Чудо

— Ну, вот и все, уложилась, — сказала она, утирая пот со лба. И, отдуваясь, села на кровать.

— Почему ты раньше не сказала мне? — спросив он.

Она виновато улыбнулась.

— Прости меня, Сереженька. Я где-то слышала, что французы уезжают, ни с кем не прощаясь (простим ей это заблуждение). Ну, вот я и подумала… А если честно, мне было так хорошо с тобой вчера… Зачем сердце-то травить? Раз уж не судьба…

— Я думал, мы поедем вместе, — тихо сказал он.

— Не сходи с ума, — она подошла и ласковым движением убрала его волосы со лба. — Куда мы поедем? В твое общежитие? А я где жить буду? А там у меня — дом. С садом. И мама там. На кого же я ее брошу? — она села рядом, обвила его шею руками и заглянула в глаза. — Не убивайся ты так! Мы видеться будем. Хочешь, я каждый отпуск приезжать сюда буду? Или к тебе? А ты мне писать будешь.

— Я не знаю твоего адреса.

— А ты до востребования. Главпочта от нас недалеко. Домой мне писать нельзя, ты же понимаешь.

— Понимаю, — сказал он со вздохом, хоть и не понимал, почему они, с таким трудом, таким чудом нашедшие друг друга, вдруг должны расстаться. И, очевидно, навсегда.

И сидел он такой тихий и растерянный, что на мгновение острая жалость кольнула ее сердце. И подумалось ей, что если бы встал он сейчас, обложил ее руганью, съездил бы даже по шее, вытряхнул чемодан, разорвал билет — ушла бы за ним. Хоть на край света, хоть в общагу, хоть в лачугу, но… он этого не сделал. А она не могла и не любила навязываться. И еще ей подумалось: «И что я с ним делать-то буду? С таким-то рохлей и фантазером?..»

И не в силах выразить нахлынувших на нее чувств и дум, она тонко и горько разревелась и приникла к нему, оплакивая свою дурную бабью долю. Потом взглянула на часики, высморкалась в платочек, отерла глаза, подправила потекшие ресницы и шепнула:

— Пойдем?

Он машинально встал, взял ее чемоданы и направился к двери. Она также похватала свои сетки и сумки и поспешила за ним, к автобусной остановке.

Они шли, не разговаривая, по хрустящему ледку лужиц, торопились и подошли к остановке как раз в ту минуту, когда из-за поворота показался аэрофлотовский автобус.

— Ты не провожай меня, слышь, Сереж? — торопливо заговорила она. — Он прямо в аэропорт идет. Ты потом не доберешься. Хорошо?

— Хорошо.

Автобус затормозил у дощатого козырька, и к нему потянулись курортники, отбывшие курс лечения и теперь спешившие в родные палестины.

На глаза Ани навернулись слезы.

— Ну? Пока? — сказала она и торопливо поцеловала его в щеку. — Ой, я тебя измазала… — она полезла было в сумочку за платочком, но Сейран схватил ее за руки и крепко сжал. Губы ее задрожали.

— Прощай, — тихо сказала она.

Он выпустил ее и ответил:

— Прощай.

— Я тебе напишу. До востребования. Хорошо?

— Пиши.

— Я приеду к тебе! Обязательно приеду! Ты не скучай. Ладно?

— Ладно.

Автобус нервно засигналил.

— Нашла время с хахалем прощаться! — прикрикивали женщины.

— Лезь сюда, сердешная! — хохотали мужчины. — Мы тебе жениха-то подыщем!

Она поднялась по ступеням, взяла у него чемоданы, поставила на площадку. Автобус тронулся. Аня обернулась, и он в последний раз увидел призывный блеск ее голубых глаз, блеск, который ударил в глаза его с такой силой, что он на мгновение зажмурился. И решился. На что угодно, лишь бы быть с нею.

Он бросился вслед за уходящим «пазиком» по дорожной слякоти, по лужам, падал, вскакивал и снова бежал, долго-долго, не разбирая дороги, пока не уперся головой о какое-то дерево и не застыл, рыдая, вцепившись в холодные голые сучья.

Тихо кружился снег. Он мягко опускался с белых, бездонных небес, оседал на землю, на дома и деревья и медленно таял.

А в его горячечном сознании легко вспыхивали и гасли, переливаясь тихой, чистой игрой, все оттенки приглушенной зелени. И звучала в душе его кристально-прозрачная, беззвучная мелодия, повествуя о безумной страсти двух странных существ.

Она, цефеида, пришедшая из иных измерений, и он, ослепительный голубой гигант, бродящий по мирам в поисках пристанища.

Едва встретившись и обменявшись первыми квантами, поняли они, что созданы друг для друга, что жили они миллионы лет и блуждали по Вселенной в ожидании этой встречи. И полетели, протянулись между ними потоки гравитонов и бросили их навстречу друг другу, и слились они воедино в жарком объятии, ощущая сладостное взаимопроникновение каждой клеточкой, каждой корпускулой, каждым атомом своего существа. И тогда лишь поняли, что близость их сулила обоим неминуемую гибель, ибо цефеида пришла из мира, во всем противоположном этому, и состояла она из антиматерии, которую объединение с материей немедленно приводило к аннигиляции…

И любовь их превратилась в пламя, а души — в свет, а тела — в гигантское облако ионизированного водорода, похожее на исполинское, разорванное, туманное кольцо — Лагуну…

Случилось это несколько тысяч лет тому назад, но до сих пор эта туманность все расширяется, охватывая все новые и новые пространства, протянувшись уже на десятки световых лет. И будет она расширяться до тех пор, пока не затормозят свой бег и вращение галактики и туманности и не застынут, накапливая силы для возвращения назад — к ядру Вселенной.

