Литературный тур де Франс. Мир книг накануне Французской революции

Год, ничуть не колеблясь, заказывал по пятьдесят, а то и по сто экземпляров одной и той же книги, если полагал, что продажи будут хорошими. Подобными оборотами могли похвастаться очень немногие из числа провинциальных книготорговцев, – и его предприятие продолжало расширяться на всем протяжении 1770‐х годов. Согласно одному из тогдашних источников, его годовой оборот доходил до 600 000 ливров147. Предприятие было семейное: фирма «Год, отец и сын» в 1773 году была реорганизована в «Год, отец, сын и А. Год», а в 1774‐м в «Год, отец, сын и Ко». Продолжая придерживаться в деловой переписке анонимного nous, «мы», Год-отец (Мишель) сообщал между делом некоторые детали личного характера. В письме от 18 октября 1774 года он упомянул о недавней женитьбе своего сына Жака, а в письме от 22 августа 1781 года сослался на «Сана, нашего шурина» – то есть на Николя-Этьена Сана, крупнейшего тулузского книготорговца, с которым он кооперировался при заказе книг. В других письмах встречаются упоминания о покупке нового дома и обустройстве нового склада. От этих писем веет атмосферой преуспеяния, хотя после 1775 года и начинаются постоянные жалобы на общее состояние экономики.

Год и сам печатал книги, в основном серьезные труды, и только легальные, вроде La Science parfaite des notaires148, Dictionnaire de physique149 или Histoire de l’ Eglise gallicane150. Кроме того, он вел масштабную оптовую торговлю, пользуясь близким соседством с Бокером, где проходила ярмарка, на которую съезжались издатели и книготорговцы со всей Франции, а также из множества других европейских стран. Следовательно, подобно авиньонским и швейцарским предпринимателям, совмещавшим издательский и книготорговый бизнес, он обменивал значительную часть выпущенных им книг на равные по стоимости партии книг других издательств, в числе которых были и швейцарские издательские дома. Таким образом, увеличивая разнообразие книжного ассортимента в своем магазине, он еще и выстраивал сеть деловых альянсов. Делая заказы, он отдавал предпочтение своим союзникам – помимо STN в их число входили Барден из Женевы, Эбаш из Лозанны, Грассе из Лозанны и Типографическое общество Берна. Как правило, он оплачивал половину стоимости заказа посредством обмена, а вторую половину векселями, которые неукоснительно погашал в нужный срок. Поскольку швейцарские издательства также активно обменивались между собой, Год имел возможность получить практически любую книгу от того издателя, от которого хотел, а также передавать заказы поставщикам, предлагавшим наилучшие условия, не рискуя потерять доступ к основному корпусу имевшейся в наличии литературы. Иногда он даже позволял себе роскошь заказать одну и ту же книгу у нескольких швейцарских домов, чтобы снизить риск в случае конфискации и проволочек с доставкой груза.

STN научилось отдавать должное деловой хватке Года вскоре после того, как вступило с ним в переговоры о продажах и способах доставки. Не желая рисковать грузом, он настаивал на том, чтобы нелегальную литературу (в основном протестантские книги) переправляли по медленному и дорогому маршруту на Турин и Ниццу. Отправив таким образом несколько партий книг, STN предложило в дальнейшем доставлять ему грузы через Лион, сперва проведя их через границу по «страховой» стоимости в 16 процентов от общей суммы заказа. Год сбил цену до 12 процентов. Потом страховая система столкнулась с трудностями, и STN в очередной раз принялось подыскивать надежного агента по доставке, который смог бы проводить книги через досмотр в лионской палате синдиков. В июне 1773 года «Общество» сообщило, что проблема решена, и Год, который только что заказал двадцать пять Библий и пятьдесят Псалмов, удвоил заказ. Но, к несчастью, груз застрял на швейцарско-французской границе, и в конце концов его пришлось везти через Турин. Год пожаловался на задержку, повторяя, что не желает допускать какие бы то ни было риски, и предупредил STN, что французские власти считают протестантскую литературу абсолютно неприемлемой и относятся к ней так же свирепо, как к самым аморальным, бунтарским и антирелигиозным книгам. Если издательство хочет вести с ним дела, твердо заявил он, то оно должно смириться с мыслью о необходимости проводить грузы через Лион за свой счет.

На протяжении четырех последующих лет, вплоть до приезда Фаварже, STN совершенствовала свой лионский маршрут, а Год продолжал заказывать у издательства книги, невзирая на то, что с отдельными партиями время от времени случались неприятности. После того как в 1778 году STN выстроило отношения с Жаком Револем как своим лионским агентом, пропускная способность маршрута должна была увеличиться – по крайней мере, так казалось всем заинтересованным сторонам. Так что, входя в магазин Года, Фаварже рассчитывал, что здесь ему удастся заключить солидную сделку. Год хотел получить книги Мольера, Алексиса Пирона и Клода-Жозефа Дора, которых у STN было вполне достаточно. Сам он только что переиздал «Словарь Французской академии», спрос на который со временем не падал, напечатав его у Пьера Бома, одного из двух нимских типографов. Он предложил покрыть половину стоимости заказа своими «Словарями», а вторую – обычным путем. Но Год, так же как и Гарриган, обменивал книги, исходя из тех цен, которые устанавливал на каждое конкретное издание, а не из листажа, как предпочитало STN. Когда Фаварже подсчитал соотношение цен на те книги, которые менял, стало ясно, что STN при такой схеме оплаты недополучит прибыль. Со своей стороны, Год заявил, что большинство необходимых ему изданий он сможет получить через другие швейцарские дома, с которыми состоял в хороших отношениях и часто менялся книгами. Не будет обмена, не будет и сделки – с таким аргументом Фаварже пришлось столкнуться во время переговоров с Годом. Найти какой бы то ни было выход из этой патовой ситуации он не смог, а потому покинул магазин Года в тот августовский день, ни о чем не договорившись. Переписка между STN и Годом продолжалась еще пять лет, но нёвшательское издательство так и не смогло вернуть его в число постоянных клиентов. Год получал все нужные ему книги, включая издания самого STN, от других швейцарских поставщиков, и задолго до того, как от него перестали приходить большие заказы, STN стало заключать бóльшую часть своих сделок в Ниме с Бюше, вторым из здешних крупных книготорговцев.

Если как следует присмотреться к заказам Года (а с ними, равно как и с заказами других книготорговцев, с которыми встречался Фаварже, можно во всех подробностях ознакомиться на сайте, сопровождающем эту книгу), станет ясно, что основу его делового предприятия составляли протестантские книги. Четыре главных книги в списке изданий, которые он чаще всего заказывал, – Псалмы, Библия, «История Ветхого и Нового Завета» (Histoire du Vieux et du Nouveau Testament) Клода де Ланга и «Истинный причащающийся» (Le Vrai Communiant) Даниэля де Сюпервиля. Кроме того, Год заказывал в большом количестве богослужебные книги и трактат Кондорсе о религиозной терпимости, Réflexions d’ un Catholique sur les lois de France relatives aux Protestants151. Литература Просвещения неизменно дополняла религиозные книги, излюбленные Годом, который с самого начала своих отношений с STN вместе с женевской Библией запрашивал труды Руссо и «Философскую историю» Рейналя. Его заказы включали в себя отдельные произведения Вольтера наряду с тремя экземплярами сорокавосьмитомного собрания сочинений последнего, «Картины Парижа» Мерсье, «Опасные связи» (Les Liaisons dangereuses) и множество других книг, самых разных. Год никогда не заказывал атеистической литературы или нелегальных политических трактатов, да и пасквиль, направленный против королевского двора, встречается в его списках только однажды: «Подлинные воспоминания госпожи графини Дюбарри» (Mémoires authentiques de Mme la comtesse du Barry). Насколько представляется возможным отследить хоть какую-то логику в той пестрой смеси из самых разных книг, которые он заказывал, она выдает предпочтение, оказывавшееся им протестантской литературе и авторам умеренного, вольтерьянского крыла в Просвещении152.

С точки зрения STN, Бюше очень походил на Года. Дела он вел на широкую ногу, как в оптовом, так и в розничном секторе торговли; заказывал книги у многих поставщиков, особенно в Авиньоне и в Швейцарии; разнообразил ассортимент посредством обменных операций и занимался той же самой литературой – прежде всего книгами для протестантов. Сотрудничество с ним, как казалось, давало доступ к привлекательному рынку сбыта. Однако в отношении Бюше STN проявило излишнюю доверчивость и после пятилетнего сотрудничества обнаружило, что его предприятие – это дом, построенный на песке. Оно потерпело крах в 1778 году, и дальнейшие судорожные попытки отсрочить процедуру банкротства показывают уязвимость книготорговца, с виду вполне успешного, но переоценившего собственные силы.

В первый раз Бюше в 1773 году порекомендовал «Обществу» Гийон-старший, контрабандист-страховщик, который приехал на ярмарку в Бокере, чтобы подобрать себе подходящую клиентуру среди книготорговцев. Рекомендация из подобного источника говорила не в пользу Бюше, по крайней мере с точки зрения его надежности как партнера, но вскоре он начал присылать заказы на протестантскую литературу, и STN ухватилось за возможность немного увеличить продажи. Прояви издательство должную осмотрительность перед тем, как отправлять груз, оно бы успело выяснить, что Бюше десять лет назад было запрещено торговать за то, что он ввозил нелегальную литературу. Тогда власти конфисковали у него партию книг общей стоимостью в 600 ливров153. Каким-то образом он сумел вернуться к прежнему роду занятий в качестве полноправного члена местной книготорговой гильдии, и в начале 1770‐х его предприятие вроде бы пошло в гору. Когда в августе 1778 года Фаварже приехал в Ним, он выяснил, что Бюше владеет домом стоимостью в 20 000 ливров, что он недавно овдовел и женился снова, причем с большой выгодой для себя.

В отличие от Года, Бюше при переговорах с STN особо не торговался относительно тех условий, на которых издательство будет поставлять ему свой товар. Первые поступившие от него заказы включали в себя в основном протестантскую литературу, дополненную несколькими томами Вольтера и Мольера, и обещали хорошую прибыль. Товар доходил до него без особых сложностей вплоть до января 1775 года, когда очередную партию книг арестовали неподалеку от Авиньона. Бюше обвинил в этой неудаче STN на том основании, что издательство отправило груз недостаточно надежному, некомпетентному агенту по доставке, а не его человеку в Лионе по имени Габриэль Реньо. Впрочем, сделав вид, что сам он только принимал участие в доставке груза, будучи его заказчиком, Бюше убедил власти отправить книги обратно в Нёвшатель – все, кроме нескольких строго запрещенных изданий вроде «Анекдотов о госпоже графине Дюбарри».

Интерес, который Бюше питал к запрещенной литературе, проявился вскоре после этого инцидента, когда он попросил STN сделать допечатку уже вышедших в издательстве «Анекдотов о госпоже графине Дюбарри» и предложил авансом выкупить пятьсот экземпляров этой книги. На эту наживку STN не клюнуло. Оно редко бралось печатать сочинения, имевшие столь дурную репутацию, предпочитая получать их по обмену у тех издателей, которых вопросы репутации не волновали, – у маргинальных женевских предпринимателей вроде Жана-Самюэля Кайе, Габриэля Грассе и Жака-Бенжамена Терона. Таким образом оно имело возможность получать в любом количестве нелегальную литературу, которая с середины 1774 года и до весны 1778‐го составляла в заказах Бюше весьма большую долю. Так, 5 сентября 1776 года он заказал тринадцать экземпляров атеистического «Разоблаченного христианства» (Christianisme dévoilé)154 и двадцать шесть экземпляров Нового Завета. Помимо постоянно входивших в его заказы протестантских книг, там встречаются самые разные книги Вольтера, много подписок на «Энциклопедию» в формате in quatro, а также кое-какие политические памфлеты вроде «Мемуаров Людовика XV» или «Мемуаров аббата Террэ» (Mémoires de l’ abbé Terray). Изменение состава его заказов к 1778 году показывает, что он стал больше рисковать и начал испытывать трудности с уплатой по счетам. В декабре 1777 года STN отказалось принять один из его векселей, выписанный на Буассерана, подпольного дельца из Роана, который недавно пустился в бега, чтобы избежать долговой тюрьмы. А подбивая счета в мае того же 1777-го, обнаружило, что Бюше дважды зачислил себе доход по одной и той же сделке. Конечно, ошибки подобного рода время от времени случались в бухгалтерских книгах, но только не в книгах солидных книготорговцев подобных «Год, отец, сын и компания».

