Лица

Итак, я знал только, что его звали Павлом и что он где-то что-то бурил вручную: «Один крутит бур, а я бью по нему молотком, с утра по пятьдесят ударов подряд, а к вечеру по одному». Он много, наверное, читал, и ему оставался ровно год до аттестата зрелости. Нынче очень многие поняли, что без образования в наш век и шагу не сделаешь. Именно поэтому он фанатически берег свою возможность учиться, почти забросив кино, вечеринки и даже танцы.

Я не знаю, где он жил раньше, каким был и о чем думал. Передо мной был человек с вполне сложившимися убеждениями. Главный принцип — ни во что не вмешиваться, «иначе тебе же намылят физиономию». Даже с пьяным он предпочитал не иметь дела, потому что «драться с ним глупо и ни к чему: надо просто присесть, а пьяный за собственным кулаком пробежит метров пять, а потом упадет». Он жил в Абазе уже почти два года и знал про всех все. Кто ворует, кто живет с чужой женой, кто делает приписки, кто хулиганит, кому трудно и кому легко. Он знал и о порядках на автобазе и в мехколонне. У него была манера ко всему присматриваться и все запоминать. И никогда ни во что не вмешиваться. Он боялся, что ему помешают учиться: «Или выгонят, или куда-нибудь выберут, но и то и другое для учебы гроб». Зато потом, когда он получит аттестат зрелости, он «всем им покажет». Говоря это, Павел подумал, что-то взвесил, что-то разложил по полочкам и сказал: «Нет, потом я поступлю в институт, и когда получу диплом, тогда им покажу! Хотя… — Он опять подумал. — Когда устроюсь на работу, почувствую себя прочно на ногах, вот тогда…» А пока что надо быть осторожным. Брать хитростью. Он не ждал, например, когда товарищ попросит у него три рубля в долг, он опережал его на мгновение и первым просил тридцать копеек. И он твердо знал, что никому нельзя давать никаких поводов для разговоров. «Слухи — страшная вещь: споткнулся, а говорят, упал, да еще разбил нос». «Водка? — переспросил он. — Бывает. Пью. И прячу пробки. Если спрятать пробку, бутылка не в зачет».

Я слушал его, иногда задавал вопросы и чувствовал, что в его философии есть какая-то совершенно неприемлемая, но — правда.

Мышь за веником.

Сколько таких на земле? И почему им, таким, действительно легче живется, чем Алексею Побединскому, хотя они едят тот же хлеб и живут под теми же крышами? Они никого не трогают, их никто не трогает. Равнодушие всегда отлично уживалось с любыми порядками, при любом климате, на любом краю света. Он так и сказал мне известными стихами: «Сотри случайные черты, и жизнь покажется прекрасной…» Потом подумал и добавил: «Здесь климат тяжелый, здесь слишком тихо». Еще подумал, решил, вероятно, что я могу не так истолковать его слова, быть может, слишком обобщить их, и сказал: «Я имею в виду климат в прямом смысле этого слова. Вот прислушайтесь — птицы не поют! На все эти скалы всего двадцать ласточек. Разве это жизнь? Я имею в виду жизнь в смысле…»

На следующий день мы увиделись с Алексеем. Вот уже месяц как он возил первого секретаря райкома партии. Если угодно, его уход с автобазы можно считать отказом от борьбы, сдачей, падением. Правда, физически ему приходилось теперь не легче, а, пожалуй, труднее, чем раньше. Ему надо было подниматься с постели даже ночью, они мотались по району целыми неделями, не считаясь с выходными днями, и так же, как неугомонный секретарь, Алексей не знал ни сна, ни отдыха. Сказать, что работа ему нравилась, я не могу, хотя он жаловаться на нее не стал. Но когда мы заговорили о дороге, о быстроходных МАЗах и об асбесте, он повернул голову в сторону, посмотрел куда-то мимо меня, в какую-то бесконечную даль, в которой, как мне кажется, хранились его несбывшиеся мечты, его подбитая, но еще живая романтика.

