Город имени меня

Да, Юра — не озабоченный прыщавый сосед по подъезду и не веселый дебил из параллельной группы, и центром вселенной такого парня мне никогда не стать. Однако никто не может запретить любоваться им на расстоянии и тайком мечтать, ведь так?

Закрываю глаза и засовываю голову под потоки воды. От него классно пахло... Он видит людей насквозь, нужно обязательно раскрыть секрет его магнетического рентгеновского взгляда...

Сегодня я взобралась на новую ступень развития и ощутила потребность в любви. Пусть не взаимной, придуманной, не существующей на самом деле, но это всяко лучше, чем пускать слюни на киношного Томми Шелби или героев аниме.

Красавчик Юра не замечает во мне девчонку, но я с удивлением и легким шоком обнаруживаю ее в себе самой. И это... будоражит.

Насухо вытираюсь, просовываю руки в рукава просторной футболки, и она, плавно опускаясь вниз по талии и бедрам, обволакивает меня уютным теплом. На ней изображен уже знакомый саморез, и по коже пробегают приятные мурашки.

А что если Юра чувствует то же самое, когда надевает свою...

«Кира, ты совсем того?.. — проносится в закружившейся голове. — Ты ни черта не знаешь о нем! Ради всего святого, не усложняй!..»

В квартире этой отмороженной все пропитано развратом, даже я подпала под его тлетворное влияние.

Изгоняю из мыслей непотребства. Тщательно отстирываю штаны и видавший виды олимпос, развешиваю их на сушилке и выбираюсь наружу.

Света сидит за барной стойкой и втыкает в телефон, по огромному сумрачному флэту за ее спиной мечутся сквозняки, на исписанных стенах змеями извиваются очертания ветвей. Она выглядит жутко — макияж, и без того размазанный, к ночи пришел в абсолютную негодность, тени, пролегшие под глазами, окончательно сделали бледное лицо ведьминским.

— Чаю? — предлагает она замогильным голосом, и я киваю:

— Давай.

Послушно карабкаюсь на высокий стул, выхватываю из держателя салфетку и до глянца натираю поверхность стойки. Ненавижу, когда не прибрано. Неуютно, когда кавардак.

Холодная рука Светы настойчиво разжимает мои пальцы и отбирает орудие труда.

— Успокойся. С ромашкой? Улун? Пуэр? Грин?

— Почему ты мне помогаешь? — с тоской проследив за незавидной судьбой салфетки, приземлившейся на дно мусорной корзины, перебиваю я.

— Ангел попросил. Ты напомнила ему его самого несколько лет назад... — не дожидаясь моего решения, она бросает в чашку комок слипшегося пуэра и заливает кипятком из электрочайника.

Не удивлюсь, если эта помешанная разговаривает с настоящими ангелами, но на всякий случай уточняю:

— Какой еще ангел? Юра?

— Ангел — это Ярик, запомни, малыш. Он, как и ты, многое пережил. Кстати, соболезную твоей утрате. Хочешь, погадаю на судьбу?

Я не хочу, но она откуда-то мгновенно достает колоду, оттопырив мизинец с длинным ногтем, причудливо тасует карты и одну за одной раскладывает на стойке.

— Вижу потерю. Удар. Препятствия...

Не верю гаданиям, в моей жизни что ни день — удары и препятствия, но Света встревоженно бросает карты, хватается за висящую на шее цепь, вытягивает из декольте массивный католический крест и, что-то нашептывая, водит перед моей физиономией.

Видимо, чистит распятием карму. Хз, как одно соотносится с другим...

Уныло глотаю чай:

— Надеюсь, это поможет...

Света ободряюще скалится и вдруг резко меняет тему:

— Тебе идет футболка! Ты душка. Удивлена, что Юрочка не разглядел: вообще-то он любит красивых людей... — она подпирает ладонью подбородок и подается вперед, и я вдруг понимаю, что настало время офигительных историй. Ночь, дождь за окнами и горячий чай подталкивают к неприкрытой лести и откровениям о парнях.

Любопытство порождает дурной азарт, и я непроизвольно подбираюсь — внезапно представился шикарный шанс хоть что-то узнать, и его нельзя профукать.

