Ночная застава

Жидков не отрывал глаз от бинокля. Ему хорошо видны каждая впадина, каждый уступ, каждая сопка.

Осматривая одну из лощин, которая тянулась от самой линии границы, он заметил идущего человека. Анатолий протер стекла и снова поднес бинокль к глазам. Сомнений не оставалось...

— Сообщи на заставу, — бросил он Зиновьеву, — у первой тропы обнаружен неизвестный. Движется в наш тыл.

И пока Зиновьев докладывал на заставу, Жидков неотступно следил за неизвестным, который быстро удалялся от границы.

С заставы последовал приказ: «Немедленно идти на задержание. В помощь выезжает группа».

Гимнастерка прилипла к телу. Бежать становилось все труднее и труднее. На бегу Жидков сбросил гимнастерку, панаму, секундная остановка — и он уже бежит босиком. Острые камни, комочки впиваются в ноги. Но боли Жидков не чувствует. «Догнать и задержать нарушителя!» — вот чем жила каждая клеточка его организма.

...Так друзья-пограничники ефрейтор Жидков и рядовой Зиновьев задержали еще одного нарушителя границы.

Становление

Письма приходили и раньше. Но это, которое Иван держал в руках, было написано незнакомым почерком. Взглянув на обратный адрес, Иван увидел, что письмо от соседа Алексея Матвеевича Малькова. Солдат забеспокоился: «Уж не случилось ли что-нибудь дома?». Прочитал письмо, успокоился: «Дома все в порядке.» Но письмо все-таки его взволновало.

Алексей Матвеевич писал:

«...Вот я и дождался, когда ты стал солдатом. Думаю, что не забыл ты наши беседы и служишь исправно, как и положено комсомольцу. Пиши. Не забывай старика...»

Иван улыбнулся: «Не забывай старика...» Как же забудешь старого солдата, инвалида войны, сделавшего столько хорошего для него. Рос и воспитывался Иван у своего деда. Рано пришлось ему познать радость трудовой копейки. Работал смазчиком, слесарем, выучился и стал шофером. Вот тут-то и появилась «веселая компания».

Алексей Матвеевич встретил его однажды во дворе и сказал:

— Ты бы, Ваня, зашел ко мне как-нибудь. Дело есть.

Вечером Иван заглянул к соседу и удивился: там сидели ребята из соседних квартир и внимательно слушали рассказ Алексея Матвеевича. На шум открываемой двери все обернулись.

— A-а, Ваня, пришел. Это хорошо. Садись, послушай. Да-а... Так вот, это случилось ночью. Пошли мы в разведку. Темно, хоть глаз выколи. Ползком, где перебежками приближаемся к переднему краю. Вдруг — взрывы: один, другой... Так и есть — на минное поле напоролись... Вот так меня и ранило. Потом госпиталь, ампутировали обе ступни...

После этого вечера Иван частенько стал забегать на «огонек» к Алексею Матвеевичу. Иногда оставался у него ночевать. Интересно было слушать и о войне, и о борьбе с басмачеством. У Алексея Матвеевича для всех были открыты двери. Особенно для ребят призывного возраста. Он их и в армию провожал, и журил в письмах по-отцовски. А те писали ему со всех концов страны, делились своими успехами. Он был их совестью. В разговоре часто можно было услышать: «Так сказал Алексей Матвеевич». И после этого все соглашались. Авторитет Алексея Матвеевича был непререкаем.

И вот теперь Алексей Матвеевич писал:

«...Ты, Ваня, постарайся... Чтоб все было как положено, по чести... Пиши...»

А что писать? Может быть, за все эти несколько месяцев, которые он служит в армии, Иван впервые серьезно подумал о своем поведении. И со службой у него не особенно ладилось. Взять хотя бы последний случай: ни с того ни с сего нагрубил сержанту, а потом краснел перед командиром взвода.

