Точка Лагранжа

Р ost scriptum

А тебя, Юлия, целую в щёчку. Надеюсь, наш командир Алекс не рассердится на меня за эту вольность — я-то помню, как он смотрел на тебя всю смену. Уж можешь мне поверить, я ведь француз, да ещё и парижанин, а в Париже в таких вещах разбираются!

Ну-ну, не сердись — а если всё же рассердишься, то скоро сама сможешь отвесить мне пощёчину за эту вольность. Клянусь честью древнего рода д'Иври, я пальцем не пошевельну, чтобы тебе помешать!»

III

Лето, а вместе с ним и школьные каникулы, мои первые в попаданческой ипостаси, быстро катились к финалу. Я по-прежнему успешно отбивался от бабулиных попыток законопатить меня на дачу, однако с дедом за город выбрался, и даже целых два раза. Сезон утиной охоты начинается в середине августа и продолжается до декабря, и поехали мы не в Запрудню, а в Завидово, к дедову куму дяде Игнатию. Московское море с его обширными прибрежными мелководьями, густо поросшими осокой и камышами — место почти идеальное для охоты на утку с подхода или с лодки. Здесь к дичи можно подобраться на небольшую дистанцию, пригодную для прицельного выстрела — особенно в вечернее время, когда утки сбиваются в стайки и перелетают к местам кормёжки. Правда, в сумраке, да ещё и среди зарослей водной растительности, отыскивать подстреленную птицу непросто, но у нас на этот случай есть универсальное средство — Бритька. Ретриверская сущность проявляется в полной мере — мы с дедом не потеряли ни одной утки, без чего не обошлись прочие охотники, и в итоге наша плоскодонка была буквально завалена битой птицей.

Уже в Москве, когда мы сдавали всё это богатство бабуле — оно не помещалось в холодильник, и пришлось прибегать к помощи соседок. Впрочем, они привычные — дет всегда, возвращаясь с удачной охоты делится с соседями добычей и половина подъезда неделю, не меньше, наслаждается блюдами из «всамделишней» дичи — таких ни в одном московском ресторане не подадут, между прочим…

Ближе к концу августа пришло время готовиться к школе. Признаюсь честно — из списка книг, заданных на лето для прочтения, я не открыл ни одну, понадеявшись на накопленный в прежней жизни багаж. Впрочем, не припомню, что в «той, другой жизни» я хоть раз исполнял летом рекомендации этого списка, а если что и читал — то фантастику и приключения из библиотеки госплановского дома отдыха «Тучково», куда, что ни год, возила нас с двоюродной сестрой бабуля. Этим летом, однако, обошлось без Тучкова — честное слово, мне было чем заняться в Москве, а когда до первого сентября осталась неделя с небольшим, времени и вовсе стало не хватать.

Что ещё? Мама убедила отца взять один день посреди недели за свой счёт, и мы целиком посвятили его шопингу — впрочем, здесь это импортное словечко ещё не в ходу. Стандартная, знакомая любому школьнику семидесятых программа, сводящаяся, как правило, к посещению Центрального «Детского Мира», что на Лубянской площади — сейчас она носит название «Площадь Дзержинского», и Железный Феликс привычно смотрит на москвичей со своего постамента…

Посещение этого самого главного детского магазина страны вызвало у меня острейший приступ ностальгии. На моей памяти «Детский Мир» внутри перестраивали раз пять, причём результаты последней перепланировки, уже в десятых годах двадцать первого века я, помнится, так и не удосужился увидеть. А здесь всё в точности, как отложилось с детства — и главный зал игрушек на первом этаже, и любимые мной прилавки с модельками в одной из боковых линий, и обширные отделы канцелярских принадлежностей, в одном из которых я застрял на полчаса, несказанно удивив родителей скрупулёзностью в подборе будущего учебного инвентаря. А в особенности, настойчивыми отказами иметь дело с перьевыми ручками –только шариковые, не нужно мне эта изощрённое издевательство над пальцами и разумом! Оказывается, ещё год назад нам в школе запрещали пользоваться этим полезнейшим изобретением, и теперь-то, задним умом я понимаю почему — наверное, с отказа от перьевых, чернильных ручек и закончилось чистописание. Но что поделать — прогресс не стоит на месте, и через какие-нибудь четверть века текстовые редакторы вообще искоренят это понятие из нашей жизни. А пока мы приобрели большой набор разноцветных ГДРовских ручек, включая несколько двух— и трёхцветных. На моей памяти это был страшенный дефицит, а тут лежат себе свободно, и не очень-то их даже покупают. К ним прилагались три коробки «кохиноровских» карандашей, треугольники, лекала и линейки из прозрачного цветного пластика и — о, ужас! — логарифмическая линейка. Этот аксессуар значился в списке, который нам продиктовали на последнем уроке алгебры в прошлом году, и я тогда совершенно упустил этот факт, просто записал его на листок вместе с остальным прочим. А вот мама ничего не упустила и не забыла — и теперь я держал в руках новенькую логарифмическую линейку, с ужасом осознавая, что придётся заново учиться пользоваться этой кошмарной штукой. Поскольку карманные калькуляторы, даже простейшие, на четыре арифметических действия, проходят здесь пока по разряду дорогой экзотики — хотя в продаже имеются, в двух-трёх специализированных московских магазинах.

За канцпринадлежностями (учебники мы покупать не стали, ограничившись набором атласов и контурных карт, остальное должны были выдать в школе, в первый же день) последовал второй этаж, где мне купили новый комплект школьной формы — для этого мама предъявила на кассе талончик, по которому форма досталась нам примерно за треть. Дополнительно купили форменные брюки, но уже за полный прайс — государство «субсидировало» только один комплект формы. А так же несколько белых рубашек и — о чудо! — джинсы «Левайс», из классического «денима», с пятью карманами, тёмно-жёлтой строчкой и медными заклёпками. Оказывается, здесь, в «Детском Мире» имелся целый отдел, торгующий заокеанской продукцией — цены изрядно кусались, но всё же были вполне по карману, да и особого ажиотажа по поводу американских штанов я не заметил.

