Пограничные были

Павел Петунин

ПОГРАНИЧНЫЕ БЫЛИ

ПОГРАНИЧНЫЕ БЫЛИ

ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

Старшину заставы прапорщика Никиту Васильевича Васильева я знал и раньше. Но ближе с ним познакомился, когда пограничный отряд готовился отметить свое пятидесятилетие. Штаб и политотдел начали восстанавливать подрастерянные связи с ветеранами, когда-то служившими в отряде. И ко всему прочему удалось добиться разрешения в соответствующих инстанциях на издание типографским способом небольшой книжки из полувековой истории части.

Подготовить к печати эту небольшую книжку попросили меня. Вот работа над ней и помогла поближе узнать и Никиту Васильевича, и его жену Валентину Ивановну, услышать от них много такого, что истории одной пограничной части оказалось тесно в жестких рамках брошюры, тем более что еще и фотографий набралось немало; история одной части представилась той каплей чистой росы, в которой отразились и солнце, и весь мир окружающий. Потому что отряду этому довелось пережить все то, что выпало на долю всех наших пограничных войск...

За тридцать два года службы в погранвойсках муж и жена Васильевы послужили на многих заставах всех комендатур отряда — время от времени бывалого и опытного старшину переводили «на укрепление», в помощь молодым начальникам застав. И теперь уже кое-кто из тех прежних молодых сослуживцев старшины Васильева носил генеральские и полковничьи погоны, занимал большие посты и в Москве и в пограничных округах. Васильев же продолжал служить в скромной должности старшины линейной заставы и пока еще не собирался подавать в отставку.

Словом, Васильевы в части были люди известные и уважаемые. Начальник политотдела называл их «живой памятью отряда». И память эта была ясная и крепкая, обнимала немалый отрезок времени жизни всей части — целых три десятилетия.

Васильевы хорошо помнили, как отмечался двадцатипятилетний юбилей. К той дате тоже была создана история, правда отпечатанная на пишущей машинке. Пролетевшие с тех пор очередные двадцать пять лет сами по себе стали уже достоянием истории. Отрезок времени не такой малый, особенно в жизни человеческой; не было уже в живых составителей истории отряда политработника майора Поликарпова и вольнонаемной сотрудницы политотдела Кузнецовой.

Я знал Васильевых больше трех лет. Никиту Васильевича — как отличного старшину заставы, Валентину Ивановну — как верную и никогда не унывающую подругу старого пограничника. Не раз сиживал дома у них за столом. Мало-помалу знакомство перешло в дружбу. И, когда доводилось бывать в отряде, обязательно навещал их, просто так — повидать. Встречали они всегда радушно, разговоров между нами всегда было много — обыкновенных житейских разговоров: о детях, ставших уже взрослыми; о разных недомоганиях, которых с возрастом все прибавлялось и прибавлялось; о том, что вот такой-то знакомый одногодок ушел в отставку, а такой-то продвинулся по службе; такого-то похоронили недавно... Но между нами почему-то ни разу не заходил разговор о прошедшей войне, которую все-таки знали не по рассказам других людей... Может, потому не вспоминали об этом, что на границе и в мирные дни не так уж спокойно и тихо, да и не хотелось бередить старые душевные раны — каждый из нас потерял столько близких, друзей...

Теперь вот я ехал на заставу к Васильевым ради этого именно разговора о далеком теперь уже прошлом — и фронтовом, и первых мирных дней.

Мы не виделись около года — с конца прошлого лета. Тогда на участке заставы задержали нарушителя границы, уголовника, пытавшегося бежать за рубеж: там он надеялся спастись от законного возмездия. Прапорщик Васильев был здесь одним из главных действующих лиц, да и сама по себе операция была в некотором роде примечательна — двадцать пятая на счету старого пограничника, и меня попросили рассказать об этом на страницах окружной газеты...

О людях, которых давно знаешь, да еще когда сблизился с ними душевно, всегда трудно писать и рассказывать: их видишь вплотную, свыкся с их обыкновенностью, потому что на твоих глазах они заняты будничными делами — нужными, но однообразными до монотонности.

Тот же Никита Васильевич: копошится на складах, ездит в тыл по хозяйственным делам; когда приходит черед ночного офицерского дежурства по заставе, отправляет наряды на службу, принимает рапорты вернувшихся из наряда, ходит на проверку, проводит занятия...

Видишь его в этом будничном круговороте и уж никак не представляешь, что перед тобой человек удивительный и необыкновенный, что именно вот этот немолодой прапорщик — живая история отряда. Тем более трудно было представить это, глядя на Валентину Ивановну — такую «домашнюю», добродушную, круглолицую и располневшую с возрастом.

