Город имени меня

Темное длинное помещение — флэт — занимает весь второй этаж и не имеет межкомнатных перегородок. Желто-серые стены от пола до потолка исписаны граффити, в нишах за несущими колоннами притаились огромные сводчатые окна. На небольшом возвышении впереди я впервые в жизни воочию наблюдаю колонки, ударную установку, микрофоны и гитары, и на миг захватывает дух.

Точно музыканты. Этот вывод напросился гораздо раньше, еще в кафе, но я его как следует не обдумала.

Шарю взглядом по снующим туда-сюда людям, и тут же становится стыдно. Я ищу придурка.

Вот нафига?..

«Чтобы держаться на расстоянии! — растолковываю себе. — Потому что иначе ты вцепишься ему в каре, разве не так, Кира?..»

Да, именно так.

Вокруг суматоха — парни склонились над ноутбуком и пультом и озадаченно чешут репы, несколько незнакомцев в одинаковых черных толстовках ползают по полу на четвереньках и стоят на стремянках, соединяя провода. Придурок тоже при деле — в самой гуще событий. Остервенело водит мышкой по столу, подкручивает что-то на пульте и с жаром убеждает собравшихся:

— Говорю вам: все будет ништяк! И никак иначе! Раньше тут были самые крутые концерты.

Даже я подпадаю под силу его убеждения и целую секунду твердо верю в успех предстоящего мероприятия. Хотя ни черта не секу в происходящем.

Теперь он без куртки — черная футболка с изображением самореза обнажает обвитые венами и татуировками предплечья, часть каре собрана на затылке в веселый хвостик, ничто не скрывает скулы, подбородок и шею и я... залипаю. Глупо моргаю, улыбаюсь, дышу ртом.

...Ах, как же наш красавчик растерялся, когда понял, что я девчонка!..

Для того, чтобы здраво оценивать риски, нужно подмечать малейшие детали, но сейчас от них сладко екает в груди, а в солнечном сплетении теплеет.

Красавчик отрывается от ноута, раздает указания парням и вдруг... идет на меня — все той же походочкой в замедленной перемотке. Втягиваю голову в плечи, в панике задыхаюсь и отступаю с пути, и он, состряпав до крайности надменную рожу, проходит мимо. А слетевшее с катушек сердце все еще грохочет в ушах.

«Вот мудила!» — я сжимаю кулаки.

Никто и никогда не выбешивал меня настолько сильно.

В каждой, даже самой крутой и веселой компании, по недоразумению обязательно обнаруживается такой вот жлоб и портит все впечатление!

Вспоминая все известные матерные слова, осматриваюсь и бегу к двери с табличкой WC. Закрываюсь на защелку и первым делом замываю испачканные грязью штаны — серая вода стекает по пальцам, на ткани расплываются мокрые пятна, но мне становится легче.

Приглаживаю пятерней взлохмаченные патлы и долго смотрю в заляпанное зеркало.

И все же... Что с ним не так?..

Неужто я настолько стремная?

Напряженно вглядываюсь в огромные, как плошки, глаза, обнаруживаю на носу веснушки, широкий рот беспомощно кривится.

Мне больно. Больно от его поведения, и это проблема.

Черт с ним, пусть лопнет от собственной значимости — утром я уйду, и мы больше никогда не увидимся.

Однако эта перспектива отчего-то страшит почище кураторши, ментов и приюта.

Я даже вдарить ему не могу!..

А запястья, которые он крепко сжимал теплыми пальцами, до сих пор приятно покалывает.

На ресницах проступают едкие злые слезы, но я утираю их рукавом.

Надо было идти на вокзал. Впрочем, еще не поздно...

Шмыгаю носом, отряхиваю колени, проверяю сохранность лезвия — оно на месте. И тут снаружи доносится оглушающий грохот.

Вздрогнув, выползаю из укрытия и, робко притулившись у стенки, осматриваюсь.

Под потолком горят софиты, Дейзи, создавая неимоверный шум, проворно машет палочками и отбивает удары по бочке, остальные ребята держат в руках гитары. Света и Элина сидят за барной стойкой, потягивают из стаканов пиво, доедают мою пиццу и мило общаются. Атмосфера причастности к чему-то великому витает в пространстве, поднимается к потолку и прячется в темных углах, инструменты загадочно поблескивают, ритм барабанов сливается с ритмом сердца.

Любопытство разгоняет по венам адреналин, я передумываю уходить.

Вот он — новый опыт. Первый кирпичик в надстройку.

Красавчик как угорелый взлетает на сцену и сорванным голосом орет:

— Нет, нет. Не с нее, вашу мать!

Здоровяк складывает палочки и покорно кивает. Судя по тому, как беспрекословно ребята слушаются этого придурка, он тут... главный?

— «Куклой» будем завершать. Понятно? В начало поставим вот это... Так, посмотрим, что можно выжать из ситуации. Оул, мочи.