Завершился поход за покупками тоже традиционно — в кафе-мороженом «Космос», где мы употребили под кофе по три разноцветных шарика в «фирменных» вазочках из нержавейки, а я не упустил случая поглазеть на стены второго этажа кафе, выложенные сплошь синими, зелёными и бесцветными стеклянными шариками. Помнится, в более нежном возрасте, классе в четвёртом-пятом, шарики эти были у нас во дворе желанными сокровищами — их выменивали, выдумывали с ними всякие игры и всё время гадали, откуда они берутся и для чего нужны. И только во времена куда более поздние, я случайно узнал, что шарики эти — всего лишь сырьё для производства стекловаты и стекловолокна. Шарики эти перевозят вагонами, подобно гравию или песку, а на месте засыпают в бункера особых машин-экструдеров. Там они плавятся, превращаясь в полужидкую раскалённую массу, которая проходя через фильеры, превращаются в желанный полуфабрикат — те самые волокна из тончайших стеклянных нитей, которые идут потом на изготовление, стеклоткани, стеклотекстолита и разного рода утеплителей.

…слыхали, наверное, жутковатое пожелание особым, отборным упырям по случаю их смерти — «земля стекловатой»? Так это как раз про эти милые волокна…

Всё это я и сообщил тут же, в кафе отцу — я хорошо помнил, что в «том, другом» детстве он не смог утолить моё любопытство касательно происхождения шариков. Как же он удивился, услыхав от меня подробное объяснение!

Первый день в школе, в новом, по сути, классе. Что характерно — ни следа ностальгии, даже в том урезанном варианте, что одолевал меня в первые дни в моей попаданческой ипостаси. И это странно, потому что именно с последними двумя классами, девятым и десятым, у меня были связаны самые тёплые, самые радостные воспоминания о школьных годах, к которым я обращался чаще всего.

Объяснение сему прискорбному факту я вижу только одно: перегорело. Что, что ещё как-то воспринималось тогда, сегодня уже неактуально. Я просто живу — а ностальгические воспоминания всего лишь дают материал для некоторых размышлений и переоценки творящегося вокруг. Если хотите — запасной, резервный взгляд, позволяющий лучше оценивать и людей и события. Очень помогает, кстати, тем более, что происходит это порой неосознанно, само собой, без какого-то специального усилия.

Есть, пожалуй, ещё одно соображение, не менее важное. За эти три месяца накопилось слишком много различий между предыдущим вариантом моей юности и этим, сегодняшним. Достаточно, чтобы воспринимать «здесь и сейчас» не как второе прочтение «той, другой» реальности, не как чистовую редактуру первого варианта моей жизни — а как нечто отдельное, лишь внешне напоминающее мой прежний опыт. Который, как выяснилось, приложим к «здесь и сейчас» с большими оговорками. Не то, чтобы я начинаю здесь с чистого листа — но теперь послезнание не ведёт меня, как вело оно стони книжных попаданцев, определяя целиком и полностью их поведение — пусть авторы порой и не отдавали себе в этом отчёта. Я из этой колеи выскочил — правда, никакой особой моей заслуги тут нет. Просто… жизнь вокруг другая, при всей своей внешней схожести — а значит и жить надо своим, теперешним умом, не хватаясь то и дело за костыли послезнания…

Не в меньшей степени это относится и к людям — к том, кто в «том, другом» прошлом были моими друзьями, приятелями, недругами. Я уже сформулировал — и не раз имел случай убедиться! — что здесь люди… немного другие. Уж не знаю, что послужило тому причиной — может, отсутствие висящей над головой угрозы ядерного всесожжения вкупе с душным, давящим ощущением, свойственным обитателям осаждённой крепости: «кругом враги и завтра война!» Может, дело в том, что не случился здесь Никитка-кукурузник с его «догнать и перегнать США по мясу и молоку», этапа, которые в наше время многие считали начальной точкой засилья потребительской массовой психологии. И, как следствие — крушения тех нравственных и идеологических опор, на которых стояла и росла наша страна, а стоило им пойти трещинами, то рано или поздно всё посыпалось. Говоря проще — неужели здешние люди куда ближе нас к образу строителя коммунизма (извините за некоторый пафос, иначе не выходит) о котором мы читали в передовицах правды, докладывали на комсомольских собраниях, и по которому тосковали, листая Ефремова и Стругацких? Не уверен, но очень, очень на то похоже…

Так, первый день нового учебного года. Обязательные букеты гладиолусов в руках всех, от первоклашек, до моих новых одноклассников. Новые сумки, портфели — у некоторых старшеклассников в руках новомодные плоские чемоданчики «атташе-кейс», которыми они и гордятся до чрезвычайности. У меня, кстати, тоже мог быть такой — отцу пару недель назад выдали на работе фирменный кейс, и он заодно добыл ещё один, для любимого отпрыска. И чрезвычайно удивился, когда я предпочёл супермодной новинке (да ещё и с эмблемой Проекта, что и вовсе круть неимоверная) позаимствованный у дедова двоюродного брата в Завидово немецкий маршевый ранец с парой широких кожаных ремней, массивными железными пряжками ремней и крышкой, крытой рыжей коровьей шкурой. Что поделать, привык я к рюкзакам и ранцам, ношу, продев в лямку только одно плечо — руки свободны, удобно же! И даже в свои солидные шесть десятков предпочитал именно их — а тут такой раритет, валявшийся у дяди Игнатия на чердаке ещё со времён войны!

В ремешках, продетых в петли на крышке ранца, в штатном варианте», крепящие скатанную плащ-палатку, я продел мешок со сменной обувью, сшитый, по моей просьбе бабулей из брезента — чем и завершил образ. Одноклассники удивлённо взирали на мой ранец, кое-кто даже пытался острить — уж слишком непривычно он смотрелся на фоне тёмно-синей щегольской школьной формы и красных галстуков. Кстати, мы все, как один, галстуки надевать не стали, хотя некоторые (я, к примеру), еще не успели отпраздновать пятнадцатилетие. Ну, не принято это в старших классах. Засмеют.

