Пограничные были

— Это, Славик, хорошо, что ты кое-что припас для нашего общего дела, — сказал Восьмериков. — Но пять «катюш» — этого мало, и я вижу, что ты не все «чистые» выложил.

Куковцев начал божиться: не такой он человек, чтобы укрывать что-то от своих дружков.

— Не такой, да такой. Хоть час заикайся — не убедишь, только время отнимешь. Даже слепой бы увидел, как скула у тебя оттопырилась.

— К-какая скула?

— Обыкновенная. Внутренний карман по-нашему. Вот этот. — Восьмериков неожиданно и резко ударил Куковцева в грудь, туда, где был левый внутренний карман.

Куковцев болезненно икнул и мешком свалился на землю. Восьмериков вынул у него из кармана припрятанные деньги, показал Белугину:

— Ровно пять «катюш» — пятьсот рубликов... Видишь, какой он нехороший человек? Кончать бы разом на месте, да след оставим. Кумовья и мусора́ в момент смикитят: тут побывали мы с тобой.

С соседней могилы взял стеклянную банку, наполненную водой, побрызгал на лицо Куковцеву. Тот медленно открыл глаза, простонал:

— Га-гад ты последний, Го‑го‑гошка!

— Не гад, а самый справедливый человек — не люблю жуликов, ни мелких, ни крупных... Мы связаны одной веревочкой, понял? И все должны делить по справедливости. Будешь ловчить или еще чего — в момент дубаря дашь.

Куковцев присмирел. Испугался не угрозы смерти — а вдруг этот бандюга заставит вести его к тайнику за остальными деньгами?..

Восьмериков догадывался, что у Куковцева еще кое-что припрятано — поднажать, он остальные притащит. Но для этого нужно время, да и без шума не обойтись. Задерживаться на кладбище было опасно, и Восьмериков решительно поднялся со скамейки:

— Хватит рассиживаться. Мы не убитые горем родственники и не отдыхающие.

В Ленинграде обзавелись всем необходимым, чтобы походить на отпускников, безобидных любителей природы: рюкзаками, спиннингами, резиновыми сапогами, запаслись продуктами, махоркой. Купить махорку присоветовал Белугин — верное средство сбивать со следу собак ищеек. А такие собаки у пограничников имеются...

Делать покупки рвался Куковцев, но Восьмериков воспротивился:

— В момент засыплешься и нас утопишь. Чего глазами хлопаешь? Твоя особая примета у милиции всей России на заметке — на одном слове пять раз заикаешься...

Куковцев обиделся, но возражать не стал.

По магазинам ходил Белугин — парень разговорчивый, обходительный, но самое главное — без особых примет. Куковцев и Восьмериков тем временем отсиживались в глухом скверике, подальше от глаз человеческих.

Когда все покупки были сделаны, Куковцев заметил, что не вредно бы и обмыть такое дело, а то он уже и забывать стал, как она пахнет — матушка водочка.

— Тебе сколько лет? — спросил Восьмериков.

— Ты‑ты‑тридцать два... А ш‑што?

— А ничего — мальчику в тридцать два годика полагается и ума накопить немножко. Хочешь уже в своем родном Питере с кумовьями беседовать?

— И в‑верно! А н‑ну их кы‑кы бесу, к‑кумовьев! Кефирчиком побалуемся...

— Я человек добрый и дам тебе еще один полезный совет: в городе и вообще на людях не открывай хлебало. Почему тебя узнал покойный дружок твой по баранке? Потому, что рот открыл. «П‑п‑подкинь, бы‑бы‑браток, ды‑ды‑до Понтонной!» — передразнил Восьмериков. — Так что помалкивай. Сунется кто с вопросами, делай вид, что иностранец или стишки сочиняешь. Люди нечаянно еще и за умного сочтут...

Обидные, конечно, слова. Но разве можно обижаться, если правильные!

И Куковцев и Белугин пока беспрекословно подчинялись во всем Восьмерикову — понимали, что его осторожность и предусмотрительность никак не лишние в их теперешнем рискованном путешествии...

Ни ранним утром, ни поздней ночью не пустует в августе Финляндский вокзал. Здесь в любое время суток многолюдно, поезда отходят чуть ли не через каждые пять минут. Кажется, все жители Ленинграда, особенно мужская половина, решили покинуть свои уютные жилища: кто вооружился рыболовными снастями, кто корзинами и эмалированными ведрами, а кто рюкзаками невообразимых размеров.