Никита же Васильевич с возрастом не полнел: и служба не позволяла, и беспокойный характер был помехой. Но и над ним прожитые годы брали свое — все сильнее и сильнее серебрили голову и усы. Никита Васильевич по привычке носил старомодную короткую стрижку «под бокс» — когда-то молодежную, теперь чисто стариковскую; бороду ежедневно брил еще дедовской опасной бритвой, а с усами никак не мог расстаться. На фотографиях двадцатилетней давности его украшали пышные темные усы. В этот мой приезд усы у него совсем побелели, а жестковатый на вид белоснежный венчик ниже околыша фуражки, которую он снимал только перед сном да за столом в доме, стал похожим на птичий пушок...

В заставской канцелярии застал троих: коменданта участка подполковника Козлова, начальника заставы лейтенанта Никулина и Никиту Васильевича. Комендант медленно перелистывал «Большую книгу», как называли здесь толстый, в три пальца, журнал — книгу службы; начальник заставы, задумчиво покусывая кончик карандаша, ломал голову над составлением плана охраны участка, этим ежедневным мудреным кроссвордом при вечной нехватке людей; Никита Васильевич посапывал над своими хозяйственными отчетами — бумажной канители и на границе хватает...

Я сказал, с какой целью приехал на заставу, и это огорчило Никиту Васильевича.

— Ну-у! — не своим, тоненьким голоском протянул он и поморщился. — Это нам с Валентиной надо целый год рассказывать! Не мастера мы с ней на такие дела — рассказывать да расписывать.

— Придется тебе и это дело осваивать, Никита Васильевич, придется! — серьезно сказал комендант. — И еще тебе надо будет хорошенько подготовить своего нештатного заместителя. Чует мое сердце, что накануне юбилея отряда ты не очень-то засидишься на своей заставе и Валентина Ивановна тоже. Таких ветеранов у нас — ты один да женка твоя. Большой будет спрос на вас!

Никита Васильевич вздохнул, по привычке осторожненько почесал седину за ухом.

— Пожалуй, что так, не засидимся мы с Валентиной дома. Ох, не засидимся, Иван Кузьмич!

В Горской комендатуре только они трое — комендант подполковник Козлов, начальник соседней заставы майор Зимин да прапорщик Васильев, люди немолодые и все трое фронтовики, называли друг друга по имени-отчеству. Понятно, когда обстановка была не совсем официальная...

Начальник здешней заставы лейтенант Никулин, занятый составлением плана охраны и, казалось, начисто отключившийся от всего окружающего, вроде не слушал, о чем тут говорили. Оказывается, слышал.

— Вы бы, товарищ подполковник, спросили нашего старшину, сколько раз он выступал на заставе перед личным составом с ветеранскими своими воспоминаниями, — хмуро пробасил лейтенант Никулин.

— А чего спрашивать? Ни разу не выступил, кроме как в сушилке на перекурах беседовал, когда придется к слову, — сразу же отозвался Никита Васильевич. — Чего это я ни с того ни с сего начну своим прошлым бахвалиться? Не велика шишка на ровном месте — прапорщик всего-навсего.

— Вот так у нас! — Лейтенант Никулин сердито ткнул пальцем в сторону Никиты Васильевича. — И мы приглашаем к себе ветеранов со стороны, людей издалека вытягиваем. При собственном-то своем ветеране!

Никулин, покусывая карандаш, опять углубился в свои многотрудные расчеты: мало того, что людей на заставе было в обрез, но, назначая солдат и сержантов в парные наряды, надо еще учитывать и совместимость характеров...

— Как насчет самоварчика, Иван Кузьмич? — спросил коменданта Никита Васильевич.

— Обязательное дело. Намекни Валентине Ивановне. После боевого расчета мы и закатимся к вам. У самовара-то и вспомнить кое-что можно... Да‑а, только здесь и попьешь настоящего чаю. На остальных заставах молодежь кругом, в чае — ни бум-бум, кофе у них в ходу растворимый. А разве это напиток для людей солидного возраста?

Хозяева вдвоем поставили на середину стола огромный самовар, и в доме стало по-деревенски уютно, будто оказался ты где-то в глубинке России, а не на самом-то краешке родной земли...

И не верилось, что ты на границе. Но она все время напоминала о себе. То и дело раздавались телефонные звонки, чаще всего вызывали коменданта: то сообщали с какой-то заставы о сигналах тревоги, а через некоторое время докладывали о причинах этих сигналов — тревожная группа обнаружила следы медведя; то начальник другой заставы просил разрешить выехать завтра солдату в штаб отряда — приехали родители навестить; то докладывали о поломке грузовой машины, которую срочно надо отправить в ремонт... Жизнь шла своим чередом.