Такую историю поведали ОНИ ему в тот вечер. И понял он, что и ИМ ведомо чувство любви…

Он бродил по лесу. И глядел на звезды. Такие далекие. Такие крошечные и холодные.

Отвалившись, он долго сидел у покосившейся ели, которая стряхивала на него комья снега с тяжелой макушки.

Он поднимался и снова шел, не разбирая дороги. Падал в сугробы, остывал в их хрустящей мякоти и вновь поднимался. И встал над обрывом, созерцая городок, мерцавших под ним россыпью тысяч своих огоньков.

Их приближение он почувствовал сразу. Выдало шумное, с трудом сдерживаемое дыхание и скрип снега под ногами. Он знал, что несут ему эти шаги, но не взывал о помощи к НИМ, таким могучим и беспомощным в могуществе своем, таким далеким и чужим, хоть и менее чужим, чем те, что шли к нему, готовя ножи.

В последнее мгновение он повернулся, чтобы посмотреть им в глаза, но увидел лишь три темных силуэта и злобно блеснувшую полоску белых с прозолотью зубов, а затем ощутил удар и полетел с обрыва во тьму.

Тщетно вспыхивали зеленоватые искорки в его изнемогающем в судорогах сознании, пытались пробудить залитый кровью мозг, помочь крови выработать защитные тела, вдохнуть жизнь в искалеченное, парализованное тело. К полуночи снежинки, медленно опускаясь на его неестественно задранное к небесам лицо с широко раскрытыми в нестерпимой муке глазами, уже не таяли на нем, а припорашивали тонким пушистым саваном…

Спустя несколько дней Рафик со своими друзьями возвращался из «Родников», где их, как обычно, принимали по-королевски. Но молодой барашек не лез в глотку, и водка не пьянила, а только озлобляла.

Вахид просил десять тысяч. Рафик предложил три. Лейтенант намекнул, что с ним еще не расплатились за дело об изнасиловании. Если бы он не припугнул эту дуру, всей компании были бы обеспечены долгосрочные путевки в заполярные санатории усиленного режима. На мягкие упреки в старой дружбе и дальнем родстве Вахид вспомнил несколько случаев, за которые Рафик с компанией остались ему должны, в том числе и колечко с камушком.

Сошлись они на восьми тысячах, и теперь Рафик гнал свою «Ниву» по извилистому серпантину горного шоссе, мучительно размышляя, где достать недостающие деньги. Все его капиталы были вложены в дело, а занимать не хотелось.

В салоне гремела «токкара», и томный Агададаш выводил трогательную песню о бедной, безвременно ушедшей матери, не дождавшейся сына из ссылки. Дружки на заднем сиденьи накачивались из фляжки прихваченным в ресторане коньяком. А лейтенант сидел рядом и, казалось, спал.

Неожиданно сидевший за рулем почувствовал в мозгу ослепительно-яркую вспышку, короткую, яростную зеленоватую молнию. Он выпустил из рук баранку и с криком закрыл ладонями глаза. Мчавшаяся на высокой скорости «Нива» вылетела с дороги и, сбив светящиеся столбики ограждения, понеслась вниз, подпрыгивая и переворачиваясь на каменистых склонах ущелья. И осталась догорать на дне. Удушливый черный дым стлался по придорожным кустам и устремлялся в небеса, безмолвно извещая пророка, что несет в себе души четырех человеческих существ, прекративших свое земное бытие…

ИМ было ведомо чувство ненависти…

В тихом маленьком русском городке Боровичи, на самой его окраине стоит большой бревенчатый дом с садом. В этом доме живет женщина по имени Анна. Но сварливая старуха мать зовет ее Анькой. Муж — Нюшкой.

День ее начинается с хлопот по дому. Ранним утром она встает, ставит чайник, наспех готовит мужу завтрак, заворачивает на дорогу обед. Вместе с мужем просыпается и ребенок. Хорошенький, черноволосый и темноглазый мальчик, которого она назвала Сережей. Родился он спустя положенный природой срок после возвращения ее с курорта.

Муж ее, Андрей, сначала безумно радовался этому событию и оттого круто запил, как говорят, «напоследок» и щедро угощал своих друзей-приятелей. Те же друзья помогли ему справиться с нехитрой житейской арифметикой, после чего он вновь запил. На этот раз с горя. Пьет он и сейчас. Порою, остервенев от выпитого, он гоняется за супругой по дому с палкой или ремнем, бьет ее, крушит мебель и посуду.

Но женщина, снедаемая странным чувством вины и отрешения, терпит все и с еще большей нежностью холит и ласкает ребенка, который уже научился держать головку и смотреть на мир тихим и пристальным взором. И ни мать, ни родные, да и сам он пока еще не понимают, отчего он такой спокойный и не по-детски серьезный. Вероятно, оттого, что когда ему жарко, голодно, мокро, неуютно, страшно или холодно, когда он напуган или расстроен, в его крошечном, еще неокрепшем сознании мягко вспыхивают нежно-зеленые тени-огоньки. Они то забавляют его, то утешают. И, смеясь, он порой пытается поймать ручонками этих смешных зеленоватых зайчиков и шлепает себя по лицу, пока не осознавая ИХ как часть своего существа.

Но придет день.

И ОНИ откроются ему. И поведают все тайны необозримых и не познанных еще миров. И поведут долгий и непростой разговор с нами на языке, единственно общем для всех разумных, чувствующих и мыслящих существ по Вселенной.

На языке душ человеческих.