И попробуй разгляди в этом возбужденно бурлящем муравейнике троих преступников, по которым объявлен всесоюзный розыск. Тем более что держались они врозь, а когда объявили посадку на электричку Ленинград — Сосново, расселись по разным вагонам.

Восьмериков и Белугин радовались каждый про себя, что удалось выбраться из Ленинграда незамеченными, что большой кусок пути проедут поездом и под веселый перестук колес будут с каждой минутой приближаться к заветной цели.

А Куковцеву было грустно. Грустно вовсе не потому, что после трех лет вынужденной разлуки не довелось повидаться со своей семьей и родителями — с ними давно уже произошел полный разрыв: они даже писем ему не писали в колонию. Пока в его рисковом деле одна удача нагоняла другую и он не знал счету в деньгах, вся родня боготворила его и купалась как сыр в масле. Но после суда, когда он получил срок — десять лет строгого режима с конфискацией имущества, та же родня загалдела, что он опозорил их фамилию и честь, а жена заявила, что ее детям не нужен отец-уголовник, и решила связать свою судьбу с другим — честным и порядочным человеком...

Взгрустнулось ему на вокзале по другой причине: сколько раз, бывало, в эту благодатную предосеннюю пору отъезжал он с этого шумного вокзала со своими приятелями за грибами, отъезжал без опаски, не таясь, с шуточками-прибауточками. Правда, и тогда он не был заядлым грибником, а скорее подделывался под него: нравилась сама поездка с дружками в лес, где можно побродить беззаботно, а потом собраться в кружок где-нибудь на бережку лесного озера или речки, разложить на скатерти-самобранке всегда богатую закусь и всласть выпить...

Сейчас он под рыболова подделался — тоже, как раньше, натянул на себя чужую личину. С той только немалой разницей, что теперь не с кем перекинуться беззаботным веселым словом. Да что там словом, ни рта не имел права раскрыть — недуг его превратился в особую примету...

И толкался Куковцев на Финляндском вокзале среди бесшабашно веселых или нетерпеливо возбужденных рыбаков и грибников, озлобленный и настороженный, чтобы навсегда расстаться со всем этим — и людьми, среди которых жил и работал, и с городом, где родился и вырос, и вообще со страной, гражданином которой числился...

Беглецы сговорились ехать в разных вагонах. Но в Соснове на одной скамейке с Куковцевым вдруг оказался Восьмериков... Куковцев задремал под мерный перестук колес и вполне мог бы спать дальше, забыв обо всем на свете, пока поезд не покатил бы обратно в Ленинград, — умаялся, все-таки чуть ли не целых три недели спать приходилось короткими тревожными урывками... Он проснулся от сильного удара по плечу и знакомого насмешливого голоса.

— Хватит дрыхнуть, дядька! А то обратно в Ленинград повезут! — сказал Восьмериков и спокойненько пошагал к выходу, будто незнакомый.

А на платформе, как бы случайно оказавшись рядом, Восьмериков прошипел Куковцеву на ухо:

— Без фокусов! Понял?

Проехав несколько остановок на приозерском подкидыше, вышли из поезда, чтобы продолжить свой путь дальше уже пешим порядком. Километр-другой прошли вместе с грибниками — их поначалу было столько, будто приехали на демонстрацию. Но каждый сворачивал на свою тропу, и постепенно толпа рассеялась.

Выбрал свою тропу и Куковцев. Он уверенно шел впереди. Прошли таежной глухоманью километров десять и остановились у озера, на заросшие берега которого, по всем признакам, давно уже не ступала нога «цивилизованного» человека, — не было кострищ, не валялись на берегу ни пустые консервные банки, ни бутылки... Только сохатые бродили сюда на водопой да утки выводили в высоких камышах свое потомство. Озерко со всех сторон обступили высокие ели, и оно выглядело жутковато-мрачным.

— Замечательное место, лучше и не придумаешь! — сказал Восьмериков. — Здесь мы, братва, сделаем большой привал, наберемся сил и разработаем маршрут.

