Северо-Запад

Феликс говорил искренне, но увидел, что его слова вызвали на лице Тома подобие ухмылки, что, в свою очередь, заставило Феликса привести более сильные аргументы:

– Слушай, эта девушка полностью изменила мой взгляд на мир. Глобально изменила. Она видит мой потенциал. И в конечном счете ты должен быть самым лучшим собственным «я», каким только можешь. А остальное уже придет само по себе. Я это проходил, Том, понимаешь? Так что я знаю. Личное вечно. Подумай об этом.

Его работа в последнее время все больше становилась ненужным балластом! Слоганы уже впечатались в человеческие души. Умная мысль: Том по секрету поздравил себя с тем, что она его посетила. Он глубокомысленно, сатирически, на самурайский манер кивнул Феликсу.

– Спасибо, Феликс, – сказал он. – Я это запомню. Самым лучшим собственным «я», каким только могу. Личное вечно. Ты типа как похож на того чувака, который все это сочинил.

Он поднял пустой стакан, звякнул им о стакан Феликса, но тот был невосприимчив к иронии и не прикоснулся к своему стакану.

– Казаться еще не значит быть, – тихо проговорил он и отвернулся. – Слушай… – Он вытащил сложенный конверт из заднего кармана. – У меня дел по горло, так что…

Том понял, что переборщил.

– Конечно. Слушай, так на чем мы остановились? Ты должен сделать мне предложение.

– Ты должен назвать мне разумную цену, приятель.

И только теперь Том понял, что он в конечном счете не возражает против привычки Феликса к чрезмерной фамильярности. Напротив, обращение «приятель» на таком позднем этапе их знакомства прозвучало как грустное отступление от достигнутого. И почему я начинаю ценить вещи, когда они остаются в прошлом, подумал Том и попытался указать воображаемым пальцем на туманную цитату из французской книги, которая именно это и провозглашала и весьма предупредительно давала ответ. «Кандид»? Пруст? Почему он плохо учил французский? Он подумал о père[30] Мерсере, с которым разговаривал утром по телефону. «Твоя беда, Том, вот в чем: ты ничего не доводишь до конца. Это всегда было твоей бедой». И Софи, конечно, по сути, твердила ему именно об этом. У некоторых дней было такое гнетущее тематическое единство. Может быть, сейчас разойдутся облака в небесах, появится огромная карикатурная рука, которая укажет на него, зазвучит властный громоподобный голос: ТОМ МЕРСЕР. ФАНТАСТИЧЕСКИЙ ЛУЗЕР. Но ему уже было указано – и тоже этим утром! – что такой подход – всего лишь разновидность ловушки: «Том, дорогой, это нарциссизм чистой воды, считать, что весь мир против тебя». Он слушал голос матери по телефону и дивился тому, как она спокойна, добра и удовлетворена, ставя этот диагноз его личности. Спасибо господу за такую мать! Она не принимала его всерьез, она смеялась, когда он пытался шутить, даже если не понимала шутки, а не понимала она почти всегда. Они были сельские жители, его родители, и в возрасте дедушек-бабушек, потому что для обоих это был второй брак. Они не понимали его жизнь, не присылали ему электронные письма, никогда не слышали об Университете Сассекса, пока он туда не поступил, не знали, что такое «сосед снизу» или «ночной автобус», не понимали смысла «неоплачиваемой преддипломной практики» («Да съезди ты туда и предложи им несколько идей, Том, покажи, чего ты стоишь. По крайней мере, Чарли выслушает. Господи боже, мы с ним семь лет работали вместе!») или таких клубов, где оставляют одежду – и все остальное – при входе. Они, насколько он мог судить, не жили двойной жизнью. Если отец приходил от Тома в бешенство и считал его поведение необъяснимым, то мать была мягче, по крайней мере, допускала вероятность, что он и в самом деле страдает своего рода апатией двадцать первого века, что не позволяет ему воспользоваться счастливыми преимуществами, данными ему при рождении. Но всему есть пределы. Никто не должен делать вид, что Брикстон – место, подходящее для жизни. «Но, Том, если тебе там невмоготу, то дом двадцать на Барсфилд пустует, по меньшей мере до июля. Не понимаю, чем тебя не устраивает Мэйфер. И тебе нужно где-то парковать машину, не опасаясь, что ее сожгут дотла во время каких-нибудь беспорядков». – «Это было двадцать лет назад!» – «Том, я отсылаю тебя к эзоповой притче: леопард, пятна». – «Это не притча!» – «Откровенно говоря, не понимаю, почему ты вообще туда не переехал». Потому что иногда человеку хочется иметь иллюзию, что он сам управляет своей жизнью исходя из собственных ресурсов. Этого он ей не сказал. Он заметил: «Мама, твоя мудрость превыше всякого ума»[31]. На что она ответила: «Не остроумничай. И не устраивай из жизни черт знает что!» Но он устраивал черт знает что. С этой девицей. Все это было одно ужасное черт знает что.

