Чудо

И Вахид принял мыслеграмму. Вначале взгляд его преисполнился изумления, затем — ненависти.

«Затем, что ты идиот! рохля! недотепа! лопух! — билось в его мозгу. — Затем, что не надо было тебе соваться в чужую игру! А теперь ты сел и сел крепко, фрайер!»

Затем Вахид отвел его в камеру, расположенную чуть подальше, по коридору. Сейран прижался к стене и стиснул зубы. В сознании его тревожно мерцали зеленоватые пятна. Они скакали, будоража его немыми вопросами, но он ничего не мог ответить или объяснить ИМ. Разве что посетовать на извечную людскую несправедливость…

Скрипнула дверь. Кто-то беззвучно подошел и тронул его за плечо. Он обернулся. Во тьме сверкнули фарфоровые белки глаз и полоска золотых зубов.

— Ну что, братуха, — негромко осведомился Рафик. — Не мало тебе? Еще добавить?

Они… Оно… Пресловутое Нечто, подозрительно смахивающее на НИЧТО… Они внимательно следили за поединком двух особей чуждого им вида, живущих в чуждом им мире, с чуждыми законами. Однако до некоторой степени Они уже освоились с этим миром, научились если не понимать его, то хотя бы принимать таким, каким он был в представлении существа, в нем живущего, чьими глазами и мыслями Они этот мир воспринимали. Но искомое существо в этом мире было не одиноко. Его окружали иные существа, подсознание которых представлялось Им адской мешаниной биоэлектрических импульсов. Контактировать с ними было просто невозможно, ибо лишь редчайшее природное сочетание нейтронов и клеток в небольшом участке серого вещества человеческого мозга позволило Им осуществить контакт.

Они не знали и не могли понять, что именно Их воздействие на мозг было первопричиной острой боли, терзающей это существо; что крайне важный для Контакта участок серого вещества отвечал за должное новообразование кровяных телец, и что неритмичная работа этого участка приводила не только к болевым ощущениям, но и к отложению минеральных веществ на стенках кровеносных сосудов, закупорка одного из которых привела бы это существо к мгновенной гибели…

Однако, совершенно неожиданно для себя, Они вдруг ощутили, что при определенной концентрации усилий, могут проникать в тот же участок мозга и иных живых существ, пресмыкающихся, земноводных, млекопитающих… В частности, двуногих прямоходящих…

— Что ты от нее хочешь? — прошептал Сейран. — Оставь ее в покое! Она ненавидит тебя!

— А разве мне нужна ее любовь? — усмехнулся Рафик. — У меня навалом таких девок. И помоложе, и покрасивее. В этом городе я выбираю.

— Не выбираешь, а подбираешь. Людскую шваль, ошметки. А она не такая. Она не унизится перед тобою ради денег, тряпок и кабака, и ты это знаешь и оттого бесишься! — воскликнул Сейран и рассмеялся. — Ведь не она тебе нужна, а ее растоптанная гордость! Ведь ты не на тело ее, а на душу покусился, дьявол! Нет, не дьявол, а жалкий, ничтожный бесенок!.. — кричал он, не чувствуя града обрушившихся на него ударов. Он стонал, выдавливая смех из раскровяненного рта, не чувствуя яростных ударов каблуками, ибо в нем нарастала иная боль. Она росла и ширилась, кусала его изнутри, впивалась в сердце и легкие острыми клыками, вылетала с надрывным кашлем наружу. В голове его будто бил тяжелый молот, в мозгу кипело зеленое марево, руки одеревенели…

Неожиданно эта же боль передалась и тем, кто избивал его, и они повалились на пол, корчась в судорогах, и незримые клыки терзали каждую клетку их сытых, мускулистых тел, трясли мерзкие и нищие душонки.

Медленно поднявшись, Сейран отер рукавом кровь, перебрался через груду тел, вышел из камеры, подошел к столу, за которым сидел опешивший лейтенант, собрал деньги и документы и вышел на улицу.

Он брел, улыбаясь, и сердце его было полно тихой радости. Неожиданно для себя он вдруг осознал, что ИМ ведомо чувство справедливости!..

Он не спеша шел по пустынным улочкам, с трудом ориентируясь в кромешной тьме, по ночам окутывавшей городок, власти которого рьяно экономили электроэнергию.

Внезапно из темноты навстречу ему вынырнула фигурка, бросилась на шею, обхватила руками плечи, разрыдалась…

— Анна… — тихо сказал он.