Между прочим, мои прогнозы касательно состава нового 9-го «В» сбылись лишь отчасти. Кулябьева с Черняком нет, но вместе с ними отсутствует ещё несколько человек, которых, я точно это помнил, продолжали учёбу вместе с нами. Осторожные расспросы помогли выяснить, что все они пошли в разные техникумы — Генка Симонов а авиастроительный, Таня Бочкарёва — в индустриально-художественное училище, на отделение бутафории, а Саня Федотов — так и вообще в библиотечный техникум, чем всех нас несказанно удивил. Его закадычный приятель Генка Данелян так объяснял Санин выбор: «он там один из двух на курсе парней, остальные сплошь девчонки. Цветник, лафа, пользуйся — не хочу!..» Я ухмыльнулся и вместе с остальными одноклассниками пожелал Федотову успеха в его непростом начинании.

Лена Титова тоже здесь — она, оказывается, только вчера приехала с родителями из Паланги, где провела весь август, и едва успела забрать у тётки, маминой сестры, Джерри. Несчастный эрдель, брошенный хозяйкой на целый месяц, весь вечер скакал по квартире, разбил две тарелки и чашку и унялся лишь за полночь, забравшись к Ленке под бочок. Что ж, собака есть собака, и она требует внимания — а потому мы договорились сразу после школы (откуда я, разумеется, намерен её проводить) пойти и погулять с нашими хвостатыми питомцами. То-то будет радости!

Первый учебный день вышел, как всегда, несколько скомканный. Домой мы шли, тяжко нагруженные полученными книгами — вот где пригодилась вместительность вермахтовского ранца, куда кроме моих учебников вместилась ещё и половина Ленкиных. Их, ясное дело, нёс тоже я — нашу парочку провожали завистливые шепотки одноклассниц, насмешничать над такими вещами в девятом классе уже как-то не принято. Так что проводить спутницы на этот раз пришлось прямо до двери её квартиры, после чего я решительно отклонил предложение зайти, выпить чаю, и рванул домой за Бритькой. Знаем мы эти чаепития — за столом, да за обсуждением летних каникул не на один час застрянешь.

А так — беседа состоялась сначала во время неспешной прогулки по бульвару на улице Крупской, а потом и на «собачке» — обширной площадке, напоминающей пустырь, которую спокон веку облюбовали местные собаковладельцы. Сейчас, впрочем, тут было пусто — не время, народ всё больше на работе. Джерри с Бритькой носились, как оглашенные, двумя мохнатыми молниями — одна чёрно-рыжая, другая палевая. Это сперва вызывало недовольство бабушек, выгуливавших внуков на крошечной детской площадке, но когда выяснилось, что собаки дружелюбны, безопасны и охотно играют с детьми, вызывая у тех ответные восторги — сменивших гнев на милость. Так что никто не мешал нашему сеансу обмена впечатлениями в стиле «Как я провёл каникулы у бабушки».

Как я и ожидал, расспросы крутились вокруг Артека и «космической смены». Мои попытки перевести в лоно обсуждения удобств жизни в Советской Прибалтике (три раза ха!) потерпели сокрушительную неудачу.

А чего, собственно, скрывать? Решительно нечего — и я выложил собеседнице всё, как было. И о красотах «Лазурного», и о навороченных тренажёрах орбитальных «крабов», и ребятах-иностранцах, с которыми мы прожили этот месяц бок о бок, и о забавной коллизии с именами «юных космонавтов» из Калуги.

Когда дело дошло до победы моего фантпроекта и последующего за этим громкого фиаско, Ленка буквально схватилась за щёки. «Как же так! — возмущалась она, — Это же несправедливо, ты всё придумал, а отобрали других!» Мне пришлось напомнить, что во-первых, отбор проводился всё же не на праздничный утренник в Дворце Съездов, а для серьёзного дела, в котором дисциплина и способность к самоконтролю играют далеко не последнюю роль — а вот с этим у меня, как выяснилось, проблемы. О том, что на авантюру с Пушкинским гротом я пошёл совершенно сознательно, предпочтя бонус в виде «юниорского» отряда космонавтов (о котором я ничего на тот момент не знал и даже не догадывался) сохранению положения отца-командира, я благополучно умолчал. Как и об особых отношениях, сложившихся к тому моменту между мной и незачем травмировать собеседницу, до сих пор, кажется, рассчитывающую на романтическое развитие наших дальнейших отношений.

Повествование завершилось вполне резонным вопросом: «И как же ты теперь дальше?» Ленка — умница, и понимает, что смириться с нынешним своим положением изгоя мне будет непросто — вернее сказать, было бы непросто, если бы я был тем самым четырнадцатилетним, полным амбиций подростком, за которого она меня принимает. Но мне-то, спасибо тому, кто организовал этот попаданство, лет самую малость, раза эдак в четыре, побольше — если не в телесном, то в интеллектуальном и эмоциональном плане уж точно. Хотя — как раз эмоции в последнее время всё чаще и чаще дают сбой, пытаясь вырваться из-под контроля рассудка. Гормоны, будь они неладны…

Кстати, о возрасте…. О грядущем в середине сентября моём пятнадцатилетии вспомнил не я, а именно Ленка — оказывается, я ещё на её дне рождения имел неосторожность об этом рассказать и даже пригласить кое-кого из гостей к себе. А именно, Таню Воронину, голенастую, похожую на обиженного журавля, интеллектуалку Олю Молодых и, разумеется, Андрея Полякова. Теперь, хочешь, не хочешь, а придётся соответствовать. Вот уж действительно — не было печали…

IV

Отец вернулся домой поздно ночью, в пятницу — как обычно в последнее время, он проторчал в Калининградском Центре Подготовки всю неделю. С утра, после школы он предложил взять маму, Бритьку и на машине отправиться в Серебряный Бор, к воде — искупаться, отдохнуть, пожарить шашлыки, в общем, провести время в счастливом семейном кругу. Я согласился, ясное дело — тем более, что у меня накопилось к отцу немало сугубо специальных вопросом. Что до Серебряного Бора — на мой взгляд, место чересчур людное, зато недалеко и сравнительно цивилизованно. К тому же, знаменитый с конца восьмидесятых нудистский пляж там ещё отсутствует, а пристань с беседками-колоннадами, наоборот, в исправности и принимает прогулочные катера и теплоходики — а значит, поехали!