– Разумную цену, – повторил Том и прикоснулся к виску, словно посторонние мысли нарушили нейронные связи и, постучав себя по голове, он надеялся их восстановить.

– Потому что ты говоришь о неприемлемых деньгах, – сказал Феликс и начал убирать табак, бумагу и телефон.

Тому казалось, что делает он это так, чтобы передать ему свое полное разочарование – не только из-за несостоявшейся сделки, но и в самом Томе.

– Но ты ведь не можешь серьезно просить, чтобы я отдал ее тебе меньше чем за шесть сотен!

Посредине предложения Том услышал странную, неуместную мольбу в собственном голосе.

– Четыре сотни будет ближе к истине, братишка. Мои ребята ее отбуксируют. Щедрая цена! За металлолом больше не дадут. Тебе столько, наверно, пришлось бы платить за буксировку на свалку.

Безаппеляционность, с какой это было сказано, вызвала на лице Тома улыбку.

– Ты серьезно? Брось. Давай серьезно.

Феликс сохранял непроницаемый вид. Том, продолжая улыбаться, подпер ладонью подбородок и «задумался», как в карикатуре на кого-то «задумавшегося».

– Пять сотен? И разойдемся. Я просто не могу ниже опустить. Это тебе все-таки не что-нибудь, а МГ!

– Четыре с полтиной. Выше этого – ни цента.

Телефон снова зазвонил. Том напустил на себя нерешительность: он напоминал Феликсу актеров, которые без толку топчутся за сценой после утреннего представления в ожидании вечернего. Не совсем чтобы еще в образе, но и не освободившись от него полностью.

– Губительница на первой линии. Нелегко с тобой, Феликс. Я смотрю, мимо Феликса и муха не пролетит.

Феликс извлек из кармана смятые банкноты, принялся пересчитывать и укладывать их в аккуратную стопку.

Значит, мастерская дала тебе напрокат МГ.

Нет, старина, я ее купил.

Купил. Вероятно, дела у тебя идут неплохо.

Ну не так чтобы очень. Копил. Сам все переберу, чтобы сделать Грейс подарок чтобы сделать себе подарок.

Но ты знаешь, зачем это купил, да? Знаешь? Ты сам не знаешь, так? Хочешь знать? Я поделюсь с тобой мудростью, чувак, приготовься. Ты думаешь, что знаешь зачем, но ты не знаешь…

Феликс слышал это так же четко, как и любой настоящий разговор с отцом: он, казалось, существовал в том же плане реальности. Может быть, это просто напоминало поезд, который ты разглядел очень рано, далеко-далеко на путях. Попозже ребята должны отбуксировать машину в мастерскую в Колдвелле, на площадку для местных жителей. Для этого им придется попросить у его отца парковочный талон. Немного спустя отец позвонит. От этой перспективы меркла радость, которая должна сопровождать покупку. Чем дальше Феликс оказывался на Риджент-стрит, тем хуже становилось.