В письме от 4 мая 1778 года, за несколько месяцев до приезда Фаварже, Бюше известил STN о том, что приостановил все платежи. Его долговые обязательства составляли 30 012 ливров. Свои активы он оценивал в 53 026 ливров, однако эта сумма включала в себя его собственную, ничем не подтвержденную оценку хранящихся у него книг (42 258 ливров) и 10 767 ливров, которые должны были ему самому. Перспектива получить хоть что-то по этим долговым обязательствам представлялась довольно призрачной, особенно в свете еще одного пункта в его отчете о собственных финансовых обстоятельствах: с того момента, как он начал свою предпринимательскую деятельность, то есть с 1763 года, он списал 12 412 ливров как потери по безнадежным долгам. Пытаясь оправдаться, он приписал эти потери «отсутствию совести у людей, которым я чрезмерно и напрасно доверял». Кроме того, он винил плохое состояние местной экономики. Но он уверял, что сможет наладить дела, если STN, как и прочие кредиторы, согласится на долгосрочное погашение долга: он выплатит все до последнего гроша и даст пять процентов от суммы сверху, но разовыми выплатами, расписанными на четыре года вперед. «Требовать от меня большего, нежели я имел честь предложить, означало бы желать невозможного – или привести меня к полному разорению и смириться с потерей всего, что я вам должен».

Подобного рода предложения часто поступали от безнадежных должников, и STN научилось жесткости. Издательство не собиралось открывать новую кредитную линию для торговца, который мог разориться в любой момент, а также директора STN опасались тайных сделок, в результате которых одних кредиторов Бюше удовлетворит за счет других. Поэтому они ответили Бюше, что STN согласится на его предложение только в том случае, если он найдет заслуживающего доверия человека, который выступит поручителем и гарантирует выплату задолженного. Бюше ответил, что все прочие кредиторы согласились на его условия. Если STN привлечет его к суду, для него это вполне может закончиться разорением, что, в свою очередь, никак не поспособствует выплате долга. С другой стороны, оно может получить обратно все свои деньги, и даже с процентами, если предоставит ему отсрочку на четыре года. Продолжая демонстрировать полную неумолимость в письмах к Бюше, STN предоставило Фаварже право действовать от имени совета директоров, как только он как следует разберется в той ситуации, что сложилась в Ниме. Ему надлежало выяснить, можно ли доверять Бюше, понять, каково истинное состояние его дел, и определиться с возможным поручителем, который был бы надежен и готов подстраховать Бюше.

Фаварже отправился с визитами к торговцам и пасторам, пользуясь рекомендательными письмами, которые собрал в ходе путешествия. Его отчет дает представление о деятельности commis voyageur в качестве сборщика долгов и о важности репутации. В самой надежной из всех фирм, с которыми консультировался Фаварже, «Монто и компания», ему сказали, что на данный момент составить какое бы то ни было ясное представление о Бюше будет затруднительно, хотя из того, что можно об этом книготорговце сказать, многое говорит в его пользу. Он весьма предприимчив, он выстроил крупное предприятие и до нынешнего кризиса расплачивался по долговым обязательствам в должное время. Повторная женитьба должна была увеличить его благосостояние. Принимая во внимание все эти обстоятельства, Монто полагал, что Бюше будет платить по векселям. Лидер протестантской общины Рабо де Сент-Этьен дал Фаварже диаметрально противоположный совет: он бы не рекомендовал STN позволять Бюше втягивать его в историю с долговременной выплатой долга; вместо этого следует взыскать наличными столько, сколько получится, и как можно скорее, даже если при этом придется часть долга списать.

Вооружившись этой противоречивой информацией, Фаварже отправился на улицу Грефф, где располагался магазин Бюше. Первым делом он выяснил, что никакой наличности нет и не будет, как нет и поручителя, который в дальнейшем гарантировал бы выплату долга. Но ситуация казалась небезнадежной. Когда Бюше открыл перед ним бухгалтерские книги, как это часто делали в то время должники, припертые к стенке, балансовый отчет произвел на Фаварже хорошее впечатление. А из деловой корреспонденции Бюше стало ясно, что многие из его кредиторов – в Париже, Лионе, Авиньоне и Швейцарии – действительно согласились на четырехлетнюю отсрочку. Фаварже был уверен, что ни с кем из них о секретных сделках речи не шло. В ходе долгого обсуждения возможностей расквитаться с долгом Бюше придерживался следующей позиции: в интересах самого STN сделать так, чтобы он продолжил вести дела, смог собрать долги со своих клиентов и заработать на продажах достаточно денег для выплаты 1210 ливров и пяти процентов за рассрочку. Он уже успел отдать другим кредиторам 20 000 ливров. «Немалая сумма для провинциального книготорговца», – отметил Фаварже. Тем больше его смущали слухи о том, что Бюше был завзятым лжецом и, по-видимому, не сказал новой жене о своем сложном финансовом положении.

Вместо того чтобы решить вопрос на месте, Фаварже предоставил возможность сделать окончательные выводы руководству в Нёвшателе. Попытавшись – без какого бы то ни было успеха – добиться от Бюше более выгодных условий, те в конце концов пошли на мировую и согласились в сентябре 1778‐го на рассрочку выплат, так что Бюше предстояло полностью вернуть долг к концу 1780 года. В феврале 1779‐го Бюше снова начал заказывать книги у STN. Он запросил двадцать шесть Библий и даже заплатил за них авансом. Он готов был признать, что теперь ему придется заново завоевывать «доверие» STN, но одновременно не упускал возможности лишний раз похвалить себя: «Как бы вы теперь ко мне ни относились, вы никогда не будете обмануты из‐за тех милостей и преимуществ, что предоставите мне. Прямота и честность – вот тот путь, по которому я неизменно следовал и с которого не сойду».

Бюше и в самом деле заплатил по всем тем обязательствам, которые выписал в счет погашения долга. Книжные продажи он дополнил организацией коммерческого литературного клуба (cabinet littéraire), более всего напоминавшего платную библиотеку; и к маю 1782 года снова начал печатать собственные книги, и прежде всего «Трактат о правописании» (Traité d’ orthographie)155, который предложил STN в обмен на их издания. От обменов STN отказалось, но в течение двух последующих лет время от времени отправляло Бюше достаточно крупные партии товара. Однако в феврале 1785 года он не смог выплатить деньги по трем своим векселям на общую сумму в 355 ливров. Он снова приостановил выплаты и снова попросил кредиторов согласиться на рассрочку платежей, на этот раз на два года. Более того, он использовал дословно те же выражения, что и в прошлый раз, когда взывал к их милосердию в 1778 году: «Требовать от меня большего, нежели я имел честь предложить, означало бы желать невозможного – или привести меня к полному разорению и смириться с потерей всего, что я вам должен».

Песня была знакомая – в STN ее слышали неоднократно, в разных вариациях и от разных должников, – но в итоге предложение, пусть и с видимой неохотой, пришлось принять. Особого выбора у издательства не было, если учесть то обстоятельство, что наличными деньгами Бюше все равно не располагал; если бы кредиторы добились для него официальной процедуры банкротства, они бы и впрямь не получили ничего. По крайней мере, таков был совет одного из нимских купцов, который счел план с отсроченными выплатами уловкой, но полагал, что каким бы то ни было другим способом взыскать с Бюше причитавшуюся STN сумму не выйдет156. Три года спустя Бюше все еще должен был денег «Обществу». В конце концов, в апреле 1778 года, он закрыл задолженность, выписав простой вексель на 240 ливров и обменяв STN свой «Словарь Французской академии» на выпущенные в Нёвшателе Псалмы и протестантский трактат «Пища духовная». В последний раз в STN слышали о нем в октябре 1788 года: он по-прежнему держал книжную лавку и cabinet littéraire и время от времени что-то печатал.

Впрочем, к этому времени Бюше опустился до положения второстепенного книготорговца. Его подпись на векселе уважения уже не вызывала. Один предприниматель, который совмещал две сферы деятельности, купца и банкира, и специализировался на сборе долгов с книготорговцев, перестал принимать его долговые обязательства и посоветовал STN поступить так же: «Бедняга Бюше едва зарабатывает себе на хлеб. Его осаждают со всех сторон, но еще никто и ничего с него не получил»157.

Контраст между Годом и Бюше иллюстрирует две тенденции, существовавшие среди книготорговцев, ведших дела с размахом. Одни избегали рисков, особенно в том случае, если собственный капитал позволял им не опасаться неприятных случайностей, тогда как другие гнались за прибылью без оглядки на собственные ресурсы и выписывали векселя на большие суммы, чем могли получить за счет продаж. Первые предпочитали избегать наиболее опасных книг, хотя и держали у себя на складах множество просветительских трактатов и активно торговали пиратскими изданиями. Последние тоже продавали все эти книги, но в придачу предлагали товар, который приходилось прятать под прилавком, – атеистические трактаты и скандальные памфлеты.

Монпелье

К тому времени, как Фаварже добрался до Монпелье, он перестал жаловаться на чесотку и начал беспокоиться о состоянии своей лошади. Она засекалась передними ногами. Фаварже пытался исправить ситуацию, несколько раз перековав ее на разный манер, но в конечном счете ноги у бедного животного распухли до такой степени, что он решил прибегнуть к тому же средству, которое недавно испробовал на себе: кровопусканию (10 су ветеринару). «Вы должны понимать, что нас больше беспокоит ваше собственное здоровье, нежели здоровье вашей лошади», – гласило письмо из STN, поджидавшее Фаварже в Монпелье. Впрочем, добраться от Нима до Монпелье было несложно; а добравшись туда, и всадник, и лошадь получили передышку, поскольку у Фаварже хватало дел в местных книжных магазинах на несколько ближайших дней.

Как и Ним, Монпелье был прекрасным местом для книготорговли. По большому счету у этих двух городов, расположенных в тридцати пяти милях друг от друга, было много общего. В 1780 году в Ниме было 49 000 жителей, восемь книжных магазинов и две типографии. В Монпелье – 31 000 жителей, девять книжных магазинов и две типографии. В обоих городах обитали крупные протестантские общины, и оба пережили в середине века период коммерческого подъема. Монпелье был меньше Нима, но считался столицей Лангедока. Здесь находились резиденция королевского интенданта, университет со знаменитым медицинским факультетом, несколько судов высшей инстанции (впрочем, провинциальный parlement заседал в Тулузе), что означало присутствие множества чиновников, юристов, профессоров и студентов, наряду со священнослужителями архиепископства и военными, приписанными к местному гарнизону. К моменту приезда Фаварже городская элита содержала театр и концертные залы, посещала собрания в академии, подписывалась на местную газету и наведывалась в книжные магазины.

Пройдясь по этим последним, Фаварже первым делом вычеркнул из списка двоих книготорговцев, Баску и Турнеля, как откровенный балласт. Третий, Ж.-Б. Фор, который управлял торговым предприятием, унаследованным вдовой Гонтье, пользовался хорошей репутацией, но заказов делать не стал. Четвертый, Абраам Фонтанель, торговал в основном гравюрами, а книги продавал только по случаю. Сезари, пятый, был сочтен честным, но бедным. Оба типографа, Мартель и Пико, печатали исключительно религиозные брошюры и объявления. Так что оставался Исаак-Пьер Риго, или «Риго, Пон и Компания», как официально именовалась эта фирма, поскольку Риго уже успел поглотить небольшое предприятие Альбера Пона, который работал больше как старьевщик (brocanteur), чем как книготорговец. Риго сделал довольно крупный заказ через Фаварже, что лишний раз подтверждало факт и так известный STN из многолетнего опыта: Риго был солиден настолько, насколько это вообще возможно в книжной торговле.