Я познакомил их, Алексея и Павла. Они довольно долго говорили, внимательно наблюдая друг за другом, спорили, но часто и соглашались. Павел сказал, что еще мальчишкой, учась в школе, он нарисовал однажды стенгазету и с тех пор до восьмого класса носил ярмо художника. А в армии — Павел служил на флоте — он как-то «сдуру» подстриг товарища, и все четыре года к нему приставали: подстриги! «Теперь я ученый, — сказал Павел, — все таланты — при мне». — «Это точно, — сказал Алексей. — Погоняют всегда ту лошадь, которая тянет». Потом, когда речь зашла о деревне Кубайке, о трудной жизни строителей, об учебе, о сушилках и о клопах, Павел, смеясь, сказал: «Уверен, во МХАТе в каждом кресле есть по клопу». — «Да брось ты!..» — сказал Алексей. Он настораживался все больше и больше и к концу разговора весь сжался, напружинился, точно приготовился к прыжку и готов был взорваться, но все же не взрывался, и, мне кажется, я понял почему: он смотрел на Павла с таким выражением на лице, с каким человек после долгого перерыва смотрит в зеркало на собственное отражение, пытаясь угадать, он это или не он.

Когда Павел ушел, я напомнил Алексею одну строчку из его письма. «Мне кажется, — написал он, — что я здесь не нужен». — «А как ты думаешь сейчас?» Алексей надолго задумался, а я терпеливо ждал, потому что для ответа на мой вопрос ему пришлось заглянуть в самого себя.

1966 г.

ПАХАРЬ

Как-то в редакцию газеты «Комсомольская правда» пришло короткое сообщение, приятно нас удивившее: «Десятки колхозов и совхозов Смоленской области выполнили план по зерну». Мы тут же позвонили в Министерство сельского хозяйства и спросили, не микроклимат ли на Смоленщине, но нам ответили: «Да нет, погода как у всех».

Чудес на свете не бывает. Для того чтобы лишний раз убедиться в этом, мне предложили выехать в командировку. Через несколько дней я оказался в колхозе имени Ленина. Его председателя С. И. Бизунова застал чисто выбритым, уравновешенным, без признаков суеты. Мы сели в правлении колхоза и проговорили четыре часа подряд. Нас ни разу никто не прервал, а телефон на столе, которому не прикажешь, бездействовал. Было двенадцать часов дня. Я осторожно сказал: «Страда, вероятно, идет у вас к концу?» — «Зачем, работы хватает, — ответил Бизунов и добавил: — Не страда, а сплошное страдание». Я мельком глянул на его спокойное лицо, и мы отправились смотреть главное картофельное поле, где в этот момент решалась, так выразился Бизунов, судьба урожая. По дороге наш «газик» обогнал одиноко ползущий трактор, а на главном поле мы увидели три комбайна, плывущих в сопровождении горстки людей, и еще два — вдали, на горизонте. Это была типичная картина мирного сельского труда, которую так обожают художники и которая способна вызвать у зрителей блаженное ощущение покоя.

Но именно этот покой, родившийся в моей душе, и заставил меня заволноваться. В самом деле, из номера в номер газеты печатали материалы о битве за хлеб, рассказывали о людях, героически борющихся за каждый колос, а тут — идиллическая картина: не странно ли, читатель?

Что-то «не так» было в колхозе Ленина, хотя — предупреждаю вас заранее — не ждите разоблачений. Колхоз действительно выполнил план, собрав приличный урожай. С помощью какого колдовства ему удалось это сделать, гадать нет смысла. Обратимся к основным компонентам трудного 1972 года, реально отразившимся на результате, и все станет на свои места.

ПОГОДА

Уже стало привычным с нее начинать, — ну что ж, отдадим эту дань и мы. Обычно Смоленщина страдала от избытка влаги. В конце лета и в начале осени область «подмачивало», как скромно здесь говорят, имея в виду ливневые дожди и непролазную грязь. Но к этому привыкли, научились подлаживаться, лишь отмечали свои пики и спады: дед Каширин, например, помнил самую гнилую осень 1933 года, когда прямо посередине деревни лошадь «по пузо топла».

Нынче все было наоборот: слишком поздняя весна, такая поздняя, что в июне по ночам случалось и до минус десяти. А потом начались дожди, сопровождаемые сильными ветрами, а еще потом новая беда — засуха: температура на почве достигла пятидесяти градусов. Чем дело кончилось? Мало того что погибли озимые, которые просто пришлось запахать, — период созревания хлебов сократился почти вдвое, влаги в почве не хватало, зерно не успело набрать силу, было щуплым, и все виды на урожай погорели синим пламенем.