Феликс, слушай: невозможно купить женщину. Невозможно купить ее любовь. Так она от тебя просто уйдет. Любовь от тебя, так или иначе, уйдет, так что ты вполне можешь не заморачиваться с машинами и бриллиантами. Серьезно.

Феликс прошел мимо открытки-валентинки, изображающей ангелочка со стрелой в руке. Кто будет рад ему? Большой палец метался по экрану, прокручивая контакты, вверх-вниз по разным номерам сестер и братьев, но соединение с любым из них грозило головной болью, что останавливало. В конечном счете он вернул телефон в карман. Тиа держит свою ребятню под каблуком, и ее одиночество и скука легко переходят в зависть, даже когда речь идет о вещах, совершенно ей безразличных, например о машинах. Руби будет интересовать только, какая ей польза будет от машины – когда она сможет ее брать, куда сможет на ней ездить. Она жила в свободной комнате у своей сестры-близняшки, не имела ничего и никого и глубоко себя жалела. Она всегда ждала благотворительности и в то же время хотела иметь все самое-самое. Почему ты купил эту развалину? Близнецы испытывали ужас перед вещами, побывавшими в чьем-то пользовании. Как и Грейс. Он не скажет ей и слова о машине, пока та не будет выглядеть так, будто только что сошла с конвейера. Разве что Девон, может, заинтересуется. Но ему не позвонить – нужно ждать, когда позвонит сам.

В кармане Феликса цифровой оркестр заиграл классическую музыку его детства – из рекламного ролика бальзама после бритья. Он ответил веселым голосом, но ее ответ прозвучал напряженно, и приветствия она опустила. «Ты увиделся с Рики?» – «Не-а, извини, забыл. Сейчас позвоню ему». – «Как ты ему позвонишь? У меня нет его номера – у тебя есть?» – «Я по пути домой зайду». – «Ой, что-то с трудом верится». – «Зайду-зайду, не волнуйся». – «Ты где?» – «У отца». – «Ты ему показал? Что он говорит? Скажи ему, я могу еще заказать по Интернету. Вообще лучше дай-ка я с ним поговорю». – «Щас. Эй, старина. Он как раз смотрит. Погрузился. Рассказал кучу историй – ты же его знаешь. Отправился в путешествие по закоулкам памяти. Слушай, мне пора». – «Слушай, дай трубку Ллойду…» На улице мимо Феликса проехала «Скорая» с включенной сиреной. «Я на балконе, а он в туалете. Слушай, я тебе перезвоню, попозже. Мне нужно идти». – «Тебе нужно идти! А мне нужно работать». – «Верно!» Разговор сошел на детский лепет, а потом на несколько секунд стал недвусмысленным. Грейс гордилась своей «порочностью», хотя в постели была пассивной, чуть ли не стеснительной, и за те месяцы, что они занимались сексом, Феликсу так и не удалось совместить девушку, с которой он разговаривал по телефону, с той, которую он обнимал в постели. «Я тебя люблю, мальчик мой», – сказала она, и Феликс ответил со всей страстью, пытаясь вернуться к тому мгновению, когда он еще не ответил на ее звонок. Странно, но она сейчас находилась всего в нескольких улицах от него. На заднем плане ее менеджер сказал что-то о заказе билетов на двенадцать человек на второе, и она отключилась, не попрощавшись. Словно призрак сел на твое плечо, а потом исчез. Этот мираж казался более реальным в те времена, когда телефон представлял собой аппарат, соединенный с розеткой в стене, и ты усердно крутил диск пальцем. Иногда ты начинал нервничать и совершал ошибки, потому что призраком на другом конце была некая девушка, которая тебе нравилась и которая почти не догадывалась о твоем существовании. Он помнил, иногда происходило случайное подсоединение к другой линии, и тогда разговаривали четыре призрака. А теперь Феликс-младший и его племянницы говорили, видя изображение друг друга. Если долго ждать, то фильмы станут явью… а все ведут себя так, будто ничего и не случилось. И все же он был рад, что дожил до будущего. Можно на какое-то время прикоснуться к нему. Феликс, любитель комиксов, научной фантастики, никогда не думал, что будущее его устроит. Голливудские шаблоны не оказывали никакого влияния на Феликса, представлявшего себе будущее. У него в голове умещались, по меньшей мере, пять ненаписанных книг комиксов. Десяток фильмов. Да ему больше и в кино не нужно было ходить, он мог просто идти по улице, как сейчас, и весь этот чертов спектакль разыгрывался у него в голове. Сценарий Феликса Купера. Режиссер-постановщик Феликс Купер. В главной роли Феликс Купер.