Разговор о Проекте зашёл ещё в машине, по дороге — а как оно могло быть иначе? В числе прочего, отец рассказал, как им продемонстрировали американскую новинку — портативный компьютер на базе недавно разработанного в США процессора 6502. Проект, сообщил он с видимым удовлетворением, заключил с разработчиками большой контракт, согласно которому такие компьютеры (они получили название “Эппл-1») будут поставляться для Центров Подготовки, всех трёх — в СССР, США и Франции. И в данный момент идёт активная разработка новой модели «Эппл— II», которую предполагается использовать уже не на земле, а на орбитальных и лунных поселениях, прежде всего, на станции «Остров-1», причём американцы активно сотрудничают в этом деле с нашими учёными-электронщиками из Зеленоградского центра «Микрон». Предполагается, что в результате этого сотрудничества появится совместный советско-американский микроэлектронный «гигант», который и будет снабжать своей продукцией все космические программы!

Отец с таким энтузиазмом временем рассуждал о применении новейших «яблочных» компьютеров в Проекте, что я не удержался и спросил: а нет ли в планах нарождающегося совместного «микроэлектронного» концерна размещения производства в Китае?

Он поперхнулся посреди фразы: «Откуда такая странная мысль? И почему именно в Китае? Ты ещё скажи — на Тайване каком-нибудь! Да, действительно сейчас планируют строительство сразу трёх заводов — головной в Зеленограде, он будет выпускать, прежде всего, продукцию космического назначения, и ещё два в Штатах — первый тоже будет работать на нужды космоса, а вот на втором будет развёрнут выпуск коммерческих, так называемый «персональных» моделей компьютеров…»

Что же, осведомился я, у нас «персоналки» производить не собираются? «Конечно, собираются — ответил он, но со временем, а пока придётся обойтись привозными, американскими. Их там сразу станут выпускать приспособленными для нашего пользователя, и даже с клавиатурой, дублированной на кириллице. Более того — в системе уже заложено использование русского языка наравне с английским, так что освоиться с новинкой будет проще…»

Кстати, удивился отец, где это ты подцепил такой удачный термин — «персоналка»? Пришлось выкручиваться: «само как-то с языка сорвалось...» На этот раз — прокатило, но впредь надо внимательнее следить за словами…

Между прочим, он сообщил, что первые компьютеры собираются установить в Центре Подготовки, и «юниоры» будут осваивать и работу в качестве операторов, и программирование — для начала, конечно, основы.

«И, знаешь что, — говорил отец, — у них имеются очень любопытные планы: выпустить на базе своей новой разработки домашний, бытовой компьютер! Представь себе, что такая штука будет в каждом доме по цене не больше цветного телевизора! И, между прочим, нам твёрдо обещали, что как только эта новинка появится — её выдадут для индивидуального пользования ведущим сотрудникам проекта! То есть и у нас дома появится эдакое чудо техники, так что учи английский, сын, осваивай основы программирования, пригодится. Вон, в бардачке глянь — специально прихватил с работы, хотел вчера отдать, да забыл в машине…»

В бардачке оказался увесистый том «Программирование на IBM-360». Я едва сдержал вздох разочарования — именно по такому «талмуду» семьдесят третьего, между прочим, года издания, я пытался осваивать азы информационной премудрости в институте — без особого, надо признать, успеха. Может, здесь получится лучше? Хотя вряд ли: то немногое, что подсказывала мне память, говорило, что тут понадобятся другие книги и другие языки программирования.

Хотя — могу ошибаться, конечно...

Память — штука малопредсказуемая. Порой она скрупулёзно сохраняет подробности ненужных незначительных событий, имевших место много лет назад, но одновременно в её тёмных закоулках совершенно теряется то, что произошло в то же самое время — гораздо более значительное, по-человечески важное и… трагическое. И, затерявшись там, это всё же существует, оно есть — но не подаёт признаков своего существования, пока не возникнет обстоятельство, прямо на него указывающее, и вот тогда — всплывает из черноты забвения, чтобы поставить всё с ног на голову и подвигнуть к таким вещам, о которых иначе и не задумался бы…

Она появилась в начале сентября, буквально на следующий день после памятной поездки в Серебряный Бор. Я возвращался из школы и увидел у нашего подъезда фургон с надписью «Грузовое такси» на борту — трое небритых грузчиков выносили из него столы, шкафы, шифоньеры, а вокруг суетилась миниатюрная миловидная женщина с ярко выраженными семитскими чертами лица, и ещё более миниатюрная и симпатичная девочка примерно моего возраста. Когда я подошёл к двери, она держала створки, пропуская грузчика со штабелем картонных коробок; тот неловко споткнулся о порог, коробки закачались — и посыпались бы, не подхвати я верхнюю. Грузчик буркнул что-то матерное и потопал вверх по лестнице, не озаботясь судьбой утерянного имущества. Я же обернулся к девочке — и буквально наткнулся на совершенно детскую, и вместе с тем задорно-очаровательную улыбку». Спасибо, — сказала она. — Поставьте здесь, возле лифта, мы потом заберём» — на что я выдавил из себя «Да ничего, мне не трудно…» и направился вслед за грузчиком, ощущая всей спиной лёгкие шаги и обворожительную улыбку внезапной знакомой.

Её звали Мира — об этом она сообщила мне, стоя перед распахнутой настежь дверью пятого этажа. Они с матерью (отца у Миры не было, но об этом я узнал позже) только что получили эту квартиру и вот, перебираются на новое место. Я ещё раз выслушал благодарность от дочери, занёс коробку в прихожую, получил обменялся парой слов с мамой (Так вы наш сосед? Лёша? Заходите как-нибудь в гости, Лёша, мы с Мирочкой вас чаем напоим, только вот порядок наведём…), распрощался и заторопился вверх по ступенькам — и пролётом выше, уже перед нашей лестничной клеткой споткнулся и едва не полетел с ног от внезапно нахлынувшего узнавания.