— Не обижайся на Юрочку, он хор-р-роший, — воркует Света. — Просто не может бескровно и вовремя отпускать обстоятельства и людей... Трудно начинать с нуля, когда был на десятке. Но он не ломается. Живет интересами группы. Ничего не приобрел для себя, зато в свои двадцать три для людей сделал столько, что иным не под силу за целую жизнь... Сейчас трудно — в силу разных причин площадки отменяют выступления. За день до презентации сингла нас кинули, но он нашел выход. Все состоится завтра и послезавтра, прямо здесь. Приходи.

— Не думаю, что твой парень обрадуется, — сконфуженно бубню, уткнувшись носом в чашку. Лучше бы я услышала, что Юра — высокомерный самовлюбленный мудак. Может, тогда бы в груди не жгло, и не дрожали руки...

— Не ершись. Он не мой парень, и никогда им не был.

Я едва не давлюсь вонючим пуэром. От внезапной эйфории в глазах взрываются звездочки салюта, а стыд обжигает щеки.

"Если все настолько очевидно, Кира, у меня для тебя плохие новости..."

— Но ты спала с ним, ведь так? — выдает мой вышедший из-под контроля язык.

— Я тут со всеми спала! — как само собой разумеющееся признает Света, и я икаю. — Ну, кроме ангела. И Эли. Нужны подробности именно о Юре?.. Оке-е-ей... Три года назад у него был тяжелый период. Он не любил меня, скорее наслаждался обладанием, а я... я нуждалась в тепле. Как он в деле? Очень хорош. Парни, имеющие большой опыт, не суетятся, уверены в себе и знают, чего хочет девушка...

От ее слов коробит. Ненавижу эту суку!

Отгоняю красочные картинки, услужливо нарисованные буйным воображением, залпом допиваю чай и грохаю фарфоровым донцем о пластик.

Опытный, значит...

На душе гадко — аж подташнивает, но, одновременно, горько и смешно.

— Дорогая, секс — это не грязно. Взрослые мальчики и девочки вправе сами решать, с кем им спать... — растягивая слова, увещевает Света с таким упоротым видом, что мне тут же хочется умыться и прополоскать с мылом рот, но то, что она произносит затем, окончательно лишает дара речи: — Когда я училась в девятом классе, меня похитил маньяк. Три дня удерживал в гараже, требуя у родителей выкуп... Вот что было грязно... Действительно грязно.

Не догоняю, серьезна она или шутит, соболезновать или смеяться.

— Ты прикалываешься? — выдыхаю с надеждой, но она барабанит ногтями по забытым картам и задумчиво смотрит в пустоту:

— Он до сих пор пишет письма из зоны, пробивает адреса... И только Ангел научил меня, как этому противостоять. Оставить урода со всем его дерьмом в прошлом, не искать в посторонних людях утешения и подтверждения своей нормальности. Это путь в ад...

За слоем грима и отстраненного пофигизма проступает усталость, но Света переводит взгляд на кукол, распластавшихся у рюкзака, и оживляется:

— О, Элина и Юра...

— Мальвина и ее Пьеро — поправляю я. — Если их чем-нибудь наполнить, они даже смогут стоять рядом...

— Нет, не смогут, чем ни наполняй... — вишневые губы трогает грустная усмешка. — Подари. Я рассажу их по разным полочкам. Два часа ночи. Пойдем-ка спать.

* * *

Дождь шуршит по стеклам, за сводчатым окном стоят зловещие черные деревья и затесавшийся в их ряд одинокий фонарь. Синий призрачный свет заливает комнату, осторожно ощупывает корешки книг, подсвечники с оплавленными свечами, рамы картин, лица фарфоровых кукол и моих вязаных фигурок.

Странная девушка Света — мутная, пугающая, окутанная ореолом тайны — разметав по подушке светлые волосы, мирно спит и видит сны. Вероятно, история про маньяка — чистая правда, по крайней мере, очень похоже на то...

И я не вижу в ней конкурентку, более сильную соперницу в борьбе за сердце Юры — богатую, красивую, развратную но абсолютно пустую, какой она кажется непосвященным.