«Разработаем маршрут» — это было сказано для солидности. Местности Восьмериков не знал и о направлении движения имел самое приблизительное представление: надо двигаться в сторону противоположную восходу солнца. Только Куковцев со своей профессиональной шоферской памятью свободно ориентировался в этих местах, и если бы он сказал «разработаем маршрут», это звучало бы солидно. Но ему было велено пореже открывать рот, и он помалкивал.

Белугин стал собирать хворост. Лесной бродяга и рыбак, он умел развести такой костер, который давал мало дыму и ниоткуда не был виден. Здесь решили подкрепиться разогретыми болгарскими консервами и чайком, а после еды хорошенько выспаться. Путь им предстоял немалый и опасный, и надо было в самом деле набраться сил.

— Перво-наперво, Славка, давай уточним, где мы сейчас находимся, — сказал Восьмериков так мирно, так дружески, будто были между ними самые сердечные отношения.

На ровном песке, вылизанном в непогодь волнами озера, Восьмериков, опустившись на корточки, провел пальцем две линии, удаленные друг от друга на шаг.

— Первая линия — это железная дорога. Здесь мы вышли. — Он ткнул пальцем, сделав ямку в песке. — Тут мы теперь находимся. — Нарисовал на песке контур озерка, от него протянул стрелку в сторону второй линии. — Это наше направление к цели. Путь, понятно, не будет таким прямым.

— Пы‑пы‑прямо идти ны‑ны‑нельзя!

— Ты, пожалуйста, не словами, а пальчиком на песочке нарисуй, да так, чтобы наш путь лежал подальше от дорог и прочего.

Куковцев стал рисовать, линия получилась замысловатая и извилистая. Когда она уткнулась в обозначенную Восьмериковым границу, Куковцев рядом с ней ткнул пальцем:

— Ты‑тут Г‑горский!

Услышав знакомое слово, подскочил к чертежу на песке Белугин, хлопотавший у костра:

— Горский? А там рядышком и наш хутор. Надо же, какая память у тебя лошадиная!

Куковцев обозлился:

— Шы‑шы‑шоферская, дурак!

Извилистый путь, нарисованный Куковцевым, оказался намного длиннее восьмериковской стрелки.

— Что поделаешь, придется кругаля давать — прямые и удобные дороги нам пока не подходят, — сказал Восьмериков. — А ты, корешок, действительно много знаешь — не зря мотался по здешним местам. — Взглянул на Белугина: — Некоторые родились тут, а насчет дорог ни бум-бум.

— А с чего мне было путаться по дорогам? Зряшное занятие. Вот насчет озер и речек — это пожалуйста, лекцию могу прочитать...

Тут же, на бережке этого глухого лесного озера, прикинули, что с соблюдением всех необходимых предосторожностей потребуется пути еще не менее пяти суток, а то и целая неделя, пока они окажутся у желанной цели.

За приятным разговором и сытным ужином не заметили, как подступила ночь, тихая, звездная и довольно прохладная. О чем же был разговор у мирно потрескивавшего костерка в эту тихую звездную ночь? О будущем, конечно.

Они уже уверовали в благополучное завершение своего нелегкого путешествия по лесам и болотам, — все-таки за три недели никакие ищейки пока не напали на их след. Даже в таком огромном городе, каким был Ленинград, где специалистов ловить беглецов, «отдавших срок хозяину», надо полагать, имелось в достаточном количестве, их никто не тронул.

Верили, что и через границу проскочат. Белугин еще в школьные годы побывал на всех заставах, в тылу которых был расположен поселок Горский, — школа шефствовала над ними, и ребята выступали перед пограничниками с концертами художественной самодеятельности.

— Это очень даже хорошо, Серега, что ты артистом родился. В детстве пограничников развлекал, в зрелые годы перед зеками отплясывал, — сказал Восьмериков. — Через границу мы проскочим — это факт. Ну а дальше?