Ко всем этим неприятностям прибавилась еще одна: его, опытного шофера, и вдруг назначили на машину-водовозку. Еще не хватало! Иван обиделся и поэтому дерзил всем подряд. Но это длилось только до первого выезда на заставу. Он понял, что здесь, в пустыне, вода — все. Выходит, к примеру, наряд на границу, и у каждого пограничника фляга с водой. Потому что там, куда они идут, невыносимая жара, раскаленные пески и на десятки километров вокруг ни одного колодца. Вот почему здесь ценят каждую каплю воды, а должность водовоза считается почетной и ответственной.

Возвратился Иван после этого рейса повеселевший и вечером сел писать ответ Алексею Матвеевичу.

Однажды Иван возглавлял колонну из трех машин. Поднялся сильный ветер. Тучи песка и пыли бросал он в стекла машин, насыпал на дороге целые барханы. Вести машину становилось все труднее и труднее. Да тут еще у его машины порвало шпильки на диске заднего колеса. Ждать помощи неоткуда. Единственный выход — оставить машину с водителем здесь, а двоим добираться до заставы и оттуда сообщить в подразделение. Так и решили. Оставили друзья Ивану консервы, сигареты и двинулись. Дело было к вечеру. А помощь пришла только утром.

Так в борьбе с трудностями росло и крепло мастерство шофера Ивана Юркина. И теперь, пожалуй, если бы даже ему предложили перейти на другую машину, он ни за что не согласился бы.

Прошел год. Появились у Ивана первые благодарности. За отличные успехи в боевой и политической подготовке командир части предоставил ему отпуск на родину. Побывал он у деда, заглянул, конечно, и к Алексею Матвеевичу. Радость была взаимной. В этот вечер у старого солдата долго не гас свет в окнах.

В конце беседы Алексей Матвеевич подошел к книжной полке, отобрал стопку книг и, подавая Ивану, сказал:

— Возьми, читай! На память тебе и твоим друзьям на границе. — Потом, помолчав, добавил: — Помни, Иван, к службе нужно относиться ревностно. Не жалеть себя...

Расстались они тепло. И голос старого солдата звучал всякий раз, когда Иван встречался с трудностями. А их на границе было немало. Но рядовой Иван Юркин был всегда в числе передовых бойцов. Заблестел на груди знак «Отличник Советской Армии», а рядом — голубой знак с цифрой «2». Классность.

...Сейчас Иван готовит себе достойную смену. Осенью уходить ему в запас. Школу жизни, которую он прошел здесь, на границе, конечно, не забудет никогда. Не забудет он и того, кто первым наставил его на правильный путь, человека, который стал ему близким и дорогим, старого солдата, майора в отставке Алексея Матвеевича Малькова, письма от которого он получает и сейчас.

В обычный день[2]

Нелегка жизнь чабанская. В любую погоду пастухи с отарами под открытым небом. Постоянные перегоны животных в поисках сочных пастбищ не позволяют устраивать стационарное жилье. Походная палатка, две-три кошмы, необходимый запас еды, одежды — вот, пожалуй, и все нехитрые чабанские пожитки. Ишак и крупные овчарки — постоянные спутники чабанов. И эти животные не зря едят хлеб. Ишак незаменим при больших перегонах — основные грузы взваливают на него, а собаки помогают охранять отары.

А охранять здесь есть от кого. Почти каждую ночь доносятся истошные крики шакалов, вой голодных волков. Иногда окрестность оглашает рев барса. В такие моменты даже видавшие виды волкодавы поджимают хвосты и, поскуливая, прижимаются к хозяевам. Страшен барс и человеку. Не зря чабаны всегда держат ружья заряженными картечью.

Если говорить откровенно, то незнакомого человека в этих местах надо опасаться больше зверя — рядом граница. Только стоит подняться на вершину высокого холма, и простым глазом можно увидеть чужие селения. Там течет своя жизнь, там свои порядки и законы.