Монпелье. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

Хранящаяся в архиве STN переписка Риго – девяносто девять писем, доставлявшиеся в Нёвшатель на протяжении семнадцати лет, – следует тому же образцу, что и многие другие досье, и показывает, как искушенный книготорговец может подмять под себя всю эту отрасль в провинциальном городе, выдавливая из нее конкурентов. Совсем как Год в Ниме, Риго торговался до последнего, избегал рискованных операций и тщательно следил за тем, чтобы не уйти в минус. Он делал все возможное для того, чтобы избавиться от конкуренции, но при этом никогда не прибегал к двурушничеству и обману, вполне обычным среди менее уважаемых купцов, которые всегда могли найти повод не возвращать долг. Он бурно реагировал на любые отступления поставщиков от договоренностей и если видел хоть какую-то возможность сократить расходы, спорить с ним становилось трудно, но по счетам всегда платил вовремя. Он был воплощением тех черт, которые в книжной торговле ценились выше всех прочих: honnêteté и solidité.

Самое лучшее описание Риго появляется за некоторое время до визита Фаварже в Монпелье, в правительственном обзоре книжной торговли от 1764 года. Он значится там в части, посвященной Лангедоку, как самый значительный книготорговец в Монпелье, хотя никто не мог оценить его состояние. Некоторые называли сумму от 50 000 до 60 000 ливров, другие считали, что она превышает 150 000. Судить было трудно, поскольку деньги у него были вложены не столько в недвижимость, сколько в торговлю, а «дела свои он предпочитает держать в тайне». Прежде всего, сообщается в отчете, он человек, который пользуется огромным уважением: «Этот книготорговец дело ведет с большим умом. Он протестант, и все считают его человеком очень прямым и честным, хотя и обвиняют в том, что он ввозит множество книг о своей вере и других запрещенных изданий. Когда его принимали [в книготорговую гильдию], он представил свидетельство о католическом вероисповедании и с тех пор ведет себя отчасти как католик»158.

Это резюме подтверждалось информацией, которую STN получало от двоих других книготорговцев из Монпелье, Сезари и Фонтанеля. Прощупав ситуацию на месте, Фаварже определил Сезари как «весьма честного человека» (fort honnête homme) и отправил от него заказ в STN. Там числилось тридцать три наименования, в основном медицинские книги на латыни, которые, вне всякого сомнения, предназначались для докторов и студентов медицинского факультета в местном университете. Остаток составляла протестантская литература и книги по истории. Однако, так и не успев наладить отношений с STN, Сезари угодил в беду. Большинство книг он брал в типографиях соседнего Авиньона и заказал больше, чем смог продать: срок платежа по тем векселям, которые он отправил в уплату за уже доставленные грузы, наступил раньше, чем он успел наторговать на нужную сумму. Три авиньонских издателя стали оказывать на него давление, требуя расплатиться по долгам, и он уговорил одного из них, Ж.‐Ж. Ньеля, забрать у него со склада нужные тому книги в счет долга в 1400 ливров. Ньель отобрал самый ходовой товар на сумму в 3000 ливров – если верить письму, которое Сезари отправил в STN, пытаясь убедить нёвшательцев дать ему отсрочку по тем векселям, что были на руках у них самих. Ситуация развивалась стремительно: Сезари отказался отдавать книги, Ньель с помощью судебных приставов из Монпелье изъял их и увез к себе на семи возах, а Сезари пришлось податься в бега, чтобы избежать долговой тюрьмы. Его мать, защищая запасы товара от новых захватов, добилась, чтобы суд опечатал магазин, а сам Сезари, не покидая своего убежища, пытался договориться с кредиторами о сделке. У него достаточно средств, чтобы выплатить им полную сумму долга, заверял он STN, при условии, что ему дадут необходимое время. Но для начала он должен получить со стороны властей свободу передвижения, чтобы иметь возможность собирать деньги за «Энциклопедию» с тех клиентов, которые подписались на это издание через него.

Чтобы решить, как реагировать на просьбу Сезари, STN связалось с одним присяжным поверенным в Монпелье, а также с купцом по фамилии Вьялар из фирмы «Вьялар, отец, сын и Турон», протестантом и другом Остервальда. Поверенный подтвердил, что Сезари, несмотря на то что он скрывается от закона, вероятнее всего, в состоянии выплатить долги. Он объявил себя несостоятельным должником, предоставив властям балансовый отчет, где значилось 64 410 ливров долга, а деловые активы оценивались в 42 668 ливров. Кроме того, он владел двумя домами общей стоимостью в 30 000 ливров. Было бы предпочтительнее, по словам поверенного, дать ему достаточный срок для того, чтобы возобновить дело и распродать товар по приемлемым ценам, чем принуждать к немедленной распродаже, которая разорит его и с точки зрения ожидаемых выплат даст совсем немного.

Кредиторы и представители кредиторов Сезари встретились 24 июня 1781 года, чтобы обсудить возможность досудебного урегулирования. На следующий же день сам Сезари отправил в STN письмо, где сообщил о результате этих переговоров. Риго оценил его товар, пояснил он, и теперь пытается убедить остальных кредиторов вытеснить его из книжной торговли. Его единственная надежда на выживание состоит в том, чтобы убедить кредиторов списать половину его долгов и дать ему шесть месяцев на то, чтобы выплатить оставшуюся половину. «Я человек порядочный [honnête homme] и неукоснительно честный, – настаивал он. – Единственное, чего я хочу в этой жизни, так это трудиться день и ночь, чтобы выплатить то, что я вам должен». Однако в лице Риго Сезари столкнулся с весьма опасным врагом: «С глубоким прискорбием я узнал, что некий живущий в этом же городе господин (несколько ниже он назовет Риго по имени. – Примеч. пер.), снедаемый алчностью и вознамерившийся стереть меня в порошок, чтобы уменьшить количество книготорговцев в Монпелье и получить мои книги задаром, написал некоторым из моих кредиторов, убеждая их отказаться от нашего соглашения».

Это было последнее письмо, полученное от него в STN. Позже Вьялар известил их, что кредиторы решили пожертвовать половиной долга и распродать все книжные запасы Сезари в покрытие оставшейся половины. Они уполномочили агента по имени Люк Бирон распродать товар и выплатить им его оценочную стоимость в течение трех лет. Вьялар подозревал, что Бирон – подставная фигура (homme de paille) Риго, но STN не имело возможности каким бы то ни было образом воздействовать на ситуацию и предотвратить подобный исход. В марте 1784 года оно получило 142 ливра, ровно половину долга. К тому времени Риго, скорее всего, уже заполучил бóльшую часть книжных запасов Сезари по минимальным ценам, как того и добивался с самого начала, а сам Сезари из книжной торговли исчез навсегда159.

Во всем этом не было ничего личного. Риго просто хотел убрать конкурента и, как будет показано ниже, провернул такую же операцию с другим владельцем книжного магазина, которого Фаварже порекомендовал STN, с Абраамом Фонтанелем. В деловой переписке с STN Риго об этих коммерческих войнах не упоминал: она оставалась сугубо профессиональной, хотя в самом первом письме он и обратился к Остервальду с личным приветствием. Строго деловой характер писем Риго как раз и придает им особенный интерес. Они показывают, как успешный предприниматель вел дела, ловко лавируя между спросом и предложением. Типичный заказ от Риго включал в себя от дюжины до двух дюжин наименований, но каждую книгу он брал в небольшом количестве экземпляров, так, чтобы, с одной стороны, минимизировать опасность того, что какое-то издание будет пылиться у него на полке, а с другой – чтобы груз был достаточно тяжелым и, следовательно, давал возможность платить за доставку по более низким оптовым расценкам. Стоимость доставки была настолько значимым фактором, что она перевешивала другое ключевое обстоятельство, на которое он неоднократно обращал в письмах особое внимание: скорость. Как и все остальные книготорговцы, Риго стремился получить свои книги, и прежде всего новинки (nouveautés), как можно быстрее, чтобы опередить конкурентов и первым разместить на рынке потенциально ходовой товар. И тем не менее он просил STN не заполнять отгрузочную накладную до тех пор, пока в распоряжении издательства не появятся те или иные из заказанных им книг, чтобы позже не пришлось отправлять их маленькими пачками. Это повлекло бы за собой непропорционально высокие расходы на доставку: «Не отправляйте нам маленьких пачек. Транспортные расходы просто убийственные. Дождитесь, пока не наберется товара, чтобы вес был подобающим».

Заказ, который Риго сделал у Фаварже в августе 1778 года, может послужить хорошим примером того, как он набирал ассортимент. В списке было восемнадцать наименований и, в общей сложности, 291 книга160. Из них по одиннадцати наименованиям он заказал от двух до четырех экземпляров, семь книг потребовались ему в шести экземплярах, и только одна — Les Plans et les statuts des différents établissements ordonnés par Sa Magesté Impériale Cathérine II pour l’ éducation de la jeunesse et l’ utilité générale de son empire161 – в двенадцати162. Сводя к минимуму количество экземпляров по каждому изданию, он старался избежать затоваривания своих складов нераспроданными книгами. А если многие покупатели проявляли интерес к какому-то из этих изданий, он всегда мог заказать еще, достигая тем самым баланса между спросом и предложением. Повторявшаяся раз от раза структура заказов показывает, с одной стороны, устойчивый спрос на некоторые книги, а с другой – свойственный Риго консерватизм при их закупке. Так, например, когда в 1773 году STN напечатало пиратское переиздание популярного сентиментального романа Бакюляра д’ Арно163 «Испытания чувства» (Epreuves du sentiment), он заказал шесть экземпляров, а потом возобновлял заказ этой книги в следующем порядке:

Похожая картина умеренного, но постоянного спроса на легкую беллетристику наблюдается и в заказах на произведения мадам Риккобони, мадам де Жанлис и Клода-Жозефа Дора. Чаще всего он заказывал книгу, возглавлявшую список его «бестселлеров»: утопическую фантазию Луи Себастьена Мерсье «Две тысячи четыреста сороковой год». Порядок заказов был такой:

Если бы Риго заказал сто или даже больше экземпляров за один раз, как это бывало, когда книготорговцы испытывали судьбу и делали ставку на удар (coup), как они говорили, то есть старались удачно выбрать время для большого заказа, чтобы сделать большую выручку на резком скачке цен, – его операции были бы похожи на ставки в азартной игре. Но повторявшиеся на протяжении одиннадцати лет заказы свидетельствуют о том, что «Две тысячи четыреста сороковой год» был очевидным фаворитом у читающей публики в Монпелье – как, впрочем, и во всей остальной Франции.

До определенной степени заказы Риго могут свидетельствовать о том, как спрос соотносился с тем ассортиментом, который могло предложить STN. В некоторых письмах Риго особо подчеркивал то обстоятельство, что в своем выборе он ориентируется на то, что находит в каталогах «Общества» и в выпущенных им проспектах новых книг. Но иногда он обращался к STN с просьбой достать книги, которых в издательстве не было. Из обрывочных упоминаний в его письмах становится ясно, что поставщиков у него было много и что они часто предлагали ему одни и те же книги – результат обменов товаром, о которых шла речь в седьмой главе. Риго прекрасно разбирался в тонкостях меновой торговли и сам охотно ею занимался, предлагая книги по медицине, которые печатал в Монпелье. По этой причине он предупредил STN, чтобы те не предлагали ему книги, приобретенные в Лионе, Авиньоне и Руане, где он сам совершал много обменов. Если «Общество» оказывалось не в состоянии вовремя достать ту или иную книгу, Риго обращался к кому-нибудь другому, чаще всего из числа все тех же швейцарских оптовиков и издателей. Между собой он их старался не сталкивать, поскольку, по его же собственным словам, не любил «торговаться». Но время от времени заказывал одно и то же издание у нескольких поставщиков ради уверенности, что получит его в должный срок. Условия он тоже ставил довольно жесткие. Случалось, что он требовал не только бесплатный тринадцатый экземпляр, но и седьмой, если заказывал полдюжины. Кроме того, он запрашивал даром отдельные экземпляры для своей личной библиотеки. И Риго неизменно изыскивал возможность заполучить самые ходовые книги по самой низкой цене и с максимально быстрой и дешевой доставкой.

