитый пекинский смог порой становился настолько густым и ядовитым, что правительству приходилось закрывать угольные шахты и заводы на время проведения таких событий, как Олимпиада или саммит G-20. Некоторые реки просто переполнены промышленными отходами, а в Вэньчжоу река и вовсе вспыхнула в 2014 году. По оценкам Всемирного банка, становящаяся все более непригодной для жизни окружающая среда обходится Китаю в несколько процентов ВВП ежегодно[476]. Чтобы справиться с этими проблемами, Китай приступил к реализации, как сказано в докладе Национального совета по защите природных ресурсов, «самого экологического пятилетнего плана в истории»: шестнадцать из тридцати трех обозначенных в нем целей затрагивают окружающую среду, и все эти пункты обязательны к исполнению[477].

МВФ характеризует корпоративный долг, в настоящее время составляющий 145 процентов от ВВП, как «ключевое условие стабильного развития китайской экономики»[478]. Но часть этого долга может взять на себя правительство, у которого коэффициент задолженности значительно ниже 17 процентов от ВВП[479]. Еще Китай медленно и осторожно движется к свободной конвертации своей валюты, мало-помалу ослабляя ограничения на перемещение капиталов. В то же время страна стремится избегать тех опасностей, которые рисуются ряду китайских специалистов этаким «развеселым» казино в западном стиле, когда глобальная финансовая система начинает оказывать чрезмерное влияние на национальную экономическую политику.

Многие западные аналитики также обращают внимание на последствия безжалостной политики «одна семья – один ребенок», введенной Дэн Сяопином в 1980 году. Хотя эта политика позволила добиться поставленной цели, то есть вырвать полтора миллиарда человек из крайней нищеты за одно поколение, она породила серьезную демографическую проблему. (Си, к слову, отменил эту политику в 2015 году.) Впрочем, число новых рабочих рук будет увеличиваться до 2041 года. Если учесть, что еще 300 миллионов китайцев переселятся из бедных сельских районов в новые города, а сроки «продуктивной» жизни вырастут, Пекин располагает временем для осмысления и смягчения указанного риска[480].

Ввиду масштабов и амбициозности планов Си большинство западных экономистов и многие инвесторы склонны проявлять осторожность. Правда, немало этих экономистов и инвесторов оказалось в убытке вследствие игры против Китая в последние три десятка лет. Как сказал бывший председатель Совета экономических консультантов при президенте Рейгане Мартин Фельдштейн, «не всякая политика должна приносить позитивные результаты… Если успешным будет достаточное их количество, рост на 6,5 процента ежегодно в следующие несколько лет не выглядит невозможным»[481].

Внутренние реформы сопровождаются столь же радикальным изменением роли Китая в мировой экономике. В 2013 году Си объявил о начале многолетнего и чрезвычайно дорогостоящего инфраструктурного проекта под названием «Один пояс, один путь» (One Belt, One Road; OBOR). Проект предусматривает создание транспортно-технологической сети, охватывающей Евразию и почти все страны у побережья Индийского океана. Предполагается эффективно перенаправить за счет проекта часть избыточной промышленной мощности Китая и обеспечить «подушку безопасности» для строительной, сталелитейной и цементной индустрий, которые в последние годы просели вследствие того, что страна завершила многие приоритетные инфраструктурные программы. Запланированный масштаб поражает. Коридор шоссе, железных дорог и трубопроводов протяженностью 1800 миль и стоимостью 46 миллиардов долларов проляжет через Пакистан до плотин и оловянных рудников Мьянмы и достигнет новой военно-морской базы в Джибути на Африканском Роге. Китай движется темпами, которых перечисленные страны никогда не знали.

Но OBOR представляет собой нечто гораздо большее, нежели простое перенаправление избыточных производственных мощностей. Исходный Шелковый путь стимулировал не только торговлю, но и геополитическую конкуренцию (в том числе «великую игру» девятнадцатого столетия, которая столкнула Великобританию с Россией в борьбе за Центральную Азию), а OBOR позволит Китаю проецировать свою власть сразу на несколько континентов. Обещание интегрировать страны Евразии в рамках проекта отражает видение, в котором баланс геостратегической власти перетекает в Азию. Здесь можно усмотреть сходство с притязаниями, которые выдвигал столетие назад Хэлфорд Макиндер, основоположник геополитики. В 1919 году он назвал Евразию «Всемирным островом» и сформулировал знаменитый принцип: «Кто управляет Мировым островом, тот повелевает миром»[482]. К 2030 году, если текущие цели КНР будут реализованы, концепция Макиндера впервые может воплотиться в реальность. Высокоскоростные железные дороги OBOR сократят время для перевозки грузов из Роттердама в Пекин с месяца до двух дней. Пожалуй, видение Макиндера способно даже опровергнуть утверждение Мэхэна о приоритете морской силы – которое более столетия определяло стратегическое мышление (как мы видели в главах 4 и 5).

Послание Америке: посторонитесь

Когда доминирующий китайский экономический рынок и его физическая инфраструктура объединят соседей КНР в обширную область совместного процветания, положение Соединенных Штатов Америки, которые после Второй мировой войны сделались здесь безусловным лидером, окажется под угрозой. На вопрос о том, какое послание сегодняшний Китай адресует США, китайский коллега ответил: «Отступите». А его товарищ предложил еще более откровенный совет: «Посторонитесь».

Воспринимая ход истории реалистически, китайские лидеры признают, что роль, которую США играли в регионе после Второй мировой войны, выступая гарантом региональной стабильности и безопасности, была необходима для развития Азии в целом и самого Китая в частности. Но теперь они считают, что волна, принесшая, так сказать, США в Азию, уже схлынула и Америка должна уйти. Великобритания утратила свое влияние в Западном полушарии в начале двадцатого столетия, и та же участь уготована Америке в Азии, поскольку историческая сверхдержава региона стремится занять подобающее ей место. Как сказал Си на встрече руководителей евразийских стран в 2014 году: «В конечном счете именно азиатские народы должны управлять делами Азии, решать азиатские проблемы и обеспечивать безопасность Азии»[483].

Попытки убедить Соединенные Штаты Америки смириться с новой реальностью в последнее время все чаще предпринимаются в Южно-Китайском море. Тут, в бассейне, приблизительно равном по площади Карибскому морю, пролегают морские границы Китая, Тайваня и шести стран Юго-Восточной Азии; кроме того, в этом море находятся несколько сотен островов, рифов и прочих географических объектов, многие из которых скрываются под водой в прилив. В середине двадцатого столетия, пока Китай был сосредоточен на своих домашних делах, другие страны начали притязать на острова Южно-Китайского моря и приступили к реализации строительных проектов. Например, в 1956 году Тайвань занял Иту-Абу, самый крупный из островов Спратли, и высадил туда сотни солдат[484]. В сентябре 1973 года Южный Вьетнам официально аннексировал десять островов Спратли и развернул там сотни военнослужащих для защиты своих интересов[485].

Опасаясь захватнических действий соседей, Китай в 1974 году оккупировал острова, наиболее близкие к китайским границам – Парасельские, – отняв их у Вьетнама[486]. В 2012 году Китай установил контроль над отмелью Скарборо, которая ранее принадлежала Филиппинам. С тех пор китайские требования лишь возрастали, свелись в итоге к притязаниям на исключительное владение водами Южно-Китайского моря, а на китайских картах появилась так называемая «девятипунктирная линия»[487], которая присоединяла к Китаю 90 процентов морской акватории. Если другие примут эти условия, то, по словам соседних стран, на картах появится «Южно-Китайское озеро».