— Вы… вы живы?! — плача шептала она. — Я так боялась, что они убьют вас.

Он обнял ее и сказал на ухо:

— И совершенно напрасно боялись. Со мной все хорошо.

И поцеловал ее.

Долго длился их поцелуй, и когда они наконец оторвались и посмотрели друг другу в глаза с бесконечной теплотой и нежностью, оба поняли, что нет для них никого ближе и роднее в целом свете, чем этот человек напротив. И вновь они стояли обнявшись, шепча друг другу разные смешные, нежные и ласковые слова, и снова целовались. И, стоя в одном куцем пиджачке, не ощущал он студеного пронизывающего ветра, а замирал от блаженства, чувствуя под рубашкой завораживающую ласку ее пальцев с острыми, крохотными ноготками.

Когда они пришли, корпус уже спал. Они долго колотили в дверь и рассмеялись, когда разворчалась сонная дежурная. Тихонько поднялись они по лестнице, на цыпочках прошли весь коридор и вошли в номер.

В темноте, в звенящей тишине громко лязгнул ключ…

И была тьма, подобная той, в которую дух божий летал некогда над бурными водами, зачиная свет небесный, твердь земную и все на ней сущее.

— Милый… — чуть слышно шепчет она. — Милый… Откуда ты пришел ко мне?.. За что?.. За что одарил ты меня, грешную?..

— Что ты говоришь?

— Ты — бог! Ты — мой бог! Смешной, нежный и радостный… Спасибо тебе за то, что ты есть! Спасибо тебе! Ты… ты и сам не знаешь, какой ты!.. она вдруг заплакала.

— Ну что ты… — растерянно шепчет он, прижимаясь губами к ее глазам.

Плача, она целовала его лицо, шею, грудь…

— Я никогда не думала, что это… может быть так прекрасно…

— Разве ты не замужем?

— Замужем, конечно. Но с ним… это совсем по-другому, Я его ненавижу! Ненавижу! Он — грубый, злой, вечно пьяный… Ты не можешь себе представить, до чего мне страшно и противно, когда он наваливается, дыша перегаром, смрадный, нечистый, тупой… А я лежу, зажмурившись, и молю бога, чтобы все это поскорее кончилось…

— Он у тебя сильно пьет?

Она коротко вздохнула и ответила:

— Сильно.

— Отчего?

Пожала плечами.

— Отчего люди пьют? До свадьбы вроде был нормальный парень. Когда ушел в армию, я его два года ждала, ни с кем не встречалась. А пришел — поженились. Он и начал выпивать. Сначала от радости. Потом по привычке, с устатку, он у меня шофер на лесовозе. Потом… Потом с горя. Оттого, что детей нет.

— Разве это горе?

Она взглянула на него с удивлением.

— Странный ты, право слово… Что же горе, как не это? А то стала бы я по этим санаториям разъезжать, врачей да нянек кормить…

— По рублику?

Она фыркнула.

— Это с вас, мужиков, они рубли сшибают, потому что вы все равно больше не дадите. А баба… она ничего не пожалеет, лишь бы дите было. Вот и сосут из нас эти паучихи. Видел бы ты, сколько на врачихах этих и сестрах золота понавешано! И нагло подходят и требуют еще и еще… Своими бы руками я гадин этих стреляла…

— Ну, успокойся, может быть, это тебе поможет… И у тебя еще все получится…

— Ты думаешь?.. Дай-то бог… Вот было бы счастье…

Счастье… простое, человеческое счастье… Оно было неведомо ИМ, невообразимо далеким, всемогущим, всеведущим. Иногда ему становилось страшно оттого, что ОНИ такие рассудительные и методичные, отрешенно-бесстрастные и холодные. Порою он осознавал, что является для НИХ просто орудием познания, подопытным экземпляром своего вида, и все надежды на Контакт не более, чем химера. Слишком уж велики были различия между нами и ИМИ. И единственным мостиком между цивилизациями был и оставался крохотный сгусток биоэлектрических колебаний в коре головного мозга единственного из пяти с лишним миллиардов землян…

— Сереженька, скажи мне, почему ты такой?…

— Какой?

— Ну… такой. Не такой, как все остальные. Все куда-то бегут, летят, суетятся, а ты один… задумчивый добрый… будто ангел.

— Да брось ты…

— Нет, правда, как будто не от земли, бродишь и думаешь о чем-то своем, как блаженный какой. И взгляд у тебя такой, как… Ну, словно ты смотришь на всех нас откуда-то с неба. И ничего не видишь.