Только вчера Нуры Чарыева навещал начальник заставы Кузьма Николаевич Коньков. Капитан попил чаю, поговорил о том, о сем и пошел проведать Язы Италмазова. Язы пасет недалеко от отары Чарыева. Нуры знал, что навестит капитан и тракториста Джумаклыча Якшигельдыева, который за ближним холмом выкачивает из кяриза — колодца — для животных воду.

Служба у начальника заставы такая, беспокойная. Придет вроде бы развеять людям скуку, а ведь Нуры знает, что его интересует другое — все ли нормально в пограничной полосе: не заметили ли чабаны подозрительные следы, не проходил ли здесь кто из посторонних. Напрасно беспокоится капитан. Дружба животноводов с пограничниками верная. И если что случится, чабаны не подведут. Только вот уже много лет Нуры не представляется возможность показать себя перед этими замечательными людьми в зеленых фуражках. Видимо, здесь такой уж участок, тихий, спокойный.

Обычным был и этот сентябрьский день. Ночью пронеслась буря, покрыв серым покрывалом еще вчера зеленевшую траву. День подходил к концу. Над предгорьем нависли сумерки, с гор повеяло прохладой.

Нуры собирался готовить ужин. Вот и Язы поворачивает свою отару. Скоро он подгонит ее поближе. Ужинать будут вместе.

Но что это? Язы знаками подает ему какой-то сигнал. «Сюда! Сюда! Скорей сюда!» — понимает его Нуры и, схватив ружье, бежит к товарищу. Собаки бросились за ним. Нет, не туда! Не к Язы надо бежать. Нуры теперь и сам заметил человека, вышедшего из-за холма. Чабан заспешил наперерез. Но и человек теперь увидел Нуры. Увидел, но не побежал прочь. Выхватил из кармана пистолет и... через мгновение благоразумно швырнул его на землю. Поздно. Овчарки с рычанием окружили незнакомца и ждали команды хозяина. Нуры направил на бородатого пришельца ружье.

— Руки вверх! — Нуры вытер со лба капельки пота. В песок плюхнулся белый тяжелый мешочек. «Патроны», — сообразил чабан и ближе подошел к незнакомцу. Тот поднял руки.

И какой же молодец Язы! Он сумел подать тревожный сигнал и трактористу. Вот они вдвоем спешат на подмогу Нуры.

Незнакомец не сопротивлялся, когда ему на всякий случай связывали руки, только глаза зло сверкали.

— Нуры, ведите его с Джумаклычем на заставу, — распорядился Язы, — а я останусь здесь. Этот человек перешел границу не один. Я видел. Остальные скрылись вон за теми холмами...

До заставы километра три-четыре. О, как бы помог им сейчас транспорт. Будь в их распоряжении машина или хотя бы мотоцикл, за десять минут доставили бы.

Этот пасмурный воскресный день уже подходил к концу, когда на заставе раздалась команда: «В ружье!».

Сержанта Леонида Ветиорца она застала за занятием, которое ни в коей мере не относилось к службе: он готовил чемодан к отъезду. Через несколько дней сержант навсегда расстанется с заставой и друзьями. Поэтому приятно полистать альбом, вспомнить друзей, которые демобилизовались в прошлом и позапрошлом годах.

Перевернув страницу, Леонид тяжело вздохнул: на снимке были жена Светлана и сын Игорь. Сын родился три месяца спустя, как отец уехал служить на границу. «Скоро, скоро, мои родные, я обниму вас». Он еще раз посмотрел на фотографию и принялся отглаживать парадный мундир.

А сержант Степан Александрович наводил порядок в складах. Эти обязанности он исполнял с тех пор, как старшина заставы лег в госпиталь. Скоро он должен вернуться, и сержант, чтобы не ударить в грязь лицом, старался сделать все так, как было до его отъезда.

И вдруг голос дежурного:

— Застава, в ружье!