А дальше порешили так: за кордоном сразу же сдадутся пограничной страже, объявят себя идейными противниками советского строя и попросят политического убежища. Для убедительности порасскажут о порядочках в советских тюрьмах и колониях строгого режима. Каждый из преступной троицы за различные нарушения режима и порядка в местах заключения немало суток провел в штрафных изоляторах, для краткости называемых «шизо». Печальные будни сидения в «шизо» и выдадут за норму содержания бедных заключенных, узаконенную в колониях строгого режима... Должна же заграница чем-то заплатить за свеженькие сведения о Советах, посочувствовать освободившимся узникам? Может, еще и по телевидению их покажут — за это тоже доллары или марки полагаются. Потом на работу устроятся. Куковцев, конечно, будет вкалывать шофером — эта профессия теперь самая ходовая и надежная во всем мире, а там, даст бог, и своей машиной обзаведется... Восьмериков найдет себе дело на тамошних лесозаготовках — навострился «давать кубики», отбывая сроки в лесных колониях. Может взять с собой и Куковцева. Но тот решительно отказался: он любит городскую жизнь со всеми удобствами и развлечениями, в лесу предпочитает отдыхать, а не работать... Белугин строил свои планы, связанные с дальними морскими странствиями, — наймется на какой-нибудь сейнер, будет ловить рыбу в теплых морях и океанах...

Недалекое будущее представлялось им сытым и вольготным. И чего бы ни стоило, они добудут его. Кто бы им ни встретился теперь в лесу пограничной зоны — пацан, взрослый, старик, женщина, — будет уничтожен без всякой жалости. Потому что любой из встретившихся — враг их будущего. Тот же Белугин сказал, что каждый житель пограничной зоны, старый и малый, дружит с пограничниками и обязательно донесет о троих неизвестных, встретившихся в лесу. Уж кто-кто, а Белугин это знает доподлинно — родился и больше двадцати лет прожил в этой зоне.

— И ты бы, Серега, на их месте заложил бы нас? — спросил Восьмериков.

— Запросто! — не задумываясь, ответил Белугин. — Такое было раньше у меня понимание. — А теперь?

— Чего — теперь? Теперь я с вами. Встретится сестра — и сестру прикончу!

— Ты надежный кореш, Серега. Кто хочет жить, теперь пусть с нами не встречается. Такое наше решение, такая наша воля. А теперь, братва, бай-бай...

Они наломали елового лапника, и получилась постель, сухая и мягкая.

Впервые за эти многие дни они позволили себе такую роскошь — вволю поспать. Вволю — это относительно, конечно. Потому что каждый должен был, бодрствуя, отсидеть у костра по три часа: поддерживать неяркий огонь — только чтобы дымок был, отгонял проклятое комарье. И еще надо было прислушиваться к лесной тишине, чтобы вовремя предупредить об опасности. Так настоял Восьмериков. Кинули жребий. Восьмерикову выпало первое дежурство. Куковцеву — самое неприятное, последнее, утреннее.

Восьмериков не особо надеялся на высокую бдительность своих часовых, и после того как отдежурил свое, спал вполуха: безалаберные и беззаботные людишки, они могут проспать все на свете. Особенно не надеялся на Куковцева — умудрился же беспечный заика заснуть в поезде. А может, притворился, хотел отстать и скрыться от своих дружков — наверно, навалом у него припрятано денег на том Серафимовском кладбище... И после того, что произошло между ним и Восьмериковым там, у могилки, Куковцев затаил зло, отчужденно помалкивает и нет-нет да поглядывает глазами, налитыми злобой. Возьмет да пристукнет сонного... Восьмериков твердо решил покончить с Куковцевым, как только доберутся до Горского, — там уже и Серега Белугин, человек местный, вполне сойдет за проводника. А пока пусть живет этот заика — он еще нужен, пусть подышит чистым лесным воздухом...

Восьмериков даже с некоторым сочувствием поглядел на спящего Куковцева: вот ведь спит, посапывает, чмокает губами и ничегошеньки-то не подозревает. Это хорошо...

Куковцев спал спокойно, потому что знал: пока не вывел разбойников этих к поселку Горскому — он им нужен, и они не тронут его. А за Серафимовское кладбище он еще расквитается с этим нахальным Гошей-котом...

Падкий на сон, вздремнул Куковцев и тогда, когда сменил Белугина. Чего тут еще сон ломать из-за какого-то дурацкого дежурства. Толку от костра все равно никакого нет — и не греет, и комаров не отгоняет. А насчет опасности — так какому еще идиоту взбредет в голову топать в такую рань к этому богом забытому глухому озеру?..

Он проснулся от сильного удара в бок. Перед ним стоял разъяренный Восьмериков:

— Дрыхнешь, гад! Заложить нас хочешь?