Ее усталый беспомощный взгляд не дает покоя, и угол леопардового пледа, зажатый в моей ладони, все сильнее мокнет от слез.

Земля кружится с огромной скоростью, душа пульсирует, исторгая из себя ошметки боли. Я беспокоюсь о ней. Беспокоюсь о бедном папе. И само существование великолепного Юры царапает по живому...

«Уймись, это всего лишь значит, что у него есть прошлое, и в нем наверняка отметилась сотня похожих Свет. Разве шикарный парень на столько лет старше тебя может его не иметь?..»

Гормоны присмирели, фантазии больше не играют и не сбивают с толку. На законное место робко и осторожно возвращается похмельный разум.

Если откровенно, я увязалась за ребятами только из-за Юры, но больше сюда не приду.

Участь жалкой сталкерши не прельщает. Света права: искать в посторонних людях утешение — это путь в ад.

Потому что Юра действительно слишком взрослый: увлеченный, крутой, опытный.

И недосягаемый, как холодная лампочка, освещающая мир с высоты фонарного столба.

* * *

6

Просыпаюсь в семь ноль-ноль — биологические часы работают без сбоев.

Из огромного незашторенного окна льется нестерпимо яркий свет и раскаленной плазмой стекает по золотистым обоям. Спешить некуда — до второй пары еще столько времени, что можно успеть состариться и умереть в окружении правнуков, но стойкое желание по-английски свалить из этого зазеркалья заставляет поскорее вылезти из-под теплого пледа.

Аккуратно сворачиваю постельные принадлежности, кладу на уголок матраса и, чтобы не потревожить сон Светы, тихонько крадусь в ванную.

Я ни за что бы не ушла, если бы Юра проявил дружелюбие. Если бы он был хоть немножко неидеальным. И если бы нас не разделяли шесть гребаных лет и пропасть в сознании...

С сожалением сбрасываю теплую уютную футболку, но еще долго держу в руках. Как нечто, связывающее меня с этим загадочным парнем. Как последнее вещественное доказательство его существования.

Я твердо решила не возвращаться — чтобы не усугублять странную зависимость и не давать волю мечтам.

Натягиваю просохший шмот, сворачиваю футболку, оставляю на краешке ванны и поспешно выхожу, но тут же налетаю на Свету. В лучах утреннего солнца она совсем не похожа на вампа или развратную диву — обычная девчонка: бледная, взлохмаченная, в мятом пеньюаре и, пожалуй, выглядит гораздо младше своего возраста.

— Привет, котенок. Хочешь? — В ее тонких пальцах подрагивает окутанная паром чашка с кофе, но я отказываюсь — вру, что через час надо быть в шараге.

Вешаю на плечо рюкзак, сердечно благодарю хозяйку за вписку и в последний раз оглядываю залитый желтым светом флэт. Теперь он напоминает комнату фэнтезийного замка с древними посланиями на стенах. Инструменты на сцене загадочно поблескивают в ожидании вечера и момента, когда вновь оживут в умелых руках ребят, в углах паутинами вьются провода.

И все же это был интересный волнующий опыт. Даже жаль, что я больше сюда не вернусь...

— Дер-ржи, котенок... — порывшись в висящей на крючке сумочке, хрипит Света и протягивает мне мятый косарь. Ее конек — заставать непосвященных врасплох и наблюдать за реакцией, и я подвисаю.

Мне позарез нужны деньги, хотя папа внушал, что их лучше не брать у малознакомых людей.

«...Кира, они ко многому обяжут и не принесут ничего, кроме бед...» — звучит в ушах похмельное напутствие, но я, словно завороженная, забираю бумажку, комкаю и прячу в карман. Потому что именно по его вине рискую подохнуть от голода.

— Спасибо...

— Благодари не меня... — Удовлетворенная улыбка застывает на бледном лице. — И... Оставь свой номер-рок... Ярик меня на ремни порежет, если отпущу тебя просто так.

На моей короткой памяти никто, кроме этой измученной девчонки и парня, одолеваемого нервным тиком, не стремился продолжить знакомство со мной, узнать, как в действительности обстоят мои скорбные дела или поддержать. Никто... Чтобы не расклеиться от нахлынувшей благодарности, я прячу руки за растянутыми рукавами и огрызаюсь:

— Может, я что-то неправильно понимаю, но... Что-за нездоровое стремление помогать страждущим? Он псих?