Беспрестанный поиск наиболее выгодных вариантов не исключал заботы о качестве: о физическом состоянии книг и об их содержании. Всякий раз, когда в напечатанных STN экземплярах обнаруживался какой-нибудь дефект, Риго откликался на это суровыми упреками. Он не выносил плохой бумаги, потому что это не только коробило его взгляд профессионала, но и сказывалось на продажах. В те времена, когда бумага изготовлялась вручную, покупатели обращали внимание на качества, которые выделял в своих письмах Риго: степень белизны, равномерность распределения оттенка, прочность и вес. В 1769–1770 годах, когда STN впервые открыло печатную мастерскую, оно действительно испытывало трудности с качеством продукции, и Риго регулярно осыпал «Общество» жалобами на стертые шрифты, типографские недочеты, плохую корректуру, ошибки в подборе страниц, недолжный размер полей и неподходящие форматы (Библию, по его мнению, следовало печатать in quarto, а не in folio).

При всякой возможности Риго старался лично оценить качество заказанного издания: «Покупать книгу, не подержав ее в руках, попросту неосмотрительно». Он часто просил STN прислать ему один-два экземпляра «на пробу» (pour essai). Основное назначение этих пробных поставок заключалось в том, чтобы позволить ему оценить реальный спрос на книгу; если полученные экземпляры покупались, больше он не заказывал. Впрочем, несмотря на то что оценка спроса, судя по всему, была его сильным местом, время от времени и он давал маху. Так, к примеру, для полемического медицинского трактата под названием «Медицинская анархия» (L’ Anarchie médicale), где рассматривались вредные последствия общепринятых методов лечения, Монпелье, казалось, был перспективным рынком сбыта, поскольку медицинский факультет, вне всякого сомнения, играл крайне значимую роль в интеллектуальной жизни города. Риго (который печатал защищавшиеся на факультете диссертации и вообще специализировался на медицинской литературе) сделал пробный заказ сразу же после того, как узнал, что книга вышла из печати: «Мы возьмем три-четыре экземпляра „Медицинской анархии“, чтобы публика узнала об этой книге и чтобы заказать большое количество экземпляров, если она себя оправдает». Но книга не пошла. После этого он запрашивал ее в STN только однажды, да и то всего лишь пару экземпляров.

В положении по-настоящему затруднительном Риго оказался один-единственный раз, и связано это было с довольно легкомысленной книгой о парижской театральной жизни под названием «Дополнения к „Комическому роману“, или Мемуары в память о жизни Жана Монне» (Supplément au Roman comique, ou mémoire pour servir à la vie de Jean Monnet)164. Сперва он отправил заказ на две дюжины экземпляров. Судя по всему, расходилась книга хорошо, потому что четыре месяца спустя он заказал еще сотню. Когда этот необычайно большой заказ дошел до него с задержкой в два месяца, он, кажется, уже успел пожалеть о своем решении: «Мы наконец получили „Мемуары о Жане Монне“, книгу, которая вызвала столько ожиданий и которая не способна эти ожидания оправдать, поскольку это одни напыщенности. Мы не в состоянии понять, как подобное сочинение могло произвести ажиотаж среди людей со вкусом». Он не заказал больше ни единого экземпляра, как, собственно, и остальные клиенты STN.

Риго попросил «Общество» о том, чтобы к основным его заказам в издательстве добавляли на свой выбор «какие-нибудь пикантные новинки» (quelques nouveautés piquantes). Но когда те действительно начали докладывать в его тюки небольшие брошюры на злободневные темы, он заявил, что подобного рода литература «годится только для разносчиков». Он предпочитал солидные издания, в том числе и многотомные вроде «Истории Франции от установления монархии до царствования Людовика XIV» (Histoire de France depuis l’ établissement de la monarchie jusqu’au règne de Louis XIV) Поля-Франсуа Велли165: «Мы возьмем на пробу два экземпляра „Истории Франции“ (Histoire de France) Велли, по 20 томов in-12, а затем примем решение относительно более крупного заказа, если качество книги удовлетворит нашу публику». Через два года он заказал еще два комплекта, потом, три года спустя, – еще четыре. Восемь комплектов двадцатитомного издания, пусть даже и в уменьшенном формате в одну двенадцатую листа, представляли собой более серьезное вложение капитала, чем сотня экземпляров «Дополнений к „Комическому роману“».

Следовательно, если оценивать книжный спрос сквозь призму заказов, сделанных Риго, весьма немаловажно будет – вдобавок к количеству затребованных экземпляров – принимать во внимание такие признаки, как формат и число томов. Если составить по тем перечням, что он присылал в STN, список «бестселлеров», то вторым будут стоять «Дополнения к „Комическому роману“», хотя считать его «бестселлером» было бы ошибкой, а вот «История Франции» не появится там вообще, хотя это издание в конечном счете заняло немало места на книжных полках у постоянных покупателей Риго. С учетом этих особенностей, в заказах Риго можно выделить две основные тенденции: во-первых, это стабильный спрос на сентиментальную беллетристику, представленную романами мадам де Жанлис, мадам Риккобони и Бакюляра д’ Арно; во-вторых, спрос на книги просветителей, и в особенности на сочинения Мерсье, Кондорсе и Вольтера.

Особое положение просветительской литературы в книготорговых делах Риго становится еще более очевидным, если бросить взгляд на его корреспонденцию. Он заказал двадцать пять экземпляров вышедшей в STN атеистической «Системы природы» и написал, что взял бы все сто, если бы у него была уверенность в том, что он получит их вовремя и в целости: «Это упущенная возможность крупных продаж» (un coup manqué), – с сожалением добавил он. Он собрал множество подписок – в общей сложности восемьдесят четыре – на «Энциклопедию» in quatro, а в ноябре 1779 года, как только до него дошли слухи о том, что где-то в Швейцарии печатают «Исповедь» Руссо, он тут же попросил STN отправить ему большую партию. В итоге книги он получил от другого поставщика, вероятнее всего, от Типографического общества Женевы, которое и осуществило в 1782 году посмертное издание полного собрания сочинений Руссо, куда вошла и первая часть «Исповеди». На протяжении десяти предшествовавших лет Риго заказал двадцать один комплект сочинений Руссо, в разных изданиях, от одиннадцатитомника in octavo до двадцати одного тома in duodecimo. Некоторые книги, вроде «Руссо судит Жан-Жака» (Rousseau juge de Jean-Jacques), расходятся плохо, заметил он, к тому же к июлю 1782 года Руссо напечатали в таком количестве, что рынок был затоварен.

Равным образом Риго интересовали любые тексты, вышедшие из-под пера Вольтера – опять же по причине их рыночного потенциала. В 1770 году STN поставило его в известность о том, что Вольтер работает над новым амбициозным трудом, «Вопросами к „Энциклопедии“», который уже разросся до девяти томов, и что издательство намерено опубликовать этот труд по специальному соглашению с автором. Как уже говорилось выше, на деле издание STN представляло собой пиратскую перепечатку исходного издания, выпущенного Габриэлем Крамером из Женевы, с которым Вольтер действительно сотрудничал на постоянной основе. Вольтер, которого распространение собственных трудов заботило много больше, чем возможность заработать на них какие-то деньги, вступил в переговоры с STN за спиной у Крамера, то есть принял участие в нарушении своего же авторского права, на скорую руку осуществив новую редакцию текста и отправив его в Нёвшатель. Однако само это секретное соглашение привело ко множеству недоразумений и затяжек. Риго, едва успев получить соответствующую информацию от STN, тут же уцепился за возможность получить несколько экземпляров авансом. В августе 1770‐го он заказал тридцать экземпляров и еще пятьдесят – в сентябре. Затем, когда STN оказалось не в состоянии доставить книги вовремя, он обрушился с упреками не только на издательство, но и на самого Вольтера: «Просто удивительно, что и в конце своего поприща господин де Вольтер никак не может избавиться от привычки дурачить книготорговцев. И ладно бы все эти хитрости, уловки и увертки приписывались молвой исключительно автору. Но, к несчастью, обвинения обычно начинают сыпаться на издателей и, более того, на розничных торговцев».

Риго продолжал негодовать, пока в июне 1772 года к нему не пришел последний напечатанный STN том. Но тут же нашел другую тему для претензий: различия между изданиями, вышедшими в STN и у Крамера, настолько незначительны, что его покупатели не обращают на них внимания, и он мог бы выручить куда большие деньги, если бы не все эти проволочки. Впрочем, на деле он, скорее всего, переживал много меньше, чем на словах, поскольку в июне 1772 года заказал еще дюжину комплектов, еще один – в июне 1773‐го и еще два в ноябре 1774-го, доведя общий счет до девяносто пяти – впечатляющая цифра для девятитомного издания.

Ничто в письмах Риго не говорит о том, что он был предан делу Просвещения или верил в его философские и социальные идеи. Возможно, будучи протестантом, он с симпатией относился к таким вольтеровским ценностям, как толерантность и разум, но никаких тому подтверждений в его корреспонденции отыскать невозможно. Главная тема здесь – деньги. В тех редких случаях, когда при обсуждении сугубо деловых вопросов он все-таки позволяет себе некое личное отступление, тон у него остается предельно трезвым. Книжная торговля, написал он как-то раз, «во многом подобна ювелирному делу – а именно, если уж мода прошла, ты не сбудешь товар с рук ни по какой цене». Книги суть предметы роскоши, «товар, потребление которого занимает много времени… Книги – совсем не то, что мясо или хлеб». Впрочем, уважение к классикам Риго все-таки питал, пусть даже и к весьма немногим, вроде Мольера, чьи произведения «будут продаваться всегда, во все времена и в любом месте». Кроме того, он интересовался личными обстоятельствами ныне живущих писателей, особенно тех, чьи книги хорошо продавались: Мерсье, Ленге и, прежде всех прочих, Рейналя. После того как в 1778 году скончались разом и Вольтер, и Руссо, Рейналь занял в письмах книготорговцев место куда более значимое, чем все прочие авторы. Следует ли верить слухам, спрашивал Риго у STN в 1781 году, что старик аббат, будучи вынужден бежать из Франции после запрета, наложенного на «Философскую и политическую историю европейских установлений и торговли в обеих Индиях», планирует осесть в Швейцарии и жениться на «юной и милой швейцарской девушке»? «Вы же понимаете, что всякий человек, а уж тем более книготорговец, не может не интересоваться судьбой особы столь выдающейся».

Разговоров на политические темы Риго в письмах избегает, если не считать тех, что связаны с политикой правительства в области книжной торговли. Тем не менее он заказывал некоторые из радикальных памфлетов, направленных против деятельности Мопу166 в 1771–1774 годах. В означенную эпоху канцлер Рене Шарль Николя Огюстен де Мопу реформировал судебную систему, лишив политической власти парламенты, что вызвало волну антиправительственных протестов. Это были политические памфлеты, опубликованные уже после того, как в мае 1774 года на трон взошел Людовик XVI, что привело к падению Мопу в августе того же года. Как только Риго узнал о том, что в апреле 1775 года вышла «Мопуана, или Тайная и интимная переписка между канцлером Мопу и его фаворитом Соруэ» (Maupeouana, ou correspondance secrète et familière du chancelier Maupeou avec son coeur Sorhouet), он тут же попросил STN срочно прислать ему сто экземпляров. Эта двухтомная сатира расходилась настолько хорошо, что «Общество» поначалу даже не смогло найти ее у других издателей, так что Риго обратился к другим поставщикам. Что не помешало ему вполне успешно разместить в STN заказ на двадцать восемь экземпляров другого столь же популярного издания, «Исторического дневника о перевороте, произведенном в устройстве французской монархии месье де Мопу» (Journal historique de la révolution opérée dans la constitution de la monarchie française par M. de Maupeou). Хотя эта политическая литература, сама по себе весьма нелицеприятная, и была направлена против уже не существовавшего правительства, администрация Людовика XVI все равно рассматривала ее как подрывную и в высшей степени нежелательную. И это совершенно понятно, поскольку книги эти, обильно потчуя читателя анекдотами и скандальными подробностями, передавали представление о том, что монархия Бурбонов уже давно превратилась в режим сугубо деспотический. Заказывал ее Риго с условием, что все риски берет на себя STN. «Никакого риска» – настойчивый рефрен в его письмах. В отличие от разного рода маргиналов, подвизавшихся в книжной торговле, он никогда не занимался запрещенными книгами в большом объеме. Время от времени он таковые продавал, как указал в своем отчете от 1764 года местный интендант, но всерьез подвергать себя какой бы то ни было опасности не собирался. Вне зависимости от его собственных политических взглядов – о которых он предпочитал не распространяться – в деловых отношениях он был консервативен.