Своим чередом текла и беседа. Васильевы рассказали мне о майоре Викторе Поликарпове.

Отец Поликарпова в далекие двадцатые годы служил в этом отряде, а Великую Отечественную войну встретил на Западной границе. Там и сложил свою голову в самые первые дни войны.

— Вите тогда было лет двенадцать-тринадцать, — рассказывала Валентина Ивановна. — Были у него две сестры постарше, но тоже несовершеннолетние, погодки. Когда эвакуировались, эшелон попал под вражескую бомбежку. Мать и сестры погибли, а Витя чудом уцелел в этой мясорубке. Господи, и чего только не натерпелся потом парнишка-сирота! В партизанском отряде побыл какое-то время, потом его на Большую землю переправили. А как стал совершеннолетним, поступил в пограничное училище, решил идти по стопам погибшего отца. Вышло-то не совсем по стопам отца — политработником стал. Попросился, чтобы направили туда, где прошла пограничная молодость отца. Вот и оказался у нас в отряде... Грамотный был человек, душевный, честный и смелый. И служба у Вити шла хорошо. На заставе послужил года два, не больше, в отряд забрали — комсомольскими делами занимался, потом заместителем начальника политотдела назначили. Ведь это он первым затеял историю отряда писать. Дело-то, наверное, хлопотное, как я понимаю. Сказала ему как-то про это, а он рассмеялся: «Да ведь жить веселее, Ивановна, когда хлопотно и дела много — человеком себя чувствуешь!» Вот такой он был. Да, был. И погиб. И когда ведь погиб? В самое-то мирное время — через двадцать лет после войны.

Рассказывала это Валентина Ивановна и шмыгала носом, а под конец рассказа совсем расстроилась и расплакалась...

...Предсказание коменданта участка насчет того, что Васильевы теперь, накануне юбилея отряда, не очень-то засидятся на своей заставе, сбылось в самом скором времени. В политотделе для них специально разработали график выступлений. Васильевы должны были побывать на всех заставах, начиная с правого фланга. График этот и для меня стал своеобразным планом поездок.

И вот они сидят передо мной в светлом вагоне местного четырехвагонного дизель-поезда. Сидят торжественно натянутые и немножечко сконфуженные, — чувствуют на себе любопытные взгляды пассажиров, которые не таясь разглядывают их ордена и медали. А разглядывать есть что: у Валентины Ивановны — орден Красной Звезды, медали «За боевые заслуги», «За отличие в охране государственной границы СССР» и шесть других медалей; у Никиты Васильевича «иконостас» на груди еще солиднее — ордена Отечественной войны обеих степеней, Красной Звезды и не менее десятка медалей.

На поездки по заставам ушло больше двух месяцев. Надолго Васильевы отлучаться не могли, уедут на сутки-двое и возвращаются домой: встречи, понятно, дело важное и нужное, но никто не освобождал и не мог освободить Никиту Васильевича от хлопотливых старшинских обязанностей, да и у Валентины Ивановны немало было дел по дому.

На каждой заставе они рассказывали что-то новое, повторялись редко. О себе говорили только тогда, когда очень уж начинали донимать их вопросами молодые и любознательные слушатели.

Они рассказывали, а я записывал тайком, чтоб не смущать их. Так мало-помалу и складывались эти пограничные были — рассказы о тех, кто делами и подвигами своими создавал славную историю отряда.

НА ЛЕВОМ ФЛАНГЕ

1. Пришла ориентировка

До субботы оставалось еще три дня, но Никита Васильевич уже был занят банными хлопотами — со своим помощником Геной Харитоновым раскладывал по отделениям постельное и прочее белье.

Можно, конечно, и так отсчитать — сколько душ в отделении, столько и пар белья отложить, но вдруг и при этом механическом отсчете попадут во второе отделение малые размеры, и получится конфуз, со всякими шуточками и подковырочками солдат. Как-то так вышло, что в этом отделении подобрался рослый народ, хотя крупные парни есть и в других отделениях. Вот и занимались Никита Васильевич с Геной Харитоновым сортировкой белья, попутно откидывая в сторону пришедшие в ветхость трусы и майки.

Седой прапорщик Васильев и девятнадцатилетний парень рядовой Харитонов жили дружно, в полном взаимопонимании: отношения их напоминали отношения отца и сына, хотя «отец» порой давал понять, что он еще и командир, и довольно строгий.