Он не долго размышлял. И понял, что сейчас не имеет права скрыть от этой женщины ничего. Он поцеловал ее в лоб и сказал:

— Я и в самом деле такой.

— Какой?

— Другой. Не такой, как все вы.

— Почему?

— Я ведь не отсюда.

— Не отсюда? А откуда?

— Нет, ты не думай, я человек, простой, обычный человек, но меня выбрали.

— Куда?

— Меня выбрали они… уангкхи.

— Кто?

— У-ангк-хи!.. То есть, это я их так называю, у них-то языка в нашем понятии нет. Они не с Земли, не с Марса, даже не из нашего мира. Там, где они живут… там невозможно жить. Но они как-то ухитряются. И не понимают, как мы ухитряемся жить в нашем мире… Представляешь, у них нет ни звезд, ни неба, ни земли…

— Как же они живут?

— Не знаю. Они объясняли, но я не понял. Они… как волны. Или лучи… Вернее даже, как группы волн. Я этого не понимаю. Их мир нам даже вообразить невозможно. Представь, у них скорость света равна нулю, длины и ширины вообще не существует, а время может идти то вперед, то назад. Вот, скажем, нашего времени они совершенно не понимают. Свое время они могут возвращать… Вот ведь как здорово!

Аня взглянула на него с робостью и улыбкой: разыгрывает он ее, что ли, или… Нет, вроде не шутит. Он посмотрел ей в глаза. Взгляд его был внимательным и испытующим. Он ждал, поверит ли она ему или… Она отвела глаза и спросила:

— И как же ты их видишь, раз они такие?

— В том-то все и дело, что никак! Они сами появляются внутри меня. И видят, чувствуют, ощущают моя мысли. А через мои глаза они как будто видят весь наш мир. Они научили меня проходить сквозь иные измерения, летать в космосе, погружаться внутрь атомов и звезд…

— Они к тебе прилетали? На тарелках, да?

— Нет же! Я тебе объясняю, они живут в другом мире, а наш для них вроде шара, в который они пока войти не могут.

— Сереж, а они страшные, да?

— Я же тебе объясняю, они — никакие! Их нельзя увидеть или пощупать. Но вообще-то они добрые. Они любят меня, помогают… Они помогают мне понять наш мир и сами постигают его вместе со мной. Они всегда рядом, и в радости, и в беде…

— А сейчас… — спросила Аня сдавленным голосом. — Сейчас они тоже… видят нас?

— Да нет же, конечно, нет. Я ведь знаю, когда они со мной. Тогда во мне просыпается какое-то чувство… как тебе объяснить, какой-то привкус зеленоватого, какая-то яркая ниточка в голове, вроде сияния… Да и им-то, поверь, все это неинтересно…

ИМ было интересно. И втайне ОНИ, конечно, наблюдали. Но… ИМ было ведомо и чувство деликатности…

Больше им никто не мешал. Они свободно бродили по городу. Бывали и на базаре, где златозубый Рафик при их виде бросал свой лоток с зеленью и исчезал. Видели и лейтенанта Вахида, который старательно охранял монополию рыночных барышников, но при виде нашей пары стремительно отправлялся в противоположный конец города. Долгими часами бродили они в окрестностях городка, гуляли в заснеженных перелесках, проваливаясь в сугробы, которые однажды намела ночная непогода. И шлепали по лужам, которые натопило выглянувшее наутро солнце. Вместе с табунами курортников они ходили в кино, но чаще глядели не на экран, а друг на друга, и были счастливы, крепко-накрепко сцепив пальцы в темноте. И на танцах бывали, но уже не тряслись в современных ритмах, а, обнявшись, медленно передвигались по залу, не замечая лукавых улыбок окружающих.

Иные смотрели на них с умилением, а большинство — с иронией (в курортных романах не поощряются слишком бурные страсти). На некоторое время их ночные свидания прекратились. К ней подселили соседку, к нему — соседа. Однако оба проявили чудеса изобретательности и состряпали поистине маккиавеллиевскнй план, в результате которого сосед Сейрана, рябой косноязычный механизатор Павлик с Кубани, был познакомлен с соседкой Ани, страшненькой, но обладавшей некоторым шармом латышкой Маритэ. Маритэ модно одевалась, курила, умело пила водку и говорила резким хрипловатым голосом с экзотическим прибалтийским акцентом. Павлик был сражен наповал. Маритэ переселилась к нему, а Сейран и Аня… были счастливы еще четыре дня. Утром пятого дня Сейран вбежал в ее комнату беспечный и радостный.