По неизвестной причине в архиве STN отсутствуют письма Риго за 1776 год, хотя, судя по бухгалтерским книгам издательства, весь этот год он продолжал активно с ним сотрудничать. Его корреспонденция за следующие десять лет показывает, что приоритеты у него остались теми же, что и в более ранних письмах. Он торговался за каждый су, негодовал на задержки с доставкой и всячески избегал рисков. После того как эдикты 1777 года вступили в силу, он начал опасаться, что антипиратская кампания воздвигнет серьезный барьер между ним и его швейцарскими поставщиками. Однако на практике положения эдиктов начали применяться едва ли не с середины 1779 года и даже при этом оказали не слишком заметное влияние на его торговые операции. Заказывать книги у STN он перестал после 1783 года, когда серьезный финансовый кризис заставил Типографическое общество Нёвшателя отказаться от издательской деятельности. Впрочем, во второй половине того же десятилетия с трудностями начал сталкиваться и он сам. Свой последний вексель он погасил в феврале 1786 года – как всегда, без каких бы то ни было намеков на затруднения с деньгами. Из его последнего письма, датированного 27 июля 1787 года, следует, что трудные времена настали повсюду: «В том, что я перестал осаждать вас заказами, моей вины нет. Виновата публика, которая больше не спешит покупать книги». К этому времени читающая публика и впрямь переключилась на газеты и памфлеты, и, судя по опыту Риго, к началу Французской революции книжная торговля в стране пребывала в состоянии полного упадка.

Абраам Фонтанель, еще один значимый клиент STN в Монпелье, вел дела в тени Риго, но вел их достаточно активно для того, чтобы в архиве STN сложилось весьма солидное досье. Его корреспонденция интересна прежде всего в качестве свидетельства о том, с каким трудом мелкому розничному торговцу приходилось зарабатывать себе на жизнь где-то на обочине местного рынка. Впервые в STN услышали о Фонтанеле в августе 1772 года, когда он решил открыть коммерческую библиотеку (cabinet littéraire), где можно было брать книги под залог, в городке под названием Манд, расположенном в глубине долины Ло в Лангедок-Руссильоне, у самого подножия Севенн. Это была протестантская территория, и Фонтанель получил каталог STN от одного из своих знакомых гугенотов, Жана-Франсуа Малерба, который держал книжную лавку в Лудёне. Никакого опыта в книжной торговле у Фонтанеля не было. По профессии он был художник и гравер. Но в какой-то момент ему пришла в голову мысль не просто открыть книжную лавку, но и совместить ее с cabinet littéraire, снабдив его дешевыми пиратскими изданиями, напечатанными в Швейцарии. Он предложил купить по два экземпляра каждой книги, обозначенной в каталоге, чтобы одну продать, а вторую одалживать клиентам за плату. Внимательно изучив каталог, он уже в сентябре отослал в STN заказ по двадцати трем позициям – на книги, связанные по большей части с медициной, агрономией и естественной историей. Месяцем позже он известил STN, что переехал в Монпелье, где надеется заполучить лицензию (brevet de libraire), которая позволит ему заниматься книжной торговлей на законных основаниях. Заказанный груз был доставлен ему уже по новому адресу в конце ноября. Транспортные расходы он счел весьма обременительными, но это не помешало ему сделать следующий заказ: в особенности ему были нужны книги по медицине и хирургии, которые, как и было сказано выше, в Монпелье шли особенно хорошо благодаря здешней сильной врачебной школе.

К маю 1773 года Фонтанель успел обзавестись небольшим книжным магазином и уяснить, что покупка книг в Швейцарии – дело не очень простое. Поначалу ему показалось, что самый рациональный способ доставки книг заключается в том, чтобы STN попросту докладывало предназначенный ему товар в тюки, отправляемые на адрес Риго. Но Риго задержал присланные Фонтанелю книги на несколько недель, что не могло не сказаться на продажах, а перед тем как вернуть их владельцу, изъял из упаковок каталоги STN, усложнив ему задачу по формированию следующих заказов. Разорвав связи с Риго, Фонтанель столкнулся с обычными трудностями, сопряженными с дальними перевозками: доставка занимала слишком много времени, посредники брали слишком большую цену, а груз часто приходил в поврежденном виде. Вдобавок ко всему под давлением со стороны Риго переплетчики в Монпелье отказывались фальцевать и сшивать книги, которые Фонтанель получал из Нёвшателя в виде цельных печатных листов. Так что Фонтанелю пришлось просить STN, чтобы те в виде исключения присылали ему уже сшитые экземпляры и избегали любых вариантов доставки, при которых его книги могли попасть в распоряжение Риго. Перед глазами у него были вполне убедительные примеры того, как Риго разорил Сезари и вытеснил из бизнеса других книготорговцев, так что ему приходилось остерегаться за себя. Тем не менее он не оставлял надежды, что со временем его предприятие разрастется, и с готовностью делал заказы на тысячи ливров, чтобы выжать все возможное из книжного рынка Монпелье, «где книжные новинки [nouveautés] и в особенности философские труды расходятся весьма неплохо». Именно в по этой причине, как он особо указал в одном из писем, заказ включал в себя «6 [экземпляров] „Системы природы“, 6 [экземпляров] Colporteur Шеврье167, 6 – „Об уме“ Гельвеция, а также по два или три экземпляра любых сочинений в подобном жанре».

Условия, выдвинутые Фонтанелем, были для STN неприемлемы, однако в мае 1773 года издательство заключило сделку со «страховщиком», который, как о том уже говорилось во второй главе, гарантировал перевозку грузов через границу за 16 процентов от их оптовой цены и выплачивал компенсацию, если груз конфисковали. Оно предложило 4 процента от стоимости страховки за то, чтобы товар доставлялся до Шалон-сюр-Сона или Бурк-ан-Бреса. Фонтанель выступил со встречным предложением: STN должно взять на себя все расходы и риски при доставке груза до Лиона. На этом переговоры зашли в тупик и не возобновлялись до января 1775 года, когда Фонтанель произвел окончательную выплату по первому заказу, а STN согласилось покрывать половину расходов по доставке до Лиона. В марте он прислал крупный заказ, отметив, что больше прочих ему нужны «те книги, которые вы называете философскими и которые расходятся лучше всего». Позже он решил, что эти запрещенные книги лучше покупать через Франсуа Грассе, лозаннского издателя и оптовика, который время от времени иногда принимался сбивать цены STN. Тем не менее, судя по большому заказу, поступившему в декабре 1775 года, Фонтанель продолжал получать из Нёвшателя значительную часть своего ассортимента. Книги были самые разные, от травелогов и исторической литературы до романов и прочей беллетристики. «Недавно я открыл cabinet littéraire на основе подписки, что даст мне возможность заказывать у вас в некотором количестве экземпляров хорошие романы и другие литературные произведения», – пояснил он.

Похоже на то, что этот cabinet littéraire был ключевым звеном во всем предприятии Фонтанеля. Он привлекал в магазин дополнительных покупателей, а хранящиеся на складе книги можно было и продавать, и использовать на долговременной основе. Кроме того, Фонтанель продолжал подрабатывать за счет рисунков и гравюр. Посетив его магазин во время своего турне в 1778 году, Фаварже написал: «Фонтанель – средних достоинств. Он больше торгует портретами и гравюрами, нежели книгами». На эти дополнительные виды деятельности Фонтанель опирался как на ресурс выживания в начале 1780‐х, когда в местной книжной торговле наступил спад, – но его бизнес устоял. Получив brevet de libraire, он официально числился теперь в «Альманахе книготорговли» как книготорговец и с уверенностью смотрел в будущее, о чем упомянул в одном из писем в STN: «Мое предприятие в ближайшем будущем будет расширяться, поскольку прочие [книготорговцы] вышли, похоже, из дела, и остались только мы с месье Риго. У Риго, который хочет быть единственным в отрасли, это вызывает отчаянную ревность. Он непрестанно показывает мне свою ненависть».

Тем не менее в августе 1781 года Фонтанель не смог уплатить по векселю 660 ливров, причем денег у него не прибавилось даже к ноябрю, когда он слег с тяжелой формой какой-то болезни, приключившейся во время деловой поездки в Бордо. Его жена, остававшаяся на время его отлучки управлять магазином, поехала следом, чтобы за ним ухаживать. STN согласилось на отсрочку платежа до выздоровления должника. Вернувшись в Монпелье, он восстановил контроль над своими финансами и продолжил заказывать книги. В мае 1782 года он написал, что положение дел внушает надежды. Он помог учредить академию ваяния и живописи, и провинциальные власти вознаградили его пенсионом и «титулом почетного члена-корреспондента и хранителя рисунков, что несколько облегчает мне жизнь». По его заказам можно сделать вывод, что свой магазин он старался обеспечить как можно более разнообразной литературой, включая новые издания Руссо, которые ему особенно хотелось заполучить. К концу 1782 года он наконец закрыл все платежи, которые значились за ним в бухгалтерских книгах STN.

Но затем колесо фортуны опять повернулось невыгодным для него образом. Что именно пошло не так, судить довольно трудно, поскольку из писем Фонтанеля за весь 1773 год до нас ни одно не дошло. Вероятнее всего, он, подобно другим мелким розничным торговцам, заказал больше книг, чем оказался в состоянии продать. В июне 1784 года STN еще раз обратилось за помощью в фирму «Вьялар, отец, сын и Турон», с тем чтобы взыскать с Фонтанеля накопившийся к этому времени долг: 1216 ливров, сумму более чем серьезную для хозяина небольшого книжного магазина. Вьялар разработал схему постепенного погашения долга, но Фонтанель не смог справиться и с этой задачей. С точки зрения Вьялара, главная проблема заключалась в том, что Фонтанель чрезмерно расширил свое предприятие: «Мне представляется, что он берет на себя больше, чем может сделать». На протяжении двух последующих лет «методом угроз и постоянной осады» Вьялару удалось выжать из Фонтанеля несколько небольших платежей. Привлекать его к суду бессмысленно, писал Вьялар, поскольку, если довести дело до банкротства, STN не получит вообще ничего. «С моей точки зрения, сделать ничего нельзя, кроме как выбивать один платеж за другим, сопровождая это великим множеством угроз»168. Когда в сентябре 1786 года поступил последний платеж, Фонтанель все еще оставался должен издательству 218 ливров, и STN перестало отправлять ему книги.

К этому времени Фонтанель уже достаточно долго и тесно сотрудничал с «Обществом», чтобы можно было составить общее представление о его предприятии. В его заказах прослеживается особый интерес к трудам Руссо, причем как к более ранним изданиям полного собрания сочинений, так и к посмертным дополнениям к этому корпусу, включая «Исповедь». В ассортименте у него было немало Вольтера, а также, вероятно, других «философских книг» самого разного рода; впрочем, как он сам объяснял в письмах, литературу этого жанра он предпочитал покупать у других оптовиков, которые брали меньше, чем STN. Кроме того, по его же собственным словам, его особо интересовали книги по медицине, от трактатов Альбрехта фон Галлера169 и Хермана Бурхаве170 до таких популярных брошюр Самюэля-Огюста Тиссо, как «Трактат об эпилепсии» (Traité d’ épilepsie), «О здоровье литераторов» (De la santé des gens de lettres), «Онанизм» (L’ Onanisme) и «Советы народу о здоровье» (Avis au peuple sur sa santé). Самая неожиданная книга, заказанная Фонтанелем, – это историческая пьеса Барнабе-Фирмьяна дю Розуа «Генрих IV, лирическая драма» (Henri IV, drame lyrique), которая прочих книготорговцев не интересовала совершенно. Как и многие другие, Фонтанель ценил труды таких классиков, как Эразм, Сервантес, Лафонтен и Мольер. А еще он заказывал самого разного толка протестантскую литературу, брошюры по педагогике, исторические сочинения и такие романы, как «Злоключения непостоянства» (Les Malheurs de l’ inconstance) Клода-Жозефа Дора или «Испытания чувства» Бакюляра д’ Арно.