«В тех условиях, в каких мы оказались, — заметил в разговоре со мной один местный товарищ, — даже такие руководители, как Бизунов и Васильев, не боги». Бизунова с Васильевым он назвал потому, что оба они — Герои Социалистического Труда, однако им тоже, как и всем остальным, было сначала холодно, потом мокро, а потом жарко. Словом, трудно, как никогда. Но вот удивительные цифры: четыре хозяйства области (по предварительным данным) собрали по 7 центнеров зерна с гектара, сорок три хозяйства — по 10, пятьдесят девять хозяйств — по 13, тридцать одно хозяйство — по 16, а Бизунов все же взял по 18,3. Что же касается колхоза «Красный доброволец», которым руководит Ф. С. Васильев, там и Бизунова перекрыли: 23 центнера на круг.

Засуха, конечно, для всех засуха, и если дождь, от него опытом или званием Героя не прикроешься: не зонтики. Но если нам известно, что погода способна уложить одни хозяйства на лопатки, а другим позволяет устоять на ногах, поищем объяснение этому странному обстоятельству не только в силах небесных, но и в силах земных.

ЛЮДИ, ИХ БЫТ

Некоторое время назад Бизунова пригласили на Центральное телевидение и дали пять минут времени. Будучи человеком серьезным, Бизунов решил говорить только самое главное, а потому начал с того, что, кроме реки Лучесанки, очень красивой и богатой рыбой, колхоз располагает газом, водопроводом и, конечно же, электричеством. Затем он коротко «остановился» на двух девушках, которые однажды уехали из колхоза в Донбасс, но через полгода все же вернулись и еще привезли с собой мужей. С тех пор Бизунов, как председатель, никому из желающих покинуть деревню в оформлении не отказывает, однако количество людей в колхозе не уменьшается, а постоянно растет, и потому колхоз ежегодно строит по одной новой улице из двадцати новых домов.

Тут Бизунов сделал паузу и посмотрел на режиссера, который удовлетворенно кивнул головой, но показал при этом ноль двумя пальцами, что означало: пора закругляться. Пора так пора. Впрочем, решив про себя, что все равно это запись на пленку и, если они хотят, пусть потом вырезают, Бизунов сделал знак режиссеру и сказал еще о том, что общественные организации колхоза держат всех людей на учете — в том смысле, когда у кого день рождения, чтобы прислать телеграмму и подарок «во имя души, — сказал Бизунов, — без которой в нашем деле нельзя».

И все, и больше ничего он не говорил, никаких молочных рек в шоколадных берегах не расписывал. Пока он заканчивал в Москве дела, а потом добирался до дома, пленку прокрутили по первой программе. В колхозе Бизунова ждала пачка писем: так, мол, и так, я механизатор такого-то профиля, семья — столько-то душ, видел вас по телеку, не откажите в приеме.

Ко дню моего приезда таких писем скопилось более двадцати тысяч, никто в колхозе не знал, что с ними делать. Но обилие предложений было единодушно оценено как тревожное: колхозники понимали, что хотя авторы писем как минимум имеют телевизоры, от добра они искать добро не стали бы.

Все вышеизложенное, я полагаю, должно послужить читателю «материальным обеспечением» того бесспорного факта, что люди колхоза имени Ленина работали в страду с истинным энтузиазмом. Они давали по две, по три и даже по четыре нормы в день, и, когда я спросил Бизунова, за счет чего, он ответил: «За счет приличной жизни и понимания момента, что фактически выразилось в удлинении рабочего дня». — «В каких же пределах?» — «В нормальных: от зари до зари». После таких слов просить у Бизунова «героические» примеры было решительно невозможно. Мне ничего не оставалось, как пользоваться косвенными доказательствами.

Однажды у меня состоялся разговор с дедом Кашириным, про которого я знал, что нынешним летом он взялся возить колхозное молоко, хотя в свои «за семьдесят» мог бы спокойно лежать на печи, благо пенсией был обеспечен. Но велика ли эта пенсия? Естественно, меня интересовали мотивы его поступка, и я прямо в лоб спросил: «Много заработали этим летом, Павел Игнатьевич?» — «Чего?» — сказал дед. «Я говорю: хорош ли заработок у возчиков молока?» — «А тебе зачем?» — сказал дед, при этом сын его с внуком, присутствовавшие при разговоре, отвернулись с тихими улыбками. «Ну ладно, — сказал я, решив отступить и подойти к тому же с другой стороны, — у вас есть, дедушка, мечта купить себе чего-нибудь «такое»?» — «Какое?» — подозрительно спросил дед, и у всех Кашириных мелькнуло лукавство в глазах, а глаза у них, к слову сказать, были ну точь-в-точь, ну капелька в капельку, ну просто поразительно одинаковые да еще небесно-голубые. «Транзистор!» — сказал за деда внук, но дед на него тут же цыкнул: «И задарма не нужен! — Потом подумал и мудро добавил: — Какие мы, такие и костюмы!» — в том смысле, что его потребности теперь уж невелики. Короче говоря, дед Каширин «встал к станку», заменив на отвозе молока здорового мужчину, место которого было на переднем крае, но сказать об этом такими словами, какими написал я, не согласился бы даже по принуждению. Двое других Кашириных, отец и сын, работали комбайнерами на одном и том же поле, ложились спать в одиннадцать вечера, вставали с первыми петухами, и оба давали по две с половиной нормы. «Соревновались?» — спросил я. «Некогда было», — последовал довольно неожиданный ответ. «А если бы соревновались, то кто кого?» Восемнадцатилетний Володька скромно отвел глаза, дед хихикнул, а средний Каширин сказал: «Он бы меня обдул. Он злее».