Потом, когда я получил возможность хорошенько всё обдумать, стало ясно, почему это напрочь вылетело у меня из головы. Мира не училась в одном со мной классе, или хотя бы в одной школе — мать записала её в другую, с двух кварталах ближе к метро. И в нашем подъезде они прожили всего ничего, каких-то три дня. Наверное, даже вещи не успели толком разобрать и мебель расставить, когда одним недобрым сентябрьским вечером в четверга Мир, возвращаясь из школы, (другой уже музыкальной — еврейская девочка, и чтобы не училась музыке?) за ближними гаражами была зверски изнасилована, а потом убита, зарезана какими-то подонками. Видимо, дело было в том, что в «тот, другой раз» я толком не успел с ней познакомиться, и даже не воспользовался полученным приглашением на чай. И маму Миры я больше так и не видел — на следующий день после гибели дочери её увезла «скорая», как потом говорили соседки по подъезду, в психиатрическую клинику. Квартира их несколько месяцев стояла пустая, потом в неё заселились другие люди… в общем, черноглазая улыбчивая девочка Мира и её мама с их страшной судьбой канули в чёрные омуты моей памяти — чтобы вынырнуть оттуда вот сейчас, на лестничкой площадке перед обитой дерматином дверью нашей квартиры. Всего за три дня до того ужаса, который должен с ними произойти.

Дома меня никто не ждал — Бритька и бабулин обед не в счёт, — и я, не переодеваясь, присед на стул в своей комнате и принялся думать думу.

Итак, что мы имеем? А имеем мы сведения о предстоящей трагедии — и если не попытаться как-то пустить их в оборот, предотвратить, спасти — как после этого без отвращения глядеть на своё отражение в зеркале по утрам, в ванной? Но… как? Обращение в милицию исключено — что я им там скажу? Что мне привиделось, будто на нашу новую соседку по подъезду нападут злодеи с ножами? Так я даже не знаю, кто это такие — «том, другом» семьдесят пятом году их так и не поймали, правда всплыла гораздо позже, в конце восьмидесятых, и узнал я о ней сугубо случайно — маме рассказала соседка, в свою очередь, узнавшая это от родственника, служившего в нашем Октябрьском РУВД. Помню только, что один из убийц вроде бы, отсидел по малолетке, был опущен на зоне, причём уголовники наградили его ещё и сифилисом, озлобился на весь свет и, оказавшись на свободе, решил отомстить за свою загубленную молодую жизнь. Что и проделал в сентябре семьдесят пятого за гаражами вместе со своим шестнадцатилетним приятелем, причём жертва была выбрана случайно — соседка говорила даже, что ублюдки разыграли её в карты. Впрочем, этому я не слишком-то верю: пожилые кумушки, к которым относилась мамина «информаторша», обожают такие вот жуткие подробности и сплошь и рядом додумывают их, сами того не осознавая.

В общем, обращаться к родителям бессмысленно — отец в своём Калининграде до пятницы, соваться с таким к маме или деду — нет уж, увольте! Друзей, которых можно было бы подписать на такую разборку у меня пока нет. А хоть бы и были — да окажись здесь каким-то чудом Середа, Юрка-Кащей и француз Шарль, мне и в голову не пришло посылать их на зековские перья. Они бы пошли, не вопрос — но ведь не в них дело, а во мне…

Вариант с милицией тоже отпадал: даже если меня прямо из отделения не отправят по тому же адресу, по какому вскоре уедет мама Миры, что они могут мне сказать? «Если что-нибудь случится — приходите, будем разбираться, а сейчас — не можем же мы приставить охрану к каждой школьнице на районе? Если волнуешься так, то уговори её мать не выпускать дочку из дома, а если не выйдет — сам встреть и проводи до подъезда. Парень ты, вроде, крепкий, глядишь, злоумышленники поостерегутся вас задевать!»

А что, этот прозвучавший в моём воображении совет «дяди милиционера» пожалуй, неплох. «Если хочешь, чтобы нечто было сделано хорошо, делай это сам» — старый, проверенный веками подход. Пожалуй, и я им воспользуюсь: разумеется, ни о каких уговорах не отпускать Миру в музыкальную школу речи не идёт, не настолько я с ними знаком. А вот проводить — это, пожалуй, вариант. В памяти отложилась ещё одна ускользающая деталь: вот я тороплюсь после уроков домой — и перед домом встречаю Миру. Она одета в какую-то пёструю курточку, из-под которой выглядывает подол длинной до коленей, юбки; весёлая, улыбающаяся, как и при той, первой нашей встрече, в руках — скрипичный футляр. Видимо, тогда она и шла на своё последнее занятие в музыкальной школе…

А что, мысль — поздороваться, завязать разговор и как бы между делом предложить проводить её вечером, на обратном пути. Это у «четырнадцатилетнего-меня» могло бы не хватить духу вот так, внаглую, напрашиваться на встречу с малознакомой симпатичной девчонкой, но мне-теперешнему смешно даже думать о каком-то там смущении.

И ещё кое-что. А если злодеи всё же не поостерегутся и выберут жертвами нас обоих? Я, конечно, здорово окреп за это лето, но связываться с двумя подонками при перьях, один из которых имеет вдобавок хоть какую, а зоновскую выучку владения ножом — нет, идея эта никуда не годится, даже с учётом балисонга в кармане и кой-каких унаследованных из прошлой жизни навыков. Взять с собой Бритьку? А что, мысль недурна — хоть она готова облизать с ног до головы любого встречного, вряд ли те двое настолько отморожены, что рискнут просто так, на пустом месте наезжать на двоих в сопровождении довольно-таки крупной собаки! Но тут имеется нюанс — если те двое и минуют нас, то где гарантия, что они не найдут другую, беззащитную жертву? Да хоть мою маму — она как раз в это время возвращается домой, и тоже проходит мимо тех злополучных гаражей…

От этой мысли мне сразу сделалось не по себе. Ладно, насчёт собаки сделаем зарубку в памяти, а пока — по счастью, у меня имеется ещё один вариант, и дома, как нарочно, никого, что мог бы помешать мне вдумчиво и неторопливо заняться им.