Благодаря открытому Фонтанелем cabinet littéraire эти книги могли обращаться в Монпелье достаточно широко. К несчастью, он не оставил описания того, как именно функционировала его библиотека и какого рода публика ею пользовалась. Представляешь себе офицеров из местного гарнизона, чиновников из интендантства и священников из кафедрального собора, которые разглядывают полки в магазине Фонтанеля, перебирают гравюры в папках и обмениваются замечаниями о последних изданиях Вольтера и Руссо. Фаварже, зайдя к Фонтанелю, вполне мог попасть именно в такую компанию, пусть даже он ничего и не пишет о царившей в магазине атмосфере. Сам Фонтанель красноречием не отличался, а когда позволял себе наблюдения обобщающего характера, получались трюизмы, обычные для всех – почти без исключения – владельцев маленьких книжных лавок. «Времена нынче трудные», – восклицает он в одном из писем. «Я тружусь для того, чтобы зарабатывать деньги, а не для того, чтобы их терять», – в другом.

У Фаварже было много случаев послушать различные вариации на эти темы, и в особенности во время его следующей остановки, в Марселе, где он стал свидетелем конфликта, очень похожего на тот, что тянулся между Риго и Фонтанелем в Монпелье. Общий принцип построения профессиональной среды в больших провинциальных центрах постепенно становился очевиден: везде, куда бы ни приезжал Фаварже, он обнаруживал одного или двух солидных книготорговцев в центре торговой сети и нескольких мелких розничных торговцев, отчаянно боровшихся за жизнь по ее краям.

Марсель

По прибытии в Марсель Фаварже понял, что оказался в совершенно ином мире: протестанты остались позади, а перед глазами расстилалось Средиземное море. В праздничный день 15 августа, посвященный Успению Пресвятой Девы Марии, он отправил в STN подробный отчет. На улицах было не протолкнуться, пушки в форте и на кораблях палили в честь Девы. Марсель (с населением в 85 000 человек) был третьим по численности городом Франции и первым по значимости портом. Люди со всех концов Средиземноморья, многие в национальных костюмах, кишели на улицах и искали наслаждений в самозабвении, невообразимом в Швейцарии. Современник описывал марсельцев как людей «веселых, живых, теряющих голову как в наслаждениях, так и в гневе. Это одаренные блистательным умом натуры со взрывным темпераментом и кровью, готовой вскипеть в любой момент». А еще он обратил внимание на общую нехватку сдержанности: «Разврат здесь царит совершенно открыто»171. Конечно, следует делать скидку на то, что эта картина соответствует жанру «описания нравов» (moeurs), непременной составной части в травелогах XVIII столетия, а потому зиждется на стереотипах, многие из которых существуют и по сей день. Но отмахиваться от него как от чистой фантазии также не следует, поскольку, несмотря на вполне очевидные преувеличения, оно имеет некоторое отношение к литературному рынку.

Когда в 1764 году интендант описывал Марсель для национального обзора книготорговцев и печатников, он уделил особое внимание безраздельному господству нелегальных книг и брошюр, «в равной степени пагубных как для религии, так и для нравственности и вызывающих безудержную вольность мнений, каковая может возыметь весьма опасные последствия». В Марселе была гильдия книготорговцев и собственная палата синдиков, которая, как предполагалось, должна была досматривать все ввозимые товары. Впрочем, по замечанию интенданта, любой груз вполне может миновать досмотр, особенно в том случае, если следует через Ниццу. Он настоятельно рекомендовал усилить полицейский контроль172. Реакция правительства не заставила себя ждать, и в Марсель был направлен необычайно строгий инспектор по делам книжной торговли, Пьер Дюран, который, согласно описанию Фаварже, вполне способен съесть родного брата, лишь бы у него на тарелке было мясо173.

Марсель. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

В свете полученной информации Фаварже очень постарался заручиться поддержкой Жана Иньяра, книготорговца, который помогал проходить через палату синдиков грузам, прибывавшим из Женевы и Лозанны, и который согласился оказывать те же услуги STN. Когда Фаварже отправился наносить визиты местным книготорговцам, а их насчитывалось девятнадцать человек, Иньяр получил от него оценку «хороший». Бóльшая часть остальных при этом попала в категорию «посредственных», а то и напрямую в «плохие». В отчете, отправленном в STN, Фаварже, как всегда, немногословен:

Аллеман: молодой человек, который унаследовал книжные запасы своего отца, но распорядиться ими не умеет. Репутация скверная. Лучше с ним не связываться.

Бойе: исчез, уехал в Америку.

Абер, Шамбон, Пари: никому из них доверять не стоит.

Руле: посредственный, если иметь с ним дело, то исключительно за наличный расчет.

Тэн: хороший, но книги заказывает только время от времени, чтобы поддерживать ассортимент в своем cabinet littéraire, который и является основой всего предприятия.

Иньяр: очень хорош, но распродает запасы книг, как если бы собрался уйти на покой.

Сюб и Лапорт: очень хорошие, симпатичные люди; вскоре пришлют заказ.

Кальдезег: чудовище (см. ниже).

Никто из прочих не заслужил отдельного комментария, не говоря уже о доверии. По большому счету едва ли не все свои торговые дела в Марселе STN вело с Жаном Мосси, хозяином самого главного книжного магазина в городе, а также собственного издательства с собственной же типографией. Подборка из сорока восьми его писем, хранящаяся в архиве STN, представляет собой весьма любопытное чтение. Не ограничивая себя кругом узкопрофессиональных вопросов, Мосси делится соображениями на какие угодно темы. Эти письма писал человек весьма словоохотливый, остроумный, хитрый, осторожный и привыкший до последнего стоять на своем – типаж, ничуть не похожий на северофранцузских корреспондентов STN. А поскольку Мосси постоянно рассуждал о недавно вышедших книгах, об их авторах и об экономических обстоятельствах текущего момента, его письма служат злободневным комментарием к менявшемуся на глазах состоянию книжной торговли, а также к тяготам, которые переживал Марсель в последние два десятилетия Старого режима.

В одном из своих первых и наиболее многословных писем, датированном 25 декабря 1771 года, Мосси отказался от предложения STN наладить постоянные коммерческие отношения. Нёвшательские издатели сообщили, что могут перебить цены его французских поставщиков, ибо у них печатный лист шел по стандартной цене в 1 су. Поскольку французское правительство только что обложило продажу бумаги налогом в 20 су с кипы (пятьсот листов), то книги STN, которые печатались на бумаге, произведенной за пределами Франции, получали перед ними неоспоримое ценовое преимущество. В ответ Мосси заметил, что правительство, чтобы лишить иностранных производителей бумаги этого несправедливого преимущества, начало взымать со ввезенных из‐за рубежа книг крайне обременительный сбор: в 60 ливров с сотни фунтов. В любом случае, несколько свысока объяснил Мосси, он не намерен вступать в дискуссии относительно подобного рода фискальных требований, поскольку он, прежде всего прочего, патриот: «Я не стану от вас скрывать того факта, что я – добрый француз, я люблю мое отечество и никоим образом не хочу входить в предприятия, которые могут принести вред моим соотечественникам»174.

Все это была пустая болтовня. Далее Мосси рассыпался в комплиментах STN за то, как дальновидно поступило издательство, пиратским образом перепечатав «Путешествие вокруг света» (Voyage autour du monde) Бугенвиля, а из более поздних писем становится ясно, что он активно работал с иностранными пиратами, включая швейцарские издательские дома из Женевы, Ивердона и Берна. Настоящая сложность состояла в том, объяснил он, что со всеми остальными издательствами он выстраивал отношения на основе обмена товаром. Меняя одни пачки листов на другие он, с одной стороны, получал все, что ему требовалось для пополнения книжного ассортимента, а с другой, избегал затоваривания на складе собственной печатной продукции. Широкой розничной торговли он не вел и не любил расставаться с наличными деньгами, поэтому, если STN настаивает на желании продавать ему свои книги вместо того, чтобы какую-то их часть обменивать на его собственные издания, ни о каких совместных коммерческих проектах речи не будет. Он допускал, что книжный надзор того и гляди поставит крест на всяком сотрудничестве между французскими книготорговцами и их иностранными поставщиками, и тут же прибегал к тону полного смирения: «И что же я могу со всем этим поделать? Осталось только вздыхать… Если болезнь зашла чересчур далеко, порой приходится применять такие средства, которые терзают плоть, но позволяют спасти пациента». Все это позерство преследовало одну-единственную цель: набить себе цену при переговорах. Мосси будет торговать с STN, но только на своих условиях, которые предполагали сочетание обмена с закупкой новинок. Как и другие крупные книготорговцы, он заказывал всего по нескольку экземпляров каждой книги, но сразу множество разных изданий, чтобы в итоге получился солидный тюк и он тем самым сэкономил бы на транспортных расходах. В некоторых случаях он умудрялся авансом продавать книги своим клиентам, еще даже не успев заказать их. И, прежде всего, он избегал любых рисков: «В том, что касается новых изданий, я никуда не тороплюсь. Пойдут из них далеко не все; и до тех пор, пока я как следует с ними не ознакомился, больших партий заказывать я не смогу. Я привык продвигаться вперед осмотрительно и потому твердо держусь на ногах. К тому же времена теперь лихие, особенно в этом городе, а потому и ходить приходится с осторожностью».

Подобная стратегия была типичной для торговцев, которых Фаварже в своих записях отмечал как «хороших» или «солидных». Но в Марселе торговля самыми разными товарами велась в колоссальных объемах, и Мосси, владелец крупнейшего в городе книжного магазина, мог себе позволить по-настоящему крупные заказы. Собственную типографию он основал в 1768 году, несмотря на все усилия со стороны других печатников, пытавшихся не допустить его в свои ряды. Таковых было трое, и Мосси напомнил городским властям, что согласно эдикту 1704 года в Марселе могли работать шесть печатных мастерских. К 1771 году на его предприятии, расположенном в городском арсенале и сочетавшем в себе книжный магазин и типографию, уже работало шестьдесят человек175. В отличие от других печатников, которые, согласно обозрению 1764 года, не издавали ничего, кроме религиозной литературы и официальных объявлений, он выпускал развлекательную литературу для широкой публики и коммерческую газету, Affiches de Marseille, которую в 1781 году заменил более амбициозным ежедневником под названием Journal de Provence. Еще он держал приемную (bureau de recette), где клиенты могли подписаться на другие газеты, и занимался оптовыми поставками, снабжая литературой более мелкие магазины как в самом Марселе, так и в ближайших к нему городах. Совмещая функции типографа, издателя, оптовика и розничного торговца, он превратился в самого влиятельного и богатого предпринимателя на книжном рынке провинции.

Если судить по двум дошедшим до нас профессиональным указателям, может показаться, что книжная торговля процветала. В «Альманахе книготорговли» за 1777 год перечислены целых девятнадцать марсельских книготорговцев, а в альманахе за 1781‐й – четырнадцать. Изменчивость данных свидетельствует о том, что предприятия большинства из них занимали маргинальное положение. Если верить обозрению от 1764 года, «репутация у них довольно неплохая, но в средствах они весьма ограничены», а издательская деятельность в Марселе находилась в зачаточном состоянии176.

Почему же книжный рынок Марселя оставался столь незначительным, куда менее обширным, чем в Безансоне или Руане, где жителей было меньше? Ключевым фактором была слабость городской инфраструктуры, связанной с административными и правовыми институтами. В таких столицах провинций, как Руан и Безансон, были свои парламенты, интендантства и самого разного рода государственные учреждения: прочная база для существования хорошо образованного класса профессионалов. В отличие от Экс-ан-Прованса, куда парламент и административные учреждения притягивали деловых людей со всей провинции, Марсель оставался торговым центром, почти вся жизнь которого была ориентирована на порт. Конечно, марсельские купцы и заводчики представляли собой публику вполне грамотную, но вот являлись ли они при этом заядлыми книгочеями? К сожалению, книготорговцы, в какой бы части Франции они ни вели дела, редко давали в письмах характеристики своим покупателям. А если это и происходило в исключительных случаях, скажем в сносках к спискам подписчиков на «Энциклопедию»177, то они куда чаще упоминали юристов, врачей, чиновников и священнослужителей, чем предпринимателей. А для того, чтобы делать сколько-нибудь общие заключения о спросе на книги в среде торговой и промышленной буржуазии, данных у нас недостаточно. Кроме того, в письмах от Кальдезега, еще одного марсельского книготорговца, с которым имело дело STN, встречаются замечания о том, что некоторые марсельские купцы все-таки тратили деньги на книги, причем деньги весьма немалые. Прежде чем выйти из дела, Кальдезег собрал большое количество подписок на «Энциклопедию» и в письмах в STN указал двенадцать конкретных подписчиков. Среди них были пехотный капитан, биржевой маклер (courtier), торговец (marchand) и восемь купцов (négociants).