Харитонов был солдат не очень серьезный, к тому же своенравный и несобранный, склонный к рискованным рассуждениям. Например, он полагал, что все воинские построения совершенно излишни, кроме боевого расчета конечно. Зачем становиться в две шеренги на осмотр, на распределение инженерных и хозяйственных работ, когда можно все это провести в индивидуальном порядке? К чему эти вечерние проверки, когда и так видно, что все солдаты в наличии? А что дают прогулки строем с обязательной песней перед сном? Да и сама песня не ахти какая — каждый вечер солдаты вразнобой тянут в строю кислыми голосами: «Не плачь, девчонка, пройдут дожди. Солдат вернется, ты только жди».

Обо всем этом Харитонов рассуждал вслух. Пока не узнал прапорщик Васильев и не спросил его прямо и строго:

— Правду люди говорят, будто ты против воинской дисциплины и порядка?

— Клевета, Никита Васильевич!

— Никита Васильевич я для людей серьезных, для тебя я — товарищ прапорщик. Ты, например, против вечерней проверки и прогулки. Так говорят. Это клевета?

— Никак нет, товарищ прапорщик! — Харитонов даже голову вскинул этак гордо.

— Какой он смелый — ужас!.. Это и означает, что ты против воинских порядков и дисциплины. Вот ты спортсмен, почти серьезно занимался лыжами и тяжелой атлетикой...

— Почему — «почти серьезно»? У меня первый разряд, — обиделся Харитонов.

— В спорте девятнадцать лет — это уже очень даже солидный возраст, все равно что пятьдесят лет для генерала. Я тебе на досуге как-нибудь перечислю десятка два спортсменов, которые в твои годы уже стали мастерами спорта. Но ты у нас пока гроссмейстер насчет поспорить со старшими начальниками и ложкой поработать. Но я не об этом, а все о той же дисциплине и порядке. Взять твое спортивное дело на гражданке. Вы что — перед выходом на лыжную тренировку собирались гамузом и шлепали, кому куда и как вздумается? А когда тренеры разбирали ваши недостатки и достоинства и ставили задачу на будущее, тоже стадом собирались? Ту же штангу взять. Вы к этому снаряду оравой подлетали?

— За такие дела тренеры столько перцу всыплют, за неделю не отчихаешься! Конечно, нас выстраивали, и вообще был четкий порядочек.

— Что и требовалось доказать. На гражданке у спортсменов порядок нужен, а на военной службе, да еще в погранвойсках, — не нужен?

— Сдаюсь, товарищ прапорщик! Вы меня на обе лопатки положили, Никита Васильевич! — И Харитонов поднял руки над головой...

На Харитонова, этого в душе еще совсем мальчишку, но богатыря телосложением, из-за его благодушного и незлобивого характера сердиться было совсем невозможно. А повод для этого на первом году службы он подавал каждый день: то койку небрежно заправит, то оружие неважно почистит...

Офицеры не уставали повторять солдатам, что няньки и прислуги на заставах не положены по штату, а потому пограничники все должны делать сами: свое обмундирование и оружие содержать в чистоте и порядке, мыть полы, готовить пищу, запасаться дровами, ухаживать за коровами, лошадью, поросятами и многое другое.

Харитонову все эти хозяйственные дела очень не нравились — отсюда и пререкания с командирами. Единственное, чем он занимался с радостью, была физподготовка — на брусьях, перекладине, ну а в упражнениях со штангой и ходьбе на лыжах не было ему равных во всей комендатуре. А что касается владения пилой, топором, молотком, плоскогубцами и прочими инструментами, он и в руках их держать не умел. И дрова-то колоть научился только на втором году службы.

В этом он в общем-то не был виноват, потому что первые практические навыки обычно получают в семье, а Харитонов дома таких навыков не получил.

Отец его, выросший в семье потомственных музыкантов, театральный критик по профессии, в житейских делах был беспомощен: даже сменить перегоревшую пробку приглашал соседа-электрика, платя ему за это два рубля четырнадцать копеек — ровно на «маленькую».

Когда Гешке исполнилось пять лет, отцу показалось, что у сына необыкновенные музыкальные способности, и он приковал сына к роялю. Гешка возненавидел этот огромный полированный инструмент, и в десять лет наотрез отказался не только играть, но и подходить к нему. Расстроенный отец сделал грустный вывод:

— Ты, Гешка, балбес и оболтус, и я с ужасом смотрю в твое будущее.