— Нюша! — воскликнул он, порывисто прижав ее к себе, и поцеловал. — Милая! Я решился!

— Что?

— Я вчера всю ночь говорил с ними.

— С кем?

— Ну, с НИМИ. Не понимаешь? Они согласились, чтобы я рассказал о них людям. Ты представляешь, что теперь будет?

Она слабо улыбнулась.

— Нет, правда! — он заходил по комнате, размахивая руками, большой, нескладный, споткнулся о чемодан, задел раскрытую дверцу шкафа. — Они бы и раньше согласились. Но я, как бы тебе сказать, боялся, что ли?.. Да нет же, я просто был дураком и эгоистом. Мне было хорошо с ними, интересно — и в то же время страшно. Они виделись мне такими чужими, холодными, но не злыми, нет. Просто в какой-то момент мне стало казаться, что они смотрят на нас, как ученый в микроскоп, и все мы им кажемся маленькими смешными бактериями. И я был этим микроскопом. Я боялся, что они, как машины — холодные, безжалостные, бездушные, но у них есть душа! Есть! Они не ведают страха, боли, тоски, любви, корысти, ненависти, и этим отличаются от нас. Но они понимают справедливость, им ведомо одиночество — ведь они также очень одиноки в своем мире, как и мы в своем. И мы не можем вырваться с нашей маленькой, тесной планеты — и оттого скандалим и воюем…

— Ты знаешь, Нюш, а они, оказывается, боятся, что мы не поверим в них. Но я добьюсь, чтобы поверили. Поеду в Москву, в Академию наук, к профессорам, к ученым. Конечно, сначала все будут смеяться, но когда я выведу им формулу переменчивых полей… Они подсказали мне, как сделать установку для получения из вещества — антивещества. А из него вновь получить вещество. С любыми заранее заданными физическими характеристиками и в любом количестве. Ты представляешь себе, что это значит?

— Представляю, — сказала она, продолжая складывать платье. Что-то в ее голосе заставило его насторожиться.

— Что-нибудь случилось? — спросил он встревоженно.

— Да так… ничего… — ответила она. — Просто… я уезжаю.

— Как? Когда?

— Сегодня. Сейчас. Автобус в 10.30. Самолет в 12. Ну, что ты на меня так смотришь? Домой я еду.

— Да, но… — ноги его подкосились, он сел на кровать и пробормотал: — Ты… так сразу? Почему ты мне не сказала вчера?

— А что бы это изменило? Считай, что просто не хотела портить тебе и себе вечера.

В какой-то миг ему показалось, что ее слова не более чем неумный розыгрыш, нерасчетливое злое шутовство, направленное лишь на то, чтобы вызвать у него взрывы отчаяния, которое потом потонет в ласках. Улыбаясь, он ждал, что она вдруг лукаво поглядит, насмешливо фыркнет, и тогда он бросится на нее, задушит в объятиях, зажмет поцелуями смеющийся рот…

Вчера вечером они не пошли на ужин, а отправились в ресторан. Они ели шашлыки, свежие и сочные, приправленные терпкой зеленью и сумахом, немного выпили, угостили и буфетчика, который, расщедрившись, достал магнитофон. И заиграла протяжная восточная мелодия. И Анна танцевала какой-то странный, медленный танец, перебирая своими маленькими ножками, плавно изгибая кисти рук и еле уловимо поигрывая бедрами. И несколько редких посетителей принялись хлопать в ладоши и звонко щелкать пальцами, а некоторые тоже стали танцевать вокруг нее, семеня ногами и встряхивая широко разведенными руками, что-то говорили ей, о чем-то спрашивали. Но она не отвечала, глядя лишь на него, и глаза ее смеялись, а губы беззвучно шептали: «люблю… люблю… люблю…»

Он некоторое время ничего не мог сказать и молча глядел, как она укладывает платья в чемодан, деловито увязывает сумки с южными фруктами, колбасой, орехами, гранатами.

— Ну что ты расселся, как пень на лужайке? — рассердилась она. — Прижми-ка чемодан, так мне его не закрыть.

Он нажал на крышку чемодана сначала руками, потом встал на колени. Только тогда Аня смогла защелкнуть замки и закрыть их никелированным ключиком.