Ярик достает из кармана джинсов медиатор, поворачивается спиной к пустому флэту, прикрывает глаза и вдруг выдает нечто настолько мощное, красивое, неправильное, но честное, что мои кеды под воздействием высвободившейся энергии отрываются от пола.

Я не могу прийти в себя, даже когда повисает тишина, а Ярик, сняв с плеча ремень и бережно прислонив гитару к стене, отходит к пульту.

— Скоро этот адок закончится, Кир! Иди к нам! — Элина машет от стойки и кивает на пиво, но я мотаю головой.

Я не имею и сотой доли таланта этих ребят. Их красоты. Их силы. Так какого же...

Бреду к самому дальнему окну, сбрасываю рюкзак и взбираюсь на подоконник. Прислоняюсь щекой к холодному стеклу и заставляю себя вернуться в свой безрадостный мир. Набираю папе, но он не отвечает даже после двадцати монотонных гудков. Возможно, ведет светские беседы с собутыльниками за кухонным столом, возможно, дрыхнет, пуская в подушку слюни. Я тоже смертельно устала и хочу спать.

Да, мой отец пьет. Пьет сильно. Вынес из дома все мало-мальски ценное, часто бывает бит. Его ругают соседи. Участковый грозит протоколами.

Но он — хороший человек. Когда трезвеет — пытается все исправить. Раскаивается и плачет. И обещает измениться.

С детства упрямо верю: папа заколдован злой ведьмой. Но я его вытащу, даже если ради этого придется свернуть горы...

Здесь, в огромном, населенном чужими мечтами флэте, в компании едва знакомых взрослых ребят, меня оглушает, выворачивает наизнанку, растаскивает на кусочки своя собственная чудовищная боль. В такие минуты я...

Вытягиваю из рюкзака нелепую жилетку и, надкусив зубами шерстяную нить, увлеченно ее распускаю. Сматываю разные цвета в отдельные клубки, складываю на коленях, вздыхаю и осматриваюсь.

Вообще-то тут мрачно: запустение, мусор и пыль. Вот бы забраться на стремянку, избавить мутные плафоны от паутин и вычистить стекла.

Нахожу во внешнем кармане вязальный крючок, накидываю на него нитку и создаю первую петлю.

Сегодня это будет грустная Мальвина, вся в черном, и темноволосый одинокий Пьеро.

* * *

Незнакомые чуваки, собрав пассатижи и отвертки, наконец уходят — аристократ закрывает за ними дверь и, пару секунд помолчав, вдруг дергается и повелевает:

— Так, народ. До особого распоряжения поймали тишину! Все!

Звуки мгновенно смолкают.

Не замечая меня, он встает возле ближайшей колонны, наводит на лицо камеру дорогущего смартфона, глубоко вдыхает и, натянув шикарнейшую из улыбок, беззаботно выдает:

— Привет, человечество. Вы же в курсе современных трендов. Итак... По независящим от нас причинам клуб «Сбитый летчик» пролетел, но мы нашли решение! Наша постоянная точка давненько не принимала гостей, не находите? Мы сыграем для вас два концерта. Вход по ранее купленным в «Летчик» билетам. Спасибо за понимание. Всех люблю! Пока!

Он целует камеру, отключается, хлопает себя по щекам и смачно матерится.

А в его взгляде я вижу боль — настоящую, неприкрытую, ту же, что проживаю сама...

Иголка сочувствия вонзается в сердце. Наблюдаю за ним, в священном трепете поджимая пальцы ног.

Вероятно, что-то в последний момент пошло наперекосяк: "Сбитый летчик" — один из самых крутых клубов города — отказался их принять. Он решает проблему — на пределе нервов и сил, но попутно ведет бой с собственными демонами.

До меня внезапно доходит, что ребята, возможно, знамениты — неспроста на них пялились люди на улице и в кафе.

И Юра, их лидер, на моих глазах сворачивает горы — не мечтает, не строит прожекты, просто берет и делает. А мне хочется ему помочь. Вскочить, обнять и сказать, что он... прекрасен.

Он — просто космос: одинокий, холодный, пугающий, глубокий. И ему по силам абсолютно все.

Ахаю, едва не роняю из ослабевших пальцев крючок и приказываю себе на него не смотреть.

Не тот уровень. Другой мир. Не нужно. Ни к чему.

* * *

5

В последний раз продеваю шерстяную нитку через петлю и разрезаю верным лезвием — Мальвина готова, недоверчиво пялится в потемки узелками светло-серых глаз, голубые волнистые локоны разметались по узким плечам. Усаживаю ее к готическому Пьеро, обмякшему у рюкзака, удовлетворенно прячу клубки и крючок и гляжу за окно.

Снаружи разлилась черная маслянистая ночь, в густых елях у здания администрации зажглась изумрудная подсветка, во двор, обшарив фарами кусты, свернуло одинокое такси.