Мосси ничего не пишет о профессиях своих покупателей, однако дает им общую характеристику: «Как вам наверняка известно, публика очень нетерпелива, и в особенности это касается провансальцев, которые все как один – огонь». Клиенты Мосси требовали быстрого обслуживания и пикантных новинок. Отсюда можно сделать вывод, что он должен был активно торговать запрещенной литературой. Подобного рода книги, как и было сказано в обзоре 1764 года, в Марселе были весьма востребованы, и маргинальные книготорговцы, вроде того же Кальдезага, предпочитали сосредоточиться именно на этом товаре.

Но Мосси этого не делал. Конечно, он не пренебрегал возможностью продать что-нибудь горячее из числа товаров подпольной торговли, но только если это не подвергало его ни малейшему риску. В 1774 году, когда начали выходить книги о политическом кризисе, имевшем место в последние годы царствования Людовика XV, он заказал некоторое количество таких, настояв на том, чтобы STN провело их в через лионскую палату синдиков, где опасность была наибольшей. Среди книг, которые он заказывал чаще всего, значился «Английский шпион, или Тайная переписка между милордом Всёвижу и милордом Всёслышу». То же касалось и «Картин Парижа» Мерсье. Едва узнав, что эту книгу конфисковали в одном из парижских книжных магазинов нагрянувшие полицейские, Мосси немедленно заказал сорок экземпляров: «В наших местах подобные новости служат лучшей приманкой для покупателя». Если на рынок выходили новинки, он закупал их, но только в тех случаях, когда был уверен, что сможет быстро их распродать. Если срочной доставки гарантировать было нельзя, он их не заказывал, пусть даже автором был сам Вольтер. По большому счету Мосси, как и Год из Нима, не одобрял чрезмерной плодовитости Вольтера, чьи труды постоянно переиздавались пиратами, которые зачастую компоновали книги таким образом, чтобы подборка текстов выглядела новее, чем была на самом деле: «Главное искусство в нашем деле состоит в том, чтобы не покупать слишком много товара и как можно быстрее от него избавляться… Новые труды господина Вольтера продаются хорошо только сразу после того, как вышли в свет, а потом ложатся мертвым грузом, поскольку постоянно перепечатываются то в одном издании, то в другом. Издатель просто добавляет к ним два-три [старых] текста, и вот уже книга, которая только что была новинкой, пылится в углу».

Короче говоря, деловая стратегия Мосси была основана на двух основных принципах: как можно теснее держаться спроса и избегать любых рискованных шагов. Он никогда не заказывал книг больше, чем рассчитывал продать: «Мои расчеты определяются продажами», – сформулировал он свое кредо в одном из писем. Вместо того чтобы испытывать судьбу и делать большие заказы, он брал по нескольку экземпляров каждой книги, а затем, если книга расходилась быстро, заказывал еще. «Если ты знаешь цену товару и примерно представляешь себе, как он будет продаваться, времени терять нельзя». И самым главным была осторожность: «Если благоразумие не станет управлять каждым нашим шагом, нас очень скоро не станет совсем».

Замечания подобного рода могут показаться очевидными, поскольку основой коммерции как раз и является стремление уравновесить предложение и спрос. Но мало кто из книготорговцев следовал этому принципу так прилежно, как Мосси: они были склонны переоценивать потенциальные продажи, а такого рода ошибки в расчетах быстро приводили к необходимости выпрашивать отсрочку платежей по векселям. Мосси всегда погашал свои векселя в должный срок. А еще он постоянно дополнял и сокращал свои заказы в зависимости от конъюнктуры, как экономической, так и политической. И поскольку каждый заказ он сопровождал изрядной порцией болтовни на профессиональные и общие темы – в отличие от большинства остальных книготорговцев, предпочитавших сжатый и сухой стиль, – то его письма в STN представляют собой золотую жилу сведений об изменчивых условиях тогдашней торговли.

В первой серии писем главной темой обсуждения были трудности, связанные с пошлинами на импорт книг, и необходимость налаживать надежные каналы поставки. В середине 1775 года эти пошлины отменили, а STN нашла способ проводить свои тюки с книгами через лионскую палату. В 1777 году Мосси нанял собственного агента по доставке, братьев Рубер, чтобы, не привлекая излишнего внимания и избегая трудностей с властями, получать грузы в своем марсельском магазине. Поставка по основному пути, который шел из Нёвшателя в Марсель через Понтарлье и Лион, производилась тогда достаточно хорошо, хотя иногда на нее уходило более двух месяцев, а ее стоимость составляла более 15 процентов от цены товара. При этом еще в конце 1776 года должность инспектора книготорговли (inspecteur de la librairie) в Марселе занял Пьер Дюран, полицейский чиновник, которого Фаварже описал как человека, склонного к самым крутым мерам. Позже Мосси расценил это неудобное назначение как первый шаг в правительственной компании, направленной на искоренение пиратства и достигшей своего полного воплощения в эдиктах 1777 года. Еще в Лионе и Авиньоне Фаварже успел понять, что все, кто так или иначе был вовлечен в книжную торговлю, беспокоились относительно того, как правительство будет проводить в жизнь эту политику, связанную с разрешением продавать в магазинах пиратские книги, проштампованные в местной палате синдиков, и как именно будет дальше вестись война против пиратства.

Новые правила не вступали в силу в Марселе, равно как и в большинстве других городов Франции, до весны 1778 года. В марте Мосси приостановил заказы у иностранных поставщиков и предупредил STN, что в обозримом будущем не будет возобновлять закупки из‐за строгости Дюрана, которого он охарактеризовал как одного из самых суровых инспекторов во всем королевстве. «Тюки обыскивают настолько тщательно, что я решил приостановить все заказы, пока этот первый порыв не уляжется. Я согласился на то, чтобы проштамповать все мои пиратские книги, и сейчас это уже наполовину сделано. Инспектор бывает у меня в магазине каждый день. Как вы сами понимаете, сейчас не самое удобное время для наших с вами дел».

Несмотря на все усилия, затраченные на восстановление контрабандных каналов доставки, STN ничего не отправляло Мосси на протяжении целого года – и даже потом, когда он снова начал присылать заказы, книг он стал брать меньше, поскольку книжная торговля серьезно пострадала в результате общего экономического упадка, вызванного Американской войной за независимость. Мосси сообщил, что многие его клиенты из числа владельцев небольших книжных магазинов, разбросанных по всему Провансу, неспособны вовремя заплатить по счетам, а еще он опасался, что заокеанские события могут обернуться неприятностями для него. В колониальные предприятия в бассейне Карибского моря у него было вложено 40 000 ливров.

Кампания против пиратства в Марселе набрала такие обороты, что Мосси начал беспокоиться даже за свою корреспонденцию: письма могли перехватить или конфисковать во время обыска в магазине. В феврале 1782 года он прибег к уловке, достаточно обычной для тогдашней книжной торговли: отправил подложное письмо (lettre ostensible), дав STN указания прекратить в его адрес всякие поставки книг, которые не смогут легально пройти через палату синдиков. Копию этого документа он сохранил у себя в конторе, а в STN по надежному каналу отправил еще одно сообщение с объяснением предпринятого маневра. Кроме того, он попросил «Общество» в следующем же письме особо оговорить, что с этого момента они станут использовать его исключительно как агента по доставке книг заказчикам в Италию, и перечислил несколько имен и адресов вполне реальных итальянских книготорговцев: следовало упомянуть их в собственном письме и тем самым придать убедительности его lettre ostensible.

Этой хитростью Мосси пользовался больше года. Он настаивал: директорам STN надлежит тщательно следить за тем, чтобы не сказать в письмах лишнего, – кроме того, «Общество» должно отправлять ему грузы, будто бы адресованные генуэзскому книготорговцу по фамилии Гравье или римскому по фамилии Бушар. Поскольку в доставке тюков из марсельского порта он целиком и полностью полагался на Руберов, его главной головной болью оставался Лион. Все риски на этом этапе маршрута согласилось взять на себя STN. Издательство уже привыкло, что самый профессиональный из нанятых им контрабандистов, Жак Револь, работает почти без провалов; смог он завоевать и уважение со стороны Мосси, хотя последний и беспокоился из‐за того, что конфискация нескольких тюков в лионской палате сделала Револя подозрительной особой в глазах местных властей.

Когда наконец была налажена успешная работа во всех частях этой комбинации и тюки с книгами стали приходить в должный срок и в подобающем виде, тон писем от Мосси изменился на более конфиденциальный. Он заказывал только те книги, относительно которых был уверен, что клиенты непременно их купят, но помимо этого у него были еще и собственные вкусы. Он не делал секрета из того, что думает о качестве той или иной новинки, только что вышедшей из печати, – особенно в тех случаях, когда она ему не нравилась. Собрание сочинений Алексиса Пирона не вызвало у него ничего, кроме насмешек: «По мне, так имя автора больше тянет на сенсацию, чем сама книга, которая сплошь набита чепухой». Неумело сделанное издание энциклопедического «Историко-критического словаря» (Dictionnaire historique et critique) Пьера Бейля178 он заклеймил «пафосной нудятиной». Пасквили на Людовика XV и его любовниц он покупал в довольно большом количестве, что не мешало ему придерживаться весьма невысокого мнения по крайней мере о некоторых. «Подлинные воспоминания госпожи графини Дюбарри» он назвал «книгой, которая не стоила труда печатников, на нее затраченного».

Больше всего Мосси интересовали авторы, которые накануне революции так или иначе оказались в центре публичного внимания, чаще всего потому, что подвергались преследованию со стороны властей. Конечно, очень может быть, что он собирал информацию о них из чистой любви к сплетням, но сплетни, распространявшиеся в профессиональном сообществе, были ценным источником информации для тогдашних книготорговцев. Мосси часто просил STN поделиться сведениями о Рейнале, Мерсье и «этом Ленге, о котором не слышал теперь только ленивый», – имея в виду Симона-Николя-Анри Ленге179, журналиста-полемиста, чьи вызывающе смелые нападки на французские власти привели сначала к заключению в Бастилию в 1780 году, а затем к созданию знаменитой книги, описывающей пережитой опыт, «Воспоминания о Бастилии» (Mémoires sur la Bastille, 1783). После того как в 1778 году умер Руссо, основной темой разговоров во французском книжном мире было само существование «Исповеди» (Confessions). Мосси хотел оказаться среди тех, к кому эта книга попадет в первую очередь: «Нам очень много приходится слышать о посмертном издании трудов Ж.‐Ж. Руссо… Прежде всего речь идет о его воспоминаниях о собственной жизни. Говорят также, что прямо сейчас эти воспоминания печатаются где-то в Швейцарии. Такой книги можно было бы заказать и впрямь крупную партию».

В конце концов Мосси удалось заполучить для своего магазина «Исповеди» и другие новые книги Руссо, скорее всего через Женевское типографическое общество. По этой причине Руссо он в дальнейшем заказывал редко, но первые места в списках необходимых ему изданий чаще всего занимают книги тех авторов, о которых он уже упоминал: Рейналя («Философская и политическая история европейских установлений и торговли в обеих Индиях»), Ленге («Воспоминания о Бастилии») и Мерсье («Картины Парижа», «Две тысячи четыреста сороковой год», а также «Мой ночной колпак» (Mon Bonnet de nuit)). В списки также входят некоторые книги утилитарного характера: латинско-французский словарь, учебник немецкого языка, «Трактат о венерических заболеваниях» (Traité des maladies vénériennes). Не обходится и без классики («Басни» Лафонтена, письма госпожи де Севинье), впрочем, представленной мало, и без нескольких сентиментальных романов («Сесилия, или Мемуары наследницы» (Cécilia, ou mémoires d’ une héritière) Фанни Берни, «Приключения несчастного неаполитанца» (Les Aventures de l’ infortuné Napolitain) аббата Оливье180 и «Сентиментальное путешествие» Стерна). Мосси подгонял свои заказы под менявшиеся запросы публики. Конечно, какие-то книги он заказывал у других издателей; как-то раз он упомянул, что иногда запрашивает одно и то же издание у нескольких швейцарских поставщиков просто для уверенности, что к нему она придет вовремя. В целом из всего, что мы узнаем о его методах ведения дел, следует, что по его заказам можно составить достаточно адекватное представление о книгах, пользовавшихся спросом в Марселе.