Анфлекс, дорогой, как ты собираешься вернуться домой?

Телепортация элементарными частицами. Буду с тобой через секунду, дорогая Грейсиан. Через наносекунду.

Всякая такая дребедень. Все это крутилось у него в голове. Иногда он приходил и рассказывал фильм Грейс, и ее это захватывало целиком, но не только потому, что она его любила: факт оставался фактом – кино в голове Феликса были лучше тех, за просмотр которых люди платили деньги. Теперь Феликс столкнулся с реальным, живым парнем, который выходил из игротеки со стеклянными стенами: он шел спиной вперед через двойные двери, маша́ на прощание друзьям, сражавшимся с джойстиками. Феликс легонько прикоснулся к локтю парня, и тот с такой же осторожностью протянул руку и прикоснулся к Феликсу в том месте, где его поясница переходила в задницу. Оба улыбнулись и извинились, назвали друг друга «капитан», после чего быстро разошлись: незнакомый парень пошел назад к Эросу[32], а Феликс – вперед в Сохо.

На ее улице он сунул руку в карман, достал телефон и набрал: На тв ул. Свободна? Ответ не заставил себя ждать: Дверь не заперта. Он не был на этой улице три месяца. Его телефон снова завибрировал: 5 мин пжлс. Почему бы тебе не купить сигареты? Дополнение его разозлило: оно ставило его в глупое положение. Он зашел в душный магазин на углу и провел десять жарких минут в очереди, пытаясь отточить короткую речь, которую, как ему казалось, он решил произнести, но теперь понял, что ничего толком не решил. Зачем ему понадобилось вообще приходить и что-то говорить? Она для него больше ничего не значила. Это было настолько очевидно – она уже должна была понять. Известия о ее неадекватности уже должны были дойти до Сохо без всяких усилий с его стороны. Ей достаточно было просто выйти из дома, потянуть носом воздух – и все стало бы ясно. «Мне это ни к чему», – сказала женщина за прилавком. Она вернула ему пятьдесят центов. Кто-то за его спиной тяжело вздохнул; он быстро отошел в сторону, пристыженный, как любой лондонец, поставивший в неловкое положение другого лондонца, пусть всего лишь на секунду. Пачка сигарет лежала у него в кармане. В руке он держал сдачу. Он ничего не помнил о том, как происходил этот обмен, и потел как идиот.