Ками, Дейзи и Никодим, подтрунивая друг над другом и толкаясь плечами, скрываются за дверью, и с их уходом будто выключается половина солнца.

Совершенно разные внешне и по характерам парни, действующие слаженно, как единый организм. За ними было интересно наблюдать... Увижу ли я их снова?

— Дарлин, стало быть, до утра... — Юра изображает теплую улыбку и, наклонившись к Свете, быстро касается губами ее щеки. Та мурлычет что-то нечленораздельное и кивает.

Их поцелуй никак не откликается в моей душе, и я ощущаю облегчение. Значит, то, что я на пару мгновений к нему испытала, не является симпатией или влюбленностью, и слава богу.

Солидарность. Сопереживание. Желание помочь.

Сколько замечательных оттенков чувств и эмоций можно в себе обнаружить, если отвлечься от вопросов выживания и оглянуться по сторонам...

Ярик покрепче завязывает шнурки на ботинках, желает нам со Светой спокойной ночи и берет Элину за руку. Та уверяет, что ей было приятно познакомиться и прилипает к нему, как монетка к магниту.

Не покидая подоконника, кисло улыбаюсь и киваю. Может, я бы бросилась благодарно обнимать их, как велит растроганное сердце, но у порога стоит бледный уставший Юра и не удостаивает меня даже мимолетным взглядом.

Он уже в наглухо застегнутой куртке, замерев, терпеливо ждет, когда Элина свободной рукой одолеет последнюю пуговицу на френче. А когда это наконец случается, заботливо набрасывает на ее голову капюшон и отходит на шаг назад.

В этом дружеском, с виду безобидном жесте есть что-то... безысходное, исступленно болезненное и трепетное... Из желудка поднимается горечь.

Когда-нибудь я окончательно подорву пищеварение изнуряющим голоданием и нездоровой, хреново прожеванной едой, и точно загнусь.

Хмуро наблюдаю за небожителями и никак не могу взять в толк, что с этими троими не так. Сцепленные руки, горящие глаза, теплые улыбки в уютном свете плафона... и Юра, одиноко стоящий в тени.

— Я вас подвезу! — Объявляет он. — Как раз еду в вашу сторону.

— Пока, мои хорошие! — шипит Света.

Хлопает дверь, эхо шагов и оживленного разговора стихает на лестнице, повисает гулкая гнетущая тишина.

Хозяйка, напоминающая восставшую из мертвых Мэри Пикфорд, гасит лампы в дальней половине флэта и сонно щурится:

— Пошли, котенок. Пора готовиться к стр-р-растным объятиям Морфея.

Слезаю с подоконника и, собрав в охапку рюкзак и безжизненных кукол, на затекших ногах ковыляю следом.

Где-то щелкает выключатель, в проеме возле сцены загорается желтый уютный свет. Сваливаю пожитки на барную стойку, устремляюсь туда и верчу головой — за стеной обнаруживается кухня и просторная, захламленная игрушками, сувенирами, книгами и картинками спальня.

На спинке стула висит кружевной пеньюар, к изголовью широченной кровати прикованы пушистые розовые наручники. Я напрягаюсь, но Света лишь обкуренно усмехается:

— Ан-ту-р-раж-ж-ж... Расслабься. Это тупой подарочек Юры. Я не приемлю насилия.

Стало быть, "Юра плюс Света" все же равняется "любовь"... Против обстоятельств не попрешь, но ее слова вызывают сильнейшую досаду.

Она распахивает зеркальные створки шкафа, выволакивает наружу надувной матрас и подрубает к розетке насос.

Бросает на прорезиненное покрытие плед с леопардовым принтом, шелковую простыню и подушку и, прищурившись, указывает пальчиком за мое плечо:

— За той чудесной дверцей ванная... — в руки опускается аккуратно сложенная черная футболка и полотенце. — Войди в нее, и окажешься в раю...

Ошалело отпрыгиваю на безопасное расстояние — не могу понять, домогается эта сумасшедшая, или пускает в ход специфический юмор.

Однако в ванной не обнаруживается ни плеток, ни цепей — только полочки с разноцветными ароматными флаконами, голубая полупрозрачная шторка и милая желтая резиновая уточка возле мыльницы.

На всякий пожарный закрываюсь на два оборота замка, раздеваюсь и до упора выкручиваю оба крана.

На контрасте со светившей мне ночевкой на вокзале я и правда будто попала в рай.

Забиваю на странные замашки новой знакомой — пока от нее исходило только добро. Щедро намазываюсь тропическим гелем для душа и в красках припоминаю выпавший из параллельной реальности день.

Теперь уже грех хаять кураторшу — если бы она не задержала меня душеспасительной беседой, я бы не подралась с Юрой, не познакомилась с ребятами и не стояла бы сейчас под горячими струями, смывающими с тела благоухающую пену, а из души — растерянность и обиду.