Тогда мать принялась формировать Гешкино будущее. В молодости она серьезно занималась художественной гимнастикой, теперь вела эту секцию в районном Доме пионера и школьника. Привела туда Гешку. К ее великому ужасу, его покорил бокс, однако после первых синяков он охладел к нему, занялся, и надолго, тяжелой атлетикой, гирями и штангой... Как бы там ни было, а к спорту все-таки пристрастился.

После десятилетки Гешка не мог выбрать, где дальше учиться. Чтобы не бездельничать, год проработал грузчиком в торговом порту.

Вот с таким житейским опытом и пришел Геннадий Харитонов служить в пограничные войска. Вот почему поначалу служба на заставе складывалась у него не совсем гладко...

У старшины заставы всегда был помощник по складским делам, и обязательно из физически крепких парней: на складах и овощехранилищах приходилось перетаскивать солидные тяжести. Когда очередной его помощник демобилизовался, Никита Васильевич попросил нового, Харитонова.

— С превеликим удовольствием, Васильич! Я сам хотел предложить его, — сказал лейтенант Никулин. — Хоть на путь истины направите...

И Никита Васильевич вот уже полгода «направлял», да и начальник заставы в свою очередь ежедневные планы по охране границы составлял таким образом, чтобы Харитонов побольше находился под присмотром многоопытного старшины: молодой солдат всегда сопровождал его, когда тот ходил проверять несение службы ночными нарядами, вместе бегали по тревоге. И теперь вот они тоже были вместе — готовились к банной субботе.

— Глупые все-таки бывают люди, — между делом говорил Никита Васильевич. — Как-то раз при мне комсорг наш просматривал комсомольские билеты. Очень интересную фотокарточку увидел я на одном — чуть не стошнило: волосатое, непричесанное чудище. По фамилии только и определишь, кто изображен. А фамилия такая — Харитонов.

— Грехи молодости, — старческим голосом отозвался Харитонов.

— Уж больно грехи-то волосатые. Разъясни ты мне, отсталому, для чего это делается?

— Для утверждения личности, — теперь уже лекторским голосом ответил Харитонов. — И мода к тому же такая. Пытался бородой и усами обзавестись, но вышла осечка — не растут борода и усы. Сейчас-то бы запросто отпустил это дело, хоть до пупа.

— Отпускай. Кто тебе мешает? — усмехнулся Никита Васильевич.

— Не могу — сознательность выросла под влиянием прапорщика Васильева.

— Шпильку подпускаешь?

Но ответить Харитонов не успел: в дверях склада появился лейтенант Никулин.

— Ориентировка пришла из штаба. Живем по обстановке, — сказал он.

Это означало, что застава перешла на охрану своего участка по усиленному варианту.

Больше лейтенант Никулин здесь на складе ничего не сказал, и это в свою очередь означало, что ему необходимо посоветоваться с Никитой Васильевичем.

— Продолжай, Харитонов, я потом проверю, — сказал Никита Васильевич и пошагал за лейтенантом в канцелярию...

2. Происшествие в поселке Горском

Начальником заставы лейтенант Никулин стал совсем недавно — еще и года не прошло с тех пор. До него заставой командовали капитаны и майоры — люди бывалые, в возрасте, и фронтовики к тому же, до тонкости знавшие и понимавшие пограничное дело. И частенько обращался к ним за помощью и Никита Васильевич, сам уже достаточно опытный и знающий.

Теперь все переменилось, теперь уже Никита Васильевич оказался в роли наставника.

То, о чем лейтенант Никулин умолчал на складе, он рассказал в канцелярии. Еще за час до поступления ориентировки звонил на заставу милицейский капитан, участковый уполномоченный. Звонил из приграничного поселка Горского, до которого отсюда было километров пять. Там вчера вечером случилось происшествие: пьяные парни учинили в местном клубе на танцах скандал, и, когда дружинники стали наводить порядок, один из хулиганов, Казаченко, ранил ножом дружинника и тут же скрылся. Чтобы спастись от наказания, преступник может попытаться сбежать за границу.

Ориентировка из штаба повторяла то, что сообщил участковый, и официально устанавливала на участке заставы режим усиленной охраны.

Лейтенант Никулин имел на своем счету два задержания нарушителей, но они относились к тому времени, когда он еще служил срочную. «Действовал смело и находчиво» — так было сказано в характеристике, которую дали ему, когда уезжал на краткосрочные курсы младших лейтенантов. Рядовой Никулин выполнял замысел своего командира, начальника заставы майора Шелехова, который определил службу дополнительного наряда именно в том месте, где по логике вещей вынужден был идти нарушитель. И он вышел на Никулина.