На то, чтобы открыть секретный ящик в отцовском столе ушло ещё меньше времени, чем в первый раз, и спустя две минуты искомое — пистолет системы Хелфрихта и вытянутая коробочка из рыхлого бледно-жёлтого картона лежали передо мной. В процессе взлома мне подумалось, что отец не заметил предыдущего моего вторжения, иначе бы наверняка перепрятал куда-нибудь опасную игрушку. Вот хорошо, вот и пусть остаётся в неведении — «умножая знания, умножаешь скорби», так, кажется, у Экклезиаста?

..Поумничай тут ещё, с неудовольствием подумал я и потянулся к пачке патронов. Ты смотри — а в прошлый раз я и не заметил, что они, в отличие от самого пистолета, являющегося плодом оружейного творчества сумрачного германского гения межвоенных лет, произведены в СССР. Надпись на этикетке: «Патроны к пистолету «Браунинг», кал. 6, з5. шт.50» ясно об этом свидетельствовала.

Что ж, с этим-то как раз всё понятно: такие патроны действительно выпускались в нашей стране для многочисленных оставшихся после Первой Мировой и революционных бурь карманных «браунингов». К тому же, в середине тридцатых на Тульском заводе производился пистолет «Тульский Коровин», как раз под этот патрон; карманный малыш предназначался для высшего командного состава РККА, а так же государственных служащих и партийных работников. Нередко ТК выступал в качестве наградного оружия — я как-то читал, что им премировали даже стахановцев за особо ударный труд. Видимо, прежний владелец этого стола тоже относился к одной из таких категорий (не к стахановцам, к чему им это резное чудище на львиных лапах?), вот и патроны к пистолету держал советские — пока не попал под каток репрессий, или не лишился своего имущества каким-то другим, не столь трагическим образом.

Советские патроны меня устраивали даже больше — мне приходилось где-то читать, что их выпускали с иной рецептурой порохов, вследствие чего они были несколько мощнее исходных. Но сейчас это имело не такое уж большое значение. Может, останавливающее действие этих «маслят» и выше, чем у природных 6,35 Browning (они же .25 ACP) — но мне-то с того что за радость? Напугать контрагента такой несерьёзной пукалкой — нет, это не вариант. По нынешним травоядным временам даже вполне солидный ТТ в руках школьника вряд ли кого-нибудь впечатлит — сочтут за игрушку, зажигалку, пугач, что уж говорить о крошечном «дамском сверчке»? Так что применять оружие придётся — если придётся, конечно, — сразу, без всяких там «стой, стрелять буду». Причём желательно так, чтобы не убить противника и даже не свалить неприятеля всерьёз, и в этом малый калибр и относительно слабый звук мне как раз в помощь. Почему, спросите вы? Среди гаражей и выстрел посильнее будет не слишком хорошо слышен, а что до тех, кому достанутся пульки из немецкого «жилетника — пусть себе бегут прочь с дырками в шкуре. Подобные типы не станут обращаться в больницу, откуда о пациенте с пулевым ранением моментально сообщат куда следует. А уж гильзы я потом не поленюсь собрать, да и заранее можно принять меры — например, запихнуть «пестик» в полиэтиленовый пакет, заранее достлав патрон, и стрелять, не извлекая его наружу.

Разборка и сборка пистолета, протирка промасленной тряпочкой полдюжины маленьких патрончиков, снаряжение магазина — это всё заняло ещё четверть часа, после чего я действительно завернул пистолет в небольшой пакет из плотного полиэтилена и запихал на самое дно ящика со всякими мелочами, среди которых были и давно заброшенные детские игрушки — туда мать никогда не суётся, полагая, что я сам должен наводить порядок в своих вещах. Что ж, сейчас это мне только на руку — пусть себе ждёт своего часа, а я пока озабочусь иным, не столь вызывающим вариантом вооружения. И это тем более необходимо, что твёрдой уверенности в том, что германский раритет не подведёт в решающий момент, у меня нет: отец, даром, что инженер, все эти годы хранил пистолет в собранном состоянии, а значит, возвратная пружина наверняка села. И это, увы, практически без вариантов — адекватная пружинная сталь появилась гораздо позже, лишь годах в шестидесятых-семидесятых, а всё изготовленное до тех пор, подвержено подобной неприятности. А значит — полагаться на дамский сверчок не стоит. Один выстрел он даст наверняка, а вот дальше могут начаться проблемы…

Итак, шаг первый: найти на антресоли кусок полуторадюймовой водопроводной трубы. Он оказался слишком длинным, около метра с четвертью — и чтобы укоротить его до нужных мне шестидесяти сантиметров, пришлось поработать ножовкой.

Шаг второй: покопаться в уже упомянутом ящике с собственным барахлом, и извлечь оттуда полдюжины свинцовых решёток от автомобильного аккумулятора — старых, покрытых беловатым налётом. По понятиям двадцать первого века, по делу и не очень, пропитанных экологией — практически склад боевых отравляющих веществ. Здесь же — обязательное для любого пацана имущество, хотя, помнится, мама сердилась: «что за гадость ты тащишь в дом, свинец же ядовит!» Говорите, у вас дома такого не водилось? Что ж, это значит, что у вас не было нормального, счастливого советского детства…

Шаг третий — это, собственно, дело техники, причём самой, что ни на есть, незамысловатой. Я выстругал из какой-то деревяшки пробку и при помощи молотка, а потом и нашедшегося в отцовском слесарном хозяйстве стального стержня, заколотил эту пробку в трубу — в натяг, туго, так, чтобы она ушла внутри примерно на четверть длины. После чего — прихватил на кухне спички, пару старых газет и с трубой под мышкой и кусками свинца и пассатижами в кармане отправился на улицу.