Моментально опустела пирамида с оружием, быстро протопали солдатские сапоги по коридору, и во дворе, перед крыльцом, замер строй.

Только теперь все заметили колхозников с оружием, а рядом с ними неизвестного.

К строю, поправляя на ходу кобуру на ремне, вышел капитан Коньков.

— Сержант Александрович с рядовым Моисеевым и чабаном Нуры Чарыевым отправятся к месту, где обнаружен след. Проработать его и затем двигаться к границе. Действуйте! Сержант Ветиорец, — продолжал офицер, когда группа Александровича покинула строй, — возьмете с собой трех человек и произведете осмотр местности от границы до КСП...

Леонид оглянулся: «Кого взять?»

— Ефрейтор Москаленко, рядовые Давыдов и Ярмалюк, за мной!

Вот и эта группа выехала из ворот заставы.

Когда сержант Александрович со своим Боем сел в кабину водовозки Виктора Моисеева, так кстати оказавшейся на заставе, машина с места рванулась вперед. Уже на ходу на подножку прыгнул Нуры Чарыев с ружьем.

Виктор Моисеев — солдат третьего года службы — знал, что в таких случаях успех дела решают минуты и даже секунды и гнал машину, не разбирая дороги. Оставляя за собой длинный хвост бежевой пыли, машина проскакивала с ходу выбоины на дороге. Поворот, еще поворот.

— Здесь! Здесь! — Нуры машет рукой.

Машина, скрипнув тормозами, остановилась. Облако густой пыли накрыло ее.

Пограничники и Нуры выскочили и устремились к КСП. След! Он был хорошо виден на взрыхленной земле. Бой нетерпеливо повизгивал и прижимался к ноге хозяина. Александрович расправил поводок.

— Бой, след!

Собака покрутилась на месте и потянула поводок.

Быстро миновали КСП. Не отрывая морды от следа, Бой бежал в направлении лощины. Следом за сержантом устремились Моисеев и Чарыев.

На сопки вот-вот опустятся осенние сумерки. «Только бы успеть засветло настигнуть остальных. Ночью будет гораздо труднее», — думал Александрович.

— Хорошо, Бой! Хорошо!.. — подбадривал он собаку.

След извивался по лощине, перевалил через сопку и... сержант даже приостановился: внизу, у подножия сопки, паслись два верблюда. Невдалеке от них сидели двое неизвестных. «Они!» — Александрович скатился с крутой сопки и бросился к людям.

Группа, которую возглавлял сержант Ветиорец, прискакала через сопки к границе и резко повернула в тыл. Таков был приказ. Надо было тщательно осмотреть сопки, и Леонид решил выслать ефрейтора Москаленко и рядового Ярмалюка на гребень сопки, а самому с Давыдовым двигаться по гребню другой. Поднялись на сопку, проехали некоторое расстояние. От галопа и частых подъемов кони притомились, но двигались бодро. Тревожное состояние всадников, видимо, передалось и им.

Вдруг вечерние сумерки вспорола ракета.

— Вперед! — скомандовал Ветиорец, и всадники, пришпорив коней, поскакали за сержантом. А с гребня сопки навстречу им спускался сержант Александрович с собакой, сзади за ним — Моисеев и Чарыев.

Неизвестные повскакали с мест и попытались, было, пробиться в другую сторону, но, оглянувшись, увидели группу всадников, остановились и безропотно подняли руки.

Обыск задержанных производил сержант Александрович; на землю один за другим упали большие ножи в чехлах.

Седла, снятые с верблюдов, лежали рядом с навьюченными на них мешками. Сержант Ветиорец подошел к ним и потрогал рукой: там было что-то мягкое, напоминавшее муку.

— Терьяк! — осведомленно сказал Чарыев. — Запрещенный товар.

Контрабандисты хмуро, исподлобья смотрели на пограничников и чабана. И было в их взгляде такое, что думалось: им не груз жалко — возможно, срывалось что-то более серьезное.