По списку в колхозе триста восемьдесят трудоспособных. Одни, вероятно, менее «злые», другие более, есть и равнодушные, где их только нет. Но факт остается фактом: ни во время посевной, ни в период уборки колхоз ни разу не воспользовался посторонней помощью, сколько ее город ни предлагал. Больше того, ухитрился сам помочь людьми и техникой своему соседу.

ТЕХНИКА

На машинном дворе как на полигоне — и как в сказке, потому что, к сожалению, мы не так-то уж часто видим подобное в нашей действительности — стояла техника: все трущиеся и ржавеющие детали были густо смазаны солидолом, моторы и моторчики зачехлены в целлофановые пакеты, а колеса побелены известкой, чтобы резина не трескалась. Стояли машины точно по линеечке, с двухметровым интервалом друг от друга, идешь вдоль — как принимаешь парад. На тракторах и комбайнах были не номера, а фамилии водителей, и не мелом написанные, а масляной краской, что свидетельствовало о стабильности кадров. Это называлось у механизаторов «персоналкой», а придумал ее К. Ф. Припеченков, «чтобы машины лучше сохранялись, а у людей к ним возникало чувство», — можно подумать, что Припеченков работал в колхозе не механиком, а штатным «лириком». И все же он был механиком, к тому же обладал довольно скверным характером. Если возвращался с работы льноуборочный комбайн, он его неотмытым в ряд не ставил, как бы водитель ни торопился пересесть на другую машину и как бы сроки его ни поджимали. Жаловаться на механика было некому, так как Бизунов молчал, не желая рубить сук, на котором сидел и он сам и весь его колхоз.

49 тракторов, 15 зерновых комбайнов, 5 картофелеуборочных, 7 льноуборочных, 28 зерновых сеялок, 26 автомашин и прочая «мелочь» вроде культиваторов и сенокосилок — таков парк. Правда, сегодня количеством техники в колхозах никого не удивишь — но сколько еще лет мы будем удивляться элементарному порядку? В колхозе имени Ленина к началу посевной вся техника была «в курсе дела», как выразился Припеченков, — попробуйте этому не поверить, если специально выделенная бригада уже сейчас начинает ремонт техники к будущей посевной. Тот, кто способен в столь напряженный момент предъявить доказательства своих забот о завтрашнем дне, тот автоматически демонстрирует добросовестное отношение к делу в прошлом.

И сам собой отпал вопрос Припеченкову: «Давно ли вы так работаете?» Я заменил его другим вопросом: «Что вы сделали в этом году сверх обычного?» Он подумал, покопался в памяти, почесал затылок: «Вроде ничего… Химичили, правда, с уплотнителями и зерноуловителями — хотели спасти два центнера с гектара, которые разрешено терять по инструкции, — так ведь и прежде это делали…»

ОРГАНИЗАЦИЯ ТРУДА, ДИСЦИПЛИНА

Пять комбайнов, что я заметил на картофельном поле, — это и есть «групповой метод», на который молится Бизунов, называя его «методом Маяковского»: «Чего один не сделает — сделаем вместе!» Переведу с поэтического языка на прозу: колхоз располагает четырьмя, к примеру, картофельными полями, но пять комбайнов и два сортировочных стола, которые имеет в наличии, не делит ни по звеньям, ни по бригадам, ни тем более по полям. Собирает в кучу и — на «главное направление», то есть на одно какое-то поле, благо урожай созревает неравномерно. И тогда картошку никто на землю не сыплет — прямо в бункер, и не надо возить ее далеко — сортировочные столы в двух шагах, и тут же техлетучка и сварочный аппарат: выигрыш во времени, в пространстве и в производительности труда. Две или три нормы в день выполняются, таким образом, не только за счет энтузиазма людей, но и разумной организации дела.