Я знал, куда идти: в соседнем дворе, между стеной дома и трансформаторной будкой и гаражом имелся чрезвычайно удобный закуток, используемый местной ребятнёй для разнообразных дел, способных вызвать неудовольствие взрослых. Там я и развернул свою «лабораторию: развёл из подобранных по дороге досок от ящика костерок. Дождался, когда появятся угли — и водрузил на них найденную тут же консервную банку. На то, чтобы расплавить свинец, ушло минут пять; я воткнул трубу в землю одним концом, подхватил банку за край пассатижами и тонкой струйкой вылил расплав в свободный конец, поверх пробки. Свинца хватило на то, чтобы заполнить свободное пространство; я дождался, пока он остынет, обстучал конец трубы прихваченным из дома молотком так, чтобы края трубы замялись внутрь, надёжно фиксируя «начинку» — и взвесил получившееся орудие на ладони.

А ничего так получилась дубинка, убедительная! Согласно УК РСФСР от 1960 года, статья 218 — палица, образчик ударно-дробящего холодного оружия, не больше, и уж никак не меньше. Если заехать такой со всей дури — череп расколется, как гнилой арбуз. Ну, предположим, этого мне не надо, а вот обезоружить парочку уродов с ножами, переломав им заодно шаловливые ручонки я сумею — полтора десятка лет занятий историческим фехтованием не пропали даром и в новом теле, навык имеется...

Я засунул трубу в рукав куртки — старой отцовской брезентовой стройотрядовки, отданной мне как раз для подобных дел, когда жалко надевать школьный пиджак или другую приличную одежду — оружие само скользнёт в руку. Осталось обмотать рукоятку несколькими слоями чёрной матерчатой изоленты, — такая отчаянно пачкает ладони, зато рука не скользит от слова совсем, да и отпечатки пальцев на клейком слое вряд ли останутся, и это соображение тоже стоит иметь в виду. Что до пистолета, то он полежит в кармане, которые у стройотрядовской спецовки весьма вместительные. Глядишь, и не пригодится, зато некоторую уверенность в себе придаст. Так, на всякий случай — не зря же говорят: «лучшая импровизация это та, что была подготовлена заблаговременно…»

V

«Всякое дело необходимо приносит успех, будучи надлежащим образом соображено» — в прошлый раз я припомнил это высказывание первого императора всероссийского аккурат перед артековской авантюрой с Пушкинским гротом. Видать, в тот раз соображалка меня подвела, потому что затея эта закончилась… так, как она закончилась. Что ж, остаётся надеяться, что на этот раз всё сложится счастливее, тем более, что и ставки теперь не в пример выше. Жизнь и смерть — без малейшего преувеличения, и напортачить тут легче лёгкого, а вот исправить ситуацию, если что-то пойдёт не так, будет наоборот, невозможно. Ну, почти невозможно, если эта оговорка способна принести хоть малое утешение…

Но — оставим словоблудие, тем более, что проку от него чуть. Поначалу события развивались в точном соответствии с моими планами. Я встретил Миру, прогуливаясь после уроков во дворе с собакой — Бритька немедленно выразила бурную радость по случаю знакомства, получила свою порцию восторгов, после чего я, кивнув на протёртый до белизны футляр из коричневого дерматина, спросил как бы между делом: «в музыкальную школу собралась?» Да, ответили мне, в музыкальную школу, только ехать приходится далеко — на Сокольники, где они жили раньше. Оказывается, Мира, занимается по классу скрипки с замечательным преподавателем, Моисеем Абрамовичем (ха-ха, кто бы сомневался!), и уже переросла общий курс, впереди — подготовка в консерваторию. Только вот преподаватель её уже старенький, и даёт уроки у себя дома — ему трудно выходить, и он ведёт занятия, сидя в кресле на колёсиках…

И так далее, и тому подобное. Мы с Бритькой вежливо слушали всё это, пока не выяснилось, что за разговорами о музыке, консерватории и Моисее Абрамовиче мы, все трое, успели дойти до самого метро «Университета». Я сделал вид, что припомнил, будто и сам вечером возвращаюсь с занятий во Дворце Пионеров — «если хочешь, подожду тебя тут, возле вестибюля метро, пойдём домой вместе?..» Ответом была задорная улыбка и не менее задорный, но в тоже время и загадочный взгляд огромных, чёрных, как греческие маслины, взгляд из под полуопущенных бровей. Собеседница, конечно, поняла истинную цену этим моим «я тут вспомнил…» и догадалась, что мизансцена и была разыграна, чтобы напроситься провожать её — только вот с оценкой моей мотивации слегка ошиблась. Что ж, мне только того и надо: получив согласие (сопровождавшееся ещё одним загадочным взглядом), я вместе с собакой поспешил домой. Времени у меня был целый вагон; я уже решил, что на вечернюю вылазку Бритьку не возьму, а пока прикидывал: имеет ли смысл провести доразведку театра предстоящих боевых действий, или уже довольно суетиться, и пора бы прилечь на диван и часок-другой поспасть перед непростым делом?

Стрелки часов, висящих в вестибюле станции метро, показывают двадцать-пятнадцать. Рандеву с черноглазой скрипачкой должно состояться через четверть часа — я заранее пришёл пораньше и занял выгодную позицию напротив схода с ведущего наверх эскалатора. Никаких турникетов на выход здесь пока нет, они появятся только в конце восьмидесятых, и ничто не мешает мне обозревать исходящий пассажиропоток. Слегка нервирует фигура милицейского сержанта в дальнем углу зала — с его точки зрения я весьма желанная добыча, обеспечивающая вместе с залитой свинцом трубой и огнестрельным пистолетом на кармане жирную «палку» в соответствующей ведомости. Но к счастью ни о чём таком сержант не догадывается, беседует с миловидной контролёршей в будке возле турникетов и моей особой нимало не интересуется. Да и с чего бы — вид у меня приличный, веду себя тихо, не нарушаю, починяю примус…

Стрелки метрополитеновских часов ползли убийственно медленно, и я крутился словно на иголках, словно действительно назначил свидание девушке, а она, как водится, запаздывает. Вот на циферблате двадцать-двадцать пять… двадцать семь… тридцать…

— Лёша? Привет, вот и я!

Маленькая, изящная фигурка в давешней пёстрой куртке машет мне рукой, зажав под мышкой футляр. Машу в ответ, искоса бросая взгляд на часы.