Выйдя на улицу, он попытался успокоиться и настроиться на бьющую ключом жизнь. Возбудителем служило солнце, выводящее день к вечеру. Молодежь поснимала с себя футболки, словно они уже пришли в ночной клуб. На белых парнях были шлепки и шорты до колена, они пили импортное пиво из банок. Небольшая группа, на автопилоте после прошедшей ночи, тихонько танцевала у дверей ночного клуба «Г-Е-Й». Феликс тихонько усмехнулся и прислонился к фонарному столбу, чтобы свернуть сигарету. У него возникло ощущение, что кто-то за ним наблюдает и фиксирует все, что он делает («Феликс был надежный чувак с сердцем на месте, любил наблюдать за миром вокруг»), но когда эта фантазия прошла, он не знал, что делать дальше. Мимо проехала машина с тонированными окнами. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять: то, что он знал, как свое лицо, и этот испуганный ребенок, отражение которого он увидел в стекле, – одно и то же. Он посмотрел в сторону ее двери. Она была открыта; на пороге стояли две девицы и дружески болтали с водителями-сомалийцами в соседней двери. Феликс расправил плечи, придал походке жизнерадостную хромоту. («Иногда ты должен делать то, что должен!») Но никакая улыбка не заставила бы этих девиц обойтись с ним поделикатнее. Шантель начала сверлить его взглядом ярдов с двадцати. Когда он подошел, она уже со своей стороны (поскольку забеспокоилась) отказалась от всяких приветствий; ухватила двумя пальцами материю его тонкой худи, попробовала на ощупь и через секунду отпустила, словно грязь, валявшуюся на полу.

– Летний у тебя видок. Господи Иисусе. Мистер Солнышко.

– Мне ничуть не жарко. Я же тощий – мне нужны защитные слои.

– Давненько не заглядывал, – сказала белая девица с кислым лицом, Черри.

– Занят был.

– На твоем месте я бы не стала заморачиваться с ее величеством наверху: лучше уж здесь, внизу.

– Да-да-да, – сказал Феликс и показал свои золотые зубы, но он никогда не был уверен, что наверху и в самом деле какой-то особый мир. Ее величество наверху клялось и божилось, что особый. Прежде они об этом спорили. Теперь это не имело значения.

– Так я могу пройти?

Обе были крупные девицы, и их дежурная шутка заключалась в том, чтобы ни на дюйм не сдвинуться ради него, и ему приходилось протискиваться между ними. Феликс выставил вперед костлявые плечи.

– Как куриные кости!

– Одни ребра!

Черри ущипнула его за ягодицу; поднявшись на три этажа, он все еще слышал смех. Перила закончились, он повернул. Звучала классическая скрипичная музыка, из ванной доносилось громкое журчание воды, текущей из кранов. На пороге его окутал туман.

– Феликс? Дорогой, это ты? Дверь открыта! Каренин там? Принеси этого негодяя.

Каренин лежал на коврике. Феликс небрежно его сгреб. Громадный котяра обладал какой-то текучестью: невозможно было поднять одновременно его спину, живот и шею, что-то да проваливалось между рук. Он прошептал коту на ухо: «Все в порядке, К?» и вошел. Тот же жирный кот в руках, пожелтевшие старые афиши и фотографии на стенах, коробки, наполненные нотами для несуществующего пианино, сданного в ломбард еще до Феликса. Старая школа. Он знал здесь все. Покрытая слоями пыли неизменность, образ жизни, при котором все оставалось как есть. Она называла эти вещи антиквариатом. То же, что сказать: денег больше нет. Пять лет! Он уронил кота на жесткое кресло, и сиденье просело, принимая животное. Как он вообще сюда попал? Даже не подозревая, что это место будет возвращать мир в его естественное, здоровое состояние.

– Анни? Ты выйдешь?

– Я в ванне. Божественно. Входи!

– Не, не спеши. Я подожду.

– Что?

– ПОДОЖДУ.

– Не смеши меня. Принеси пепельницу.

Феликс огляделся. На вешалке, зацепленной за оконную раму, висела одежда, отделенная от тела и залитая светом. Пурпурные джинсы, замысловатая жилетка с английскими булавками спереди, какая-то шапочка в клетку, а внизу на полу стояла пара кожаных туфель с каблуками в четыре или пять дюймов – все это не видел никто, кроме мальчика из винного магазина, который приносил ей «продукты».

– Нигде не вижу пепельницы.