Близнецы

Машина въехала во двор заставы и остановилась у аллейки, ведущей к парадному крыльцу. Прямо через борты спрыгнули на землю молодые солдаты.

Прибывших встречали начальник заставы и старшина. Немного в стороне стоял строй пограничников.

Поправляя за спинами вещевые мешки с немудреными солдатскими пожитками, молодые воины с любопытством осматривались по сторонам.

Глядя на подступающие вплотную к забору сопки, кто-то сказал:

— Эх-ма-а!.. — И было непонятно, то ли он восхищался природой, то ли не понравились ему эти безлюдные места.

К начальнику заставы шагнул высокий, плотный, широкий в плечах солдат.

— Товарищ майор, рядовой Шихалев прибыл для дальнейшего прохождения службы.

— Здравствуйте, товарищ Шихалев, — офицер пожал ему руку, и тот отошел в сторону.

— Товарищ майор, рядовой Шихалев...

— Как, еще Шихалев? Братья? — Он взглянул в ту сторону, где стоял первый Шихалев.

— ...рядовой Шихалев... — подошел третий солдат.

— Ничего не понимаю! — Офицер внимательно разглядывал всех троих и улыбался. — Значит, братья? Это хорошо!

— Так точно, братья-близнецы, — ответил за всех первый Шихалев.

Еще в школе братьев Шихалевых называли троицей. Говорили: «неразлучная троица» или «это поручается сделать троице», — и всем было понятно, что относится к Михаилу, Геннадию и Валерию Шихалевым.

Вместе их призвали служить в пограничные войска и всех направили служить на одну заставу.

С этих пор и стали твориться на заставе невероятные события. Отдаст сержант кому-нибудь из Шихалевых приказание, а потом гадает: кому? А старшина Якунькин вообще встал в тупик: что делать, если один из них провинится? Как определить, кто?

Предлагали к фамилии Шихалевых добавлять «первый, второй, третий». Например: «Шихалев первый, вас вызывает старшина». Получалось, как у императоров и королей. Поэтому этот вариант был сразу же отвергнут. Затем единодушно решили: называть фамилию и добавлять имя. Да и познакомившись ближе с братьями, все обнаружили, что Шихалевых можно и отличить друг от друга. Если Михаил — старший — высок ростом и широк в плечах, то младший — Валерий — несколько пониже и черты лица нежнее и мягче. Геннадий — того тоже можно было узнать: он представлял что-то среднее между Михаилом и Валерием.

Братья Шихалевы быстро познакомились со всеми пограничниками заставы. Особенно их тянуло к «старичкам», которые в долгие зимние вечера, нещадно дымя сигаретами, рассказывали пограничные «байки».

— Был такой случай, — начинал кто-нибудь из старослужащих. — Наряд ехал на конях. Ночь. Не видно ни зги. Неожиданно кони шарахнулись в сторону. Наряд насторожился. Первое, что пришло в голову, — нарушитель. Вдруг из темноты блеснули глаза. Волки! Дали ракеты. Действительно, увидели двух волков, трусливо удиравших в сопки.

— Или вот еще... — начинал другой. — Шел наряд между сопками. И вдруг из кустарника до пограничников донеслось громовое рычание. Идущий впереди старший наряда остановился, взвел автомат и выстрелил. В кустарнике раздалось еще более грозное рычание, треск. Потом все стихло. Наряд благополучно возвратился на заставу. Но этим дело не кончилось. Каждый раз, как только на участок границы выходил этот старший наряда, барс точно поджидал его. Он неотступно следовал за нарядом, рычал и готов был в любой момент броситься на своего обидчика. Так и перевели этого пограничника на другую заставу.

Историй было выслушано много. И граница от этого стала еще более таинственной и интересной. А вскоре молодые солдаты вместе со старослужащими вышли на охрану границы.