Будто не он еще вчера разговаривал с Куковцевым сладеньким медовым голосом. А теперь лицо перекошено злобой, кулаки сжаты...

Куковцев не стал ждать, когда бросится на него рассвирепевший Восьмериков. Стремительно выхватил из непотухшего костра тлеющую головешку и, даже не почувствовав рукой ожога, швырнул ее в обидчика. Восьмериков не успел увернуться — не ждал такой прыти от обычно медлительного Куковцева, взвыл от боли: головешка скользнула по лицу, обожгла щеку и опалила бороду.

Куковцев вскочил, прыжком широко расставил ноги, схватил в руки подвернувшийся сук — приготовился биться насмерть. Восьмериков было метнулся к нему, но сразу же остановился, презрительно махнув рукой — чего, мол, связываться с дураком? — и медленно, вразвалочку, пошел к озеру, над которым струился легкий туман. Долго плескался и фыркал, смывая с лица кровь и сажу. Не спеша и твердо ступая, вернулся к костру, сказал спокойно:

— Нервный ты стал, Славик. — И даже усмехнулся: — Чуть бороду не спалил мне, дьявол! Жалко ведь такую красоту — целый месяц трудился отращивал.

— Га‑га‑гад ты, Го‑гошка! — только и сказал Куковцев. Сел, со злостью переломил через колено палку и с остервенением, будто в ненавистного Восьмерикова, кинул ее в кострище.

— Ладно тебе, Славик. Успокойся. Чего ж не бывает меж корешей. Вроде как в семейной жизни. — И повернулся к Белугину: — Серега, сваргань чего-нибудь пожевать.

Восьмериков умел держать себя в руках...

Белугин, ожидавший настоящего кровопролития и не на шутку перепугавшийся, повеселел сразу:

— Может, колбасы пока пожуете, а потом капитально свежей щучкой побалуемся, а? Вон она за мелкотой гоняется, так и просится в котелок. И спиннинг с блеснами надо испробовать — ведь еще ни разу не макнули в воду.

— Валяй, пробуй, — махнул рукой Восьмериков. — А мы пока дров припасем...

5. После отпуска

Почти все отпуска Виктор Петрович Поликарпов проводил в Саратове. Ездили туда, как он говорил, — всей артелью: жена Ирина Михайловна, работавшая учительницей, сыновья-школьники Костя и Петька, и Наталья Павловна Кузнецова, которая не только в их квартире жила, но была как бы полноправным членом поликарповской семьи.

В Саратове, на окраине города, в своем домике жили родители Ирины Михайловны. Саратов был близким сердцу Поликарпова не только по этой причине: здесь он в свое время успешно учился в военном училище, бывшие курсанты которого развезли по заставам немало саратовских девушек. Вот и Поликарпов не был исключением...

Он и в этом году ездил в Саратов со всей своей артелью, а вернулся домой в свой приграничный городок еще и с пополнением — родителями жены. У стариков тоже стало правилом: почти ежегодно навещать Поликарповых под осень, в благодатный ягодно-грибной сезон. Погостят здесь вдоволь, да еще привезут с собой в Саратов вареной и моченой брусники, килограмм-другой сушеных белых грибов. И сейчас намеревались уехать не с пустыми руками...

Виктору Петровичу, вернувшемуся из отпуска, кроме своей политотдельской работы пришлось заниматься и делами оперативными: отряд, как принято говорить в этих случаях, «жил по обстановке». Около месяца находились в бегах опасные уголовные преступники Восьмериков, Белугин и Куковцев, следы которых растворились под Ленинградом и вот-вот могли всплыть в пограничной зоне, вероятнее всего на горском направлении...

И однажды, вернувшись с работы, Виктор Петрович сказал тестю, Михаилу Ивановичу:

— Предчувствую, батя, не завтра, так послезавтра придется мне ехать в свой Горский. Так что покомандуешь некоторое время без меня тут семейным парадом.

Предчувствие Виктора Петровича сбылось. Только выезжать ему пришлось не завтра и не послезавтра, а в тот же вечер. Позвонил оперативный дежурный. Разговор был коротким.

— Ясно. Выезжаю, — сказал Виктор Петрович и со вздохом положил телефонную трубку.

И тут Михаил Иванович не утерпел, спросил:

— Куда это?

— По обстановке на свое направление.