На стопке разномастных конвертов и газет лежали маленькие горки окурков и пепла. Двигаться было затруднительно из-за предпринятой попытки реорганизации. На полу стояли башни бумаг. Ситуация была хуже, чем в квартире отца, но он видел, что дух оставался прежний: большая жизнь, втиснутая в маленькое пространство. Он никогда не посещал их в непосредственной последовательности, как сегодня – сначала одну квартиру, потом другую. Ощущение удушья и нетерпения, жажда свободы и там, и здесь были одинаковыми.

– Господи боже, там, где Павловы. «Русская птица с вытянутым лицом»[33]. Под ней.

Ему больше никогда не придется делать вид, будто его интересуют вещи, к которым он не испытывает ни малейшего интереса. Балетные танцоры, романы, долгая и мучительная история ее семьи. Он подошел к стеклянному кофейному столику у стены, где восемь фотографий Павловой восьмиугольником висели на стене, перекликаясь с пирамидкой окурков внизу – единственным украшением на приставном столике.

– Если она полная, возьми пластиковый пакет на дверной ручке, – сказала Анни. – Выкини окурки в него.

Он сделал, как она сказала. Вошел в ванную, выкинул окурки из пепельницы в пакет, а пепельницу поставил на край ванны.

– Зачем они тебе тут?

Она провела пальцами по жемчужной оправе винтажных темных очков.

– Эта ванная ужасно яркая, Феликс. Ослепительная. Ты не поможешь? Мои руки.

На ее нижней губе было нечто похожее на крупицу овсянки, оставшуюся после завтрака и замазанную помадой. Феликс сунул ей в рот сигарету, щелкнул зажигалкой. Даже за те несколько месяцев, что он не приходил, морщины под ее глазами, расходившиеся в разные стороны из-под очков, казалось, удлинились и углубились. Пудра, которой она обсыпала себя, всюду собралась комками, еще больше ухудшая впечатление. Он отошел и уселся на унитаз. Такое расстояние было правильным. Внешне она почти никак не изменилась: взбитые каштановые волосы, несколько влажных прядей, ниспадающих на покрытое косметикой лицо. Узкие плечи торчали над пеной; он знал каждую ее голубую вену и коричневое родимое пятно. Она ухмылялась той ухмылкой, с которой все и началось: в тот день, когда он увидел, как она принесла поднос с чаем на крышу съемочной группе. Волосы были уложены под косынкой, как у женщин на войне. Тонкие губы растянуты, вокруг них на дюйм блестела жевательная резинка.

– Как у тебя дела, Анни?

– Что-что? – Она шутливо приложила ладонь к уху.

– Как у тебя дела?

– Как у меня дела? Это твой вопрос? – Она погрузилась поглубже в пузыри. – Как у меня дела? Как у меня дела? Вообще-то, жутко хреново. – Она стряхнула пепел с сигареты мимо пепельницы, приправив им пену. – Не совсем чтобы из-за твоего исчезновения, так что не льсти себе. Кто-то в Вестминстерском совете решил заняться пересмотром моего требования. Потому что кто-то другой, некий гражданин, решил поставить совет в известность. Мои деньги заморожены, мне приходится сидеть на довольно строгой диете из жареных сардин, и все другие важнейшие потребности пришлось подвергнуть жестокому ограничению… – Она скорчила лицо, изображая несчастного ребенка. – И догадайся кто.

– Баррет, – мрачно сказал Феликс; он переносил ее в любом настроении, кроме такого. Он незаметно осмотрелся и минуту спустя нашел то, что искал: скрученную двадцатку и маленькое зеркальце, торчащие из-за лапы старомодной ванны.

– Думаю, он пытается меня обанкротить. Чтобы они и дальше могли драть с одной…

– Русской по тысяче в неделю, – пробормотал Феликс, подражая ее интонации.

– Извини, что я такая скучная.