…Ты смотри — минута в минуту! Дивны дела твои, господи…

Не могу не признать: место было выбрано грамотно, с умом — что, кстати, свидетельствует в пользу того, что преступление было задумано заранее, а не стало спонтанной выходкой перепившихся ублюдков. Асфальтированная дорожка, с одной стороны — сетчатый высокий забор пустующего в это время суток детского сада, с другой — неопрятные коробки гаражей, теснящиеся один к другому. Между гаражами кое-где есть проходы, давно освоенные местной ребятнёй — это они в «тот, прошлый раз» и нашли истерзанное тело жертвы. Из такого прохода они и вынырнули — только что никого не было — и вот уже стоят на дорожке, неприятно как-то скособочившись, руки в карманах, где — я знаю! — прячутся ножи.

Нет, я не хвастаюсь — просто случилось это ровно там, где я и предполагал, когда сутками раньше осматривал местность. Ровно посредине дорожки; лампочка на ближайшем фонарном столбе не горит, и этот участок «трассы» тонет в о мраке. Тополя за гаражами уже вымахали в рост достаточно, чтобы надёжно скрыть происходящее от жителей дома напротив — если им взбредёт в голову пялиться в окошко в столь поздний час вместо того, чтобы, как полагается всякому советскому человеку, сидеть у телека в ожидании программы «Время», за которой последует ежевечерний художественный фильм. А потому — никаких сомнений о том, что это может оказаться кто-то другой, непричастный, у меня не было. Да они и сами подтвердили это, когда, квакнув что-то матерное, шагнули нам навстречу, и в руке того, что был впереди — повыше, в низко надвинутой на глаза кепке стиля «я мальчик лихой, меня знает окраина», — тускло блеснул металл.

Левая рука нервно тискала в кармане пистолет, а правая уже жила своей жизнью. Опускаю кисть и поворачиваю её наружу, высвобождая кончик трубы. Обмотанная матерчатой изолентой рукоять удобно ложится в ладонь и я сразу, не тратя лишних секунд на выяснение отношений типа «ты чё, козёл?..», наношу сильный тычковый удар — прямо в раззявленный в дегенеративной ухмылке щербатый рот.

Ну ладно, насчёт «щербатого» это, положим, дорисовало моё воображение, — представитель мелкой шпаны, да ещё и опущенный на зоне, ведь и должен выглядеть помято, верно? — но после моего удара зубов урод точно недосчитался. Губы, дёсны — всё разом превратилось в кровавую кашу, а рука уже описывала дугу — с отшагом влево, чтобы уйти от возможного, хотя и маловероятного тычка острием перед собой. Ударный конец описывает короткую дугу и обрушивается на запястье — я отчётливо слышу хруст костей, дробящихся под гранями гаек, играющими роль насадки боевого шестопёра, и сразу — короткий вскрик, то ли боли, то ли ещё удивления. Но не останавливаюсь: ещё шаг влево-вперёд, левая, вырванная из кармана ладонь подбивает вверх локоть вооружённой ножом руки, а труба с размаха обрушивается на предплечье, круша, словно фаянс, кости, мозжа мышцы и прочие мягкие ткани. Нож уже на земле, и какой-либо опасности его владелец для меня не представляет — его накрыло болевым шоком, и он издал вой, полный ужаса и страдания. Тем не менее, я наношу ещё один удар — завершающий штрих мастера, гарантирующий, что упырь-сифилитик никогда более не сможет воспользоваться этой рукой даже для того, чтобы ковыряться в носу. «Шестопёр» после кистевого проворота ударяет в локоть — снаружи, дробя в хлам сустав и раскалывая плечевую кость так, чтобы ни один хирург не взялся бы сложить образовавшуюся мешанину осколков воедино.

Очень хочется добавить ещё один раз, уже по колену, чтобы обеспечить «клиенту» полную и безоговорочную инвалидность до конца его никчёмной жизни. Но нет — ему ещё предстоит отсюда сбежать, и я с сожалением отказываюсь от столь приятной перспективы.

Так, а где у нас второй? Да вот же он, стоит, прижавшись спиной к гаражу, в руке ходуном ходит узкая серебристая рыбка ножа. Это ты зря, парень — если бы бросил нож, то, может, и был бы шанс отделаться лёгким испугом. А так — извини, за ошибки надо платить… всегда. Да и зачем тебе, если вдуматься, целая, здоровая и работоспособная ключица? Чтобы пёрышком играть, пугая воспитанных девочек, возвращающихся из музыкальных школ со скрипками в потёртых дерматиновых футлярах? Так это баловство, это тебе ни к чему…

Под тяжестью залитой свинцом трубы кость дробится, словно она из стекла — мне кажется, что я слышу даже звон. Но — ничего подобного, конечно: всё заглушает новый крик, и второй ублюдок поворачивается и, спотыкаясь и перекособочась, кидается в отступ. Вслед за ним, завывая от ужаса и боли, ползёт, держась за стенки гаражей, первый.

Так и тянет извлечь из кармана пистолет и — прямо в затылки упырям, чтобы упали и корчились тут в луже медленно растекающейся крови, и никому, НИКОМУ больше не причинили вреда! Нет. Нельзя. Жизнь — она такая, несправедливая и, нередко, глухая даже к лучшим человеческим побуждениям…

Я вышел на середину дорожки — это только показалось, или под фонарём, мелькнула и пропала в проходе между кирпичными коробами ещё она тень? Выходит, злодеев было трое — тогда дело плохо, тот, третий ушёл невредимым и наверняка меня запомнил.

Хотя… о чём это я переживаю? Ему ещё предстоит тащить подельников на хазу и там отпаивать водкой, а те будут требовать прямо сейчас, немедленно, привести врача, а «третий» будет отбрёхиваться, что нет, нельзя, врач наверняка запалит малину перед ментами, а пострадавшие, в свою очередь, заявят, что им это побоку, и если не будет врача, они и его на перо посадят — чисто по понятиям…

И так далее, и тому подобное. Первый «пострадавший» добрался наконец, до спасительного прохода и то ли рухнул, то ли нырнул в темноту. Позади меня раздался придушенный всхлип — я обернулся и встретился взглядом с огромными, полными страха, глазами спутницы.