Света шарахается от меня, словно от прокаженной, и, с шумом втягивая воздух, возмущенно шипит:

— Ты неправильно понимаешь абсолютно все. Никому из нас и близко неведомо, какую адскую боль он пережил... Ярик увидел тебя. А людям обычно хватает пары минут общения с ним, чтобы увидеть его и не обвинять ни в чем подобном!

Припоминаю искренние улыбки и деликатные расспросы парня, и давлюсь от невыносимого стыда. Загоняю паранойю подальше в сознание и смиренно диктую комбинацию цифр. Света вбивает их в свой телефон, в кармане тут же оживает и разражается жужжанием мой.

— Вот и славненько. Сохрани. Мало ли...

Кисло улыбаюсь, киваю и вываливаюсь за огромную дверь.

— Подожди... — она ловит меня за рукав. — Приходи сегодня на концерт.

— У меня билета нет... — бурчу под нос и смотрю искоса, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

— Моим гостям билета не требуется! — по-кошачьи щурится Света и подмигивает.

Сбегаю по широкой, сияющей бликами лестнице, выхожу во двор и подставляю лицо весеннему ветру. Сегодня тепло, ночной дождь оказался живительным для растений — газоны покрылись изумрудным ковром, в воздухе витают ароматы цветения. А в груди трепещут легкими крыльями бабочки.

Ненавижу это дурацкое состояние выведенных из строя сенсоров... Нахлобучиваю на башку шапочку и ускоряю шаг.

Нужно узнать, что там случилось с Яриком — почему он такой, и что рассмотрел на дне моей черной душонки. И почему... Юра... не может этого разглядеть.

Обида шаркает по сердцу, но холодный мрачный красавец все равно стоит перед глазами, а его простое короткое имя теперь кажется самым прекрасным на свете.

Я трясу головой.

Ныряю в подкативший автобус, сажусь на переднее сиденье и, уложив на колени рюкзак, в поисках ответов лезу в свой старый смартфон.

«Саморезы» — вбиваю в строку Гугла, и тот выдает кучу картинок и статей: «Выступление на фестивале «Небо над крышами», «Сбитый летчик». Презентация второго альбома», «Тур по городам Урала и Сибири», «Конфликт с лейблом», «Расторжение контракта и выплата неустойки», «Сингл получился именно таким, каким должен был быть»...

Растерянно перехожу по ссылкам. На каждом фото — со сцены ли, из студии — я вижу небожителей: ярких, красивых, свободных. Веселую троицу ребят с Яриком в авангарде. На некоторых кадрах рядом с ним улыбается Элина, и ее бездонные глаза лучатся счастьем. Только Юры... нигде нет.

Автобус тормозит, из динамиков раздается название нужной остановки. Прихожу в себя, хватаю рюкзак и с пробуксовкой выскакиваю из загазованного салона.

Рабочий район утопает в благостном покое почти майского утра, мрачные стены шараги с коричневыми оконными рамами окутаны зеленой дымкой тополей и берез. Прошедшие сутки отлетают на задворки памяти, рассеиваются, как несбывшийся сон: вот она — настоящая жизнь. Моя, собственная, персональная реальность — безрадостная, запущенная, грязная. Черные клумбы, обложенные обломками кирпичей, прошлогодняя листва поверх проклюнувшейся травы и ощетинившийся кольями ржавый забор.

Еще слишком рано, заходить внутрь и мозолить глаза вахтерше — весьма вредной и въедливой бабке — никакого желания нет. Зато на погнутом ограждении в гордом одиночестве восседает Геля и, смачно затягиваясь сигаретой, ожидает своих приспешниц. Скрипнув зубами, иду к ней: есть дело.

— О, Шелби, Шелби! — оживляется она и кудахчет как курица.

Для девиц из группы я являюсь кем-то вроде дикой зверюшки — опасной и непредсказуемой, но загнанной в клетку железной дисциплины. В зверюшку можно тыкать палочкой и наблюдать за реакцией, главное — вовремя отдернуть руку и избежать укуса острых клыков.