Она поднялась. Если этим она бросала вызов, то он был готов к нему. Он смотрел, как мыльная пена соскальзывает с ее тела. У нее было сложение балерины, со всеми необходимыми изгибами сзади. Но теперь он видел перед собой только бледную копию: груди, похожие на две мышцы, сидели высоко над основанием из натянутых шкивов и рычагов, и все это предназначалось для жизни, которая так и не состоялась.

– Мог бы передать девушке полотенце.

На двери висела грязная тряпка. Он попытался дотянуться до тряпки и целомудренно набросить на плечи Анни, но та прижалась к его телу, напитала его влагой.

– Бр-р-р. Очень мило.

– Перестань на хер!

Она зашептала в его ухо:

– Хорошая новость в том, что если они объявят, что у меня все в порядке, то у меня и будет все в порядке. У нас обоих может быть все в порядке.

Феликс отошел назад, опустился на четвереньки, засунул руку под ванну.

– По их версии, со мной уже все в порядке. Я каждый вечер на небесах танцую в «Раю»[34] с гомиками, сама того не зная. Живу во сне. Может, для меня это начало абсолютно новой жизни! Бога ради, что ты там делаешь? Феликс, ну не будь ты таким занудой, брось…

Феликс появился из-под ванны, держа зеркальце с серебряной ручкой, прямо из сказки, с четырьмя толстыми линиями порошка, перечеркнутыми соломинкой, как на гербе. Анни потянулась к нему, вывернув вверх ладони. Вены, казалось, стали больше, синее.

– Даже время ланча еще не пришло.

– Напротив, это и есть ланч. Тебя не затруднит вернуть это туда, где было?

Они стояли по обе стороны унитаза: очевидная ситуация, наводящая на мысль. Неплохой будет способ сказать то, что он собирался.

– Положи. Это. Назад. Пожалуйста.

Анни улыбнулась, открыв все свои зубы второразрядной актрисы. Кто-то постучал в дверь. Феликс уловил капризную дрожь ее века, борьбу между легкостью притворства и тяжестью реальности. О тяжести реальности он знал все. Он положил найденное обратно.

– Иду!

Она сняла шелковый японский халат с крючка на двери, надела его, запахнула на себе так, чтобы скрыть гигантскую дыру. На спине летела стая ласточек, они пикировали от шеи к полу. Анни выбежала, оставив Феликса в ванной. Он по привычке открыл шкафчик со стеклянной дверцей над раковиной. Отодвинул в сторону первый ряд – крем «Пондз», «Элизабет Арден», пустой исторический пузырек «Шанель № 5», – чтобы добраться до ряда лекарств сзади. Взял пузырек шмоксикроксицилольгинодриндина – с красной крышечкой, если добавить его в алкоголь, то начинался в ушах этакий глухой звон, как от сдобренной кетамином экстази. Хорошо действовало с водкой. Он подержал пузырек в руке, потом вернул на место. Из другой комнаты он услышал ее неожиданно нахрапистый голос:

– Нет-нет… Я этого абсолютно не понимаю…

Заскучавший Феликс вошел в комнату и устроился в неудобном деревянном кресле с высокой спинкой, украшавшем когда-то переднюю Уэнтвортского замка.

– Я почти не пользуюсь лестницей. Может быть, это и «общая площадь», но я ею не пользуюсь. Единственные, кто там изредка ходит, – это доставщик продуктов или друг. Очень редко. Я не спускаюсь, я не могу. Вам определенно нужно поговорить с дамами снизу, к которым, как мы оба знаем – я полагаю, вы человек с немалым жизненным опытом, – все время туда-сюда шастают люди. Туда-сюда, туда-сюда. Как на гребаной Пикадилли-серкус.

Она шагнула вперед, чтобы пальцами продемонстрировать этот народный сервитут, и Феликс мельком увидел в дверях человека: накачанного высокого блондина в костюме цвета морской волны. В руке он держал архивную папку с надписью «Гугл».