Конечно, литературные интересы нередко оказывались в тени насущных событий, особенно в том, что касалось Американской войны, – если верить замечаниям Мосси о настроениях марсельской публики: «Она не интересуется ничем, кроме политики». Когда наконец в 1783 году война закончилась, он преисполнился надежд на то, что дела пойдут в гору, но реальность его разочаровала. На протяжении всех 1780‐х годов он продолжал жаловаться на трудные времена. Он попытался использовать пробудившийся во французской публике интерес к Америке и напечатал «Общий курс по американской торговле» (Traité général du commerce de l’ Amérique) и даже сумел обменять пятьдесят экземпляров на подборку книг из запасов STN. Но когда STN начало продавать эту книгу своим покупателям, в ответ пошли жалобы на то, что она уже выходила под другим названием, «Опыт об американской торговле» (Essai sur le commerce de l’ Amérique). Публикация старых книг под новыми названиями в XVIII веке была вполне стандартной издательской уловкой. Получив гневное письмо от STN, Мосси начал было выкручиваться, объясняя, что «между швейцарскими домами» бывали случаи куда более «грязной игры», но в конечном счете признал, что его издание вполне могло быть и «не на сто процентов свежим». Он сбросил цену на партию товара, предложенную им на обмен, в надежде, что они с STN «останутся добрыми друзьями».

К тому времени как конфликт между партнерами был исчерпан, и Мосси, и STN столкнулись с новой проблемой, которая в результате и привела к разрыву торговых отношений между ними. Правительственный указ от 12 июня 1783 года, согласно которому все ввезенные из‐за границы книги надлежало отправлять на досмотр в парижскую палату синдиков, означал неподъемные расходы на доставку грузов из Нёвшателя в Марсель, и вдобавок к этому сам досмотр отныне осуществляли чиновники, враждебно настроенные по отношению к иностранным издателям. Едва узнав об этом, Мосси тут же известил о новой опасности STN и добавил: он положительно не знает теперь, что ему делать. Директивы в этой области, как правило, исходили от Управления книготорговли и проводились в жизнь через палаты синдиков, однако указ от 12 июня был издан Министерством иностранных дел и адресован Генеральному откупу. Поскольку Мосси вел обширную корреспонденцию и всячески прилагал усилия к тому, чтобы добывать скрытую информацию о происходившем в сфере его деловых интересов, он в итоге сделал вывод, что правительство намерено прекратить торговлю не только и не столько пиратскими изданиями, сколько запрещенными книгами, причем провинциальным палатам синдиков оно уже не доверяет и эти обязанности поручит кому-то помимо них. Изданный Министерством иностранных дел указ мог привести к полному закрытию привычного для STN маршрута книжных поставок в Марсель через Лион, да и вообще подорвать операции издательства по всей Франции.

Столкнувшись с этой новой катастрофической реальностью, STN вернулось к более затратному маршруту через Турин и Ниццу и согласилось покрывать расходы по доставке груза до Турина, где у Мосси был свой надежный агент. Особенно Мосси хотел получать те запрещенные книги, которые в то время пользовались у публики ажиотажным спросом и о которых речь уже шла выше, – «Философская история» Рейналя, «Воспоминания о Бастилии» Ленге, «Картины Парижа» Мерсье и анонимный пасквиль под названием «Английский шпион». STN удалось доставить ему новые тюки с книгами в 1784 году, но туринский маршрут занимал слишком много времени и был чрезмерно дорог. В декабре 1785 года он сообщил, что агенты Генерального откупа конфискуют все тюки с книгами, которые идут через Ниццу. Если STN хочет продлить их торговые отношения, товар придется поставлять через Лион, откуда его можно будет безопасно перенаправить на юг под видом внутренних перевозок – конечно, при условии что он успешно пройдет через лионскую палату синдиков. Однако STN не сумело договориться о контрабандных перебросках, уже успев к этому времени отказаться от услуг Револя, и переписка с Мосси прерывается к марту 1786 года. Его последнее письмо свидетельствует о том, что он по-прежнему главный петух в марсельском книготорговом курятнике и все так же покупает книги у иностранных издателей, хотя на перспективы своей отрасли смотрит пессимистически: «У нас не осталось никаких сомнений в том, что на пути книжной торговли стоят совершенно непреодолимые препятствия, – как и в том, что через десять лет все розничные книгопродавцы будут разорены».

Кальдезег и Мосси занимали противоположные позиции в мире марсельской книготорговли, примерно так же, как Сезари и Риго в Монпелье, Бюше и Год в Ниме, – с той разницей, что Кальдезег еще и принадлежал к самым городским низам. Он начал с нуля, создал небольшое предприятие, безудержно рисковал и в конечном счете потерял все. Папка с его письмами в архиве STN занимает совсем немного места, но если сопроводить ее достаточным количеством материала, почерпнутого из других источников, она поможет получить представление о том, каких превратностей была полна жизнь в нижних слоях розничной книготорговли.

Кальдезег даже не упомянут среди книготорговцев, перечисленных в торговом альманахе за 1777 год, то есть за тот самый год, когда он вступил в переписку с STN. Получив каталог, он попросил прислать ему небольшую подборку книг. В самом конце письма указан вид литературы, интересовавший его больше всего: «Мне будут нужны философские книги. Не уверен, что вы сможете такие для меня найти». Если же издательство сможет отыскать все, что ему требуется, то он хочет четырнадцать самых известных (на тогдашнем рынке) запретных книг, включая порнографию (например, «Историю отца Б…, привратника картезианцев»), антирелигиозную литературу («Трактат о трех самозванцах») и политические пасквили (например, «Анекдоты о госпоже графине Дюбарри»). Сами перечисленные названия свидетельствуют о том, что предприятие Кальдезега было основано на торговле нелегальными книгами. В отличие от Мосси, для которого livres philosophiques были чем-то вроде пряностей, которыми можно было слегка приправить свои заказы, Кальдезег воспринимал их как основное блюдо. Конечно, он заказывал и другую литературу: сборники историй для детей, легкие романы, популярные воспоминания Бомарше о его судебном процессе и даже книги по политической теории, вышедшие из-под пера таких стандартных для того времени авторов, как Пуфендорф, Бурламаки, Ваттель и Мабли181. Но заказывал он всегда понемногу, и вскоре после того, как ему был отправлен первый груз, в STN начали возникать сомнения насчет его «солидности».

Груз достиг места назначения 14 мая 1777 года, после того как долго, на протяжении едва ли не четырех месяцев, преодолевал многочисленные препятствия на контрабандном маршруте, пролегавшем через Франш-Конте и Долину Роны. Сначала он задержался в Понтарлье – скорее из‐за некомпетентности нанятого STN агента по доставке, чем из‐за каких-то приграничных трудностей, – а затем застрял в Лионе. Клоде, тогдашнему агенту STN в Лионе, стоило огромных усилий провести товар через палату синдиков (chambre syndicale), инспектор которой, к несчастью, на тот момент проявлял удручающее рвение при исполнении должностных обязанностей. Клоде пришлось перемешать листы в пачках, скрывая истинное содержимое тюка, и прождать несколько недель, пока не представилась возможность обойти досмотр. Когда он отправил Кальдезегу счет за свои услуги – 6 ливров «страховки» за каждую сотню фунтов, – то был уверен, что заработал пóтом эти деньги до последнего су. Но Кальдезегу подобные расценки показались возмутительными, и он обрушился с упреками на STN. Лионские контрабандисты работают отвратительно, писал он, слишком безответственно, слишком медленно, да еще и просят за это большие деньги. Но сами книги привели его в восторг. Он хочет получить еще и по адресу самого STN ничего, кроме восхищения, высказать не может: «В письмах ваших вы настолько любезны, что, по правде говоря, было бы очень неплохо, если бы в книжной торговле ваша фирма осталась единственной крупной фигурой».

Натренированное ухо сразу уловило в этих чересчур восторженных интонациях подозрительные нотки, особенно с учетом того, что Кальдезег не смог приложить к письму и квитанции о получении груза обычное в таких случаях финансовое обязательство (billet à ordre или lettre de change). У него была отговорка на этот счет. Книготорговцы часто откладывали платеж до тех пор, пока не «проверят» состояние груза, разобрав листы по порядку. Эта работа требует времени, пояснил Кальдезег, если принять во внимание, что листы в тюке старательно перепутаны в Лионе. Не согласится ли STN, если на своем векселе он проставит в качестве срока погашения не один год, а два? Это предложение STN отвергло наотрез. Солидный книготорговец мог поторговаться за отсрочку платежа до заключения сделки, но нельзя было менять условия задним числом. Кальдезег вроде бы принял отказ со спокойным сердцем. В ответном письме он дал понять, что прекрасно отдает себе отчет в том, насколько важна здравая финансовая политика. Поэтому пусть в STN не сомневаются: он делает все от него зависящее, чтобы избежать задержек по выплате долга, и потому отменяет заказ, который как раз собирался послать в Нёвшатель. Что же касается векселя, то он пришлет его немедля, как только книги вернутся от переплетчика, который, кстати, взял на себя и задачу по раскладке листов. Через четыре месяца после получения груза, 1 сентября, Кальдезег наконец отправил вексель на 468 ливров и заявил, что теперь беспокоиться не о чем.

Между тем именно в это время у STN как раз и появились основания всерьез обеспокоиться тем, заплатит ли он по этому векселю, когда придет срок погашения: дело в том, что, пока Кальдезег слал из Марселя восторженные письма, из Лиона от Клоде приходила информация куда менее обнадеживающая. Самое тревожное сообщение поступило от одного из марсельских корреспондентов Клоде, который охарактеризовал Кальдезега как «мерзкого субъекта; и мы бы никому не рекомендовали оказывать ему хоть какое-то доверие»182.

Клоде прекрасно знал, как нужно реагировать на тревожные сигналы. Контрабандой он занимался давно и вполне профессионально и с маргинальными книготорговцами, которые оставляли издателей с непогашенным векселем на крупную сумму, сталкивался не раз. Он предупредил STN, что в данном случае доверять нельзя ни единому слову, и, чтобы подкрепить свои слова, переписал второе сообщение, полученное им от марсельского приятеля. Там была исчерпывающая характеристика Кальдезега, которая заслуживает того, чтобы привести ее полностью183:

Г-н Кальдезег был приказчиком в магазине г-на Жена на протяжении четырех или пяти лет. Он пытался изображать из себя порядочного человека, заводя друзей, делая им маленькие подарки и появляясь везде, где люди с приятством проводили время. Г-н Жен знал, что своих средств для такого образа жизни у него нет, и потому не сводил с него глаз и в конце концов прямо обвинил в растрате… но в итоге просто уволил. В этот момент г-н Кальдезег решил открыть собственное дело и принялся упрашивать всех своих друзей раскрыть для него кошельки и, выпросив шесть луидоров у одного знакомого, четыре у другого и так далее, наскреб сколько смог. Мы сами расстались с 450 ливрами и, лишь пройдя через все круги ада, получили возмещение в середине прошлого февраля, то есть через несколько дней после того, как он женился на дочери местного краснодеревщика, за которой взял 6000 ливров. Нужно ли говорить, что к настоящему времени от приданого уже почти ничего не осталось? Его тесть – человек небогатый, но очень любезный и щедрый, впрочем если наступит крах, он [Кальдезегу] на помощь не придет. Он сам в том поклялся, поскольку свадьбу сыграли против его воли. Если принять все это во внимание, мы не дали бы ему в долг и шести ливров.