В пять утра Бизунов — на машинном дворе. Один. Думает. Потом появляется механик Костя Припеченков, начинает подходить народ, «дает информацию» — кому что нужно. И к шести на машинном дворе становится тихо и просторно. Никакой суеты, никаких лишних волнений. Если ненароком приедет корреспондент, Бизунов готов потратить на него несколько часов из своего четко организованного времени.

Иногда звонят из райцентра и вызывают на совещание главного агронома. Бизунов откровенно смеется в телефонную трубку: «А у нас нет такого! У нас всего один!» И зоотехник один, и один механик Костя Припеченков, и у него заместителем Шура, которая одновременно заведует складом запчастей, а за рулем техлетучки, обеспечивающей в поле срочный ремонт, сидит все тот же механик Костя: ни одного лишнего рта. Семеро работают — один с ложкой: этот принцип в колхозе вывернуться наоборот уже не может. В прошлом году было двенадцать комплексных бригад, в нынешнем — семь, завтра хотят сделать три: зачем двенадцать «начальников, учетчиков и начетчиков», как выражается Бизунов, если народ и без того дисциплинированный, если на полях и на фермах нужны рабочие руки — не карандаши.

А дисциплина оказывается достижимой потому, что людей просто-напросто хватает. Был случай: перевернулся на стогометателе один паренек. Бизунов возьми и заподозри его в нетрезвости, а парень утверждал, что зацепился рогом за столб, но был чист как стеклышко. Слово за слово — обиделся механизатор, ушел домой, три дня не выходил на работу. Его не звали, подменили — и дело с концом. Когда парень все же явился, Бизунов его спросил: «О чем ты думал эти три дня, Шурик?» — «О чем бы ни думал, — ответил парень, — а обиду на вас я зря переложил на землю». — «Это точно, — согласился Бизунов, — земля обид не понимает. Ну, по рукам?» Рассказав эту историю, Бизунов хитро глянул на меня и вдруг добавил: «Наверное, думаете: какой сознательный этот Шурик, а? Может, и сознательный, но на четвертый день я бы его так прочно заменил, что он год проработал бы в полеводстве — рядом с женщинами. Механизаторов у нас — очередь, он это тоже учитывал».

На каждом районном совещании Бизунова за дисциплину и за организацию труда непременно «подхваливали». Он не скрывал от меня: приятно! Я вообще заметил, что от славы в колхозе не бегают: один орден Ленина получили, не прочь заработать второй. В красном уголке я даже обнаружил фундаментально изготовленный стенд, названный «Хроника нашего колхоза» и имеющий «вечные» рубрики: «Мы информируем…», «Нам сообщают…» и, что особенно меня вдохновило, «О нас пишут в газетах и журналах…» Конечно, я не преминул посоветовать Бизунова завести еще одну «вечную» рубрику: «Нас подхваливают за…» Он почему-то не засмеялся, но и не обиделся, а принял мой совет с достоинством. «А что, — сказал, — деловой народ признание уважает!»

НАУКА

Однажды деда Каширина спросили, какая разница между сегодняшним сельским хозяйством и «до революции». Он, как обычно, подумал и не очень-то с бухты-барахты ответил: «Для рук работы стало меньше, а для головы — больше». В ответе мудрого старика, если разобраться, содержалось признание современной техники, но и была отдана недвусмысленная дань современной науке. К сожалению, при всех ее успехах авторитет ученого в деревне еще маловат, рекомендации — необязательны, конкретная помощь — невелика. Разумеется, вопрос этот столь серьезен, что если тронешь его — то трогать надо основательно, а если не можешь основательно — то не касайся вообще.

Я не буду касаться, лишь приведу один пример: два мнения двух председателей колхозов о кукурузе. У Бизунова двести гектаров занято под кукурузу: «Я ее уважаю, уважал и буду уважать». В этом году корма оказались спасенными, в том числе и благодаря этой культуре: кукуруза, несмотря на погоду, стояла как лес, телята сейчас едят ее, Бизунов говорит: «Зависть гложет!» У Васильева кукурузы нет, хотя и он признает, что это «могучая» культура. Но, говорит, вы знаете штангистов-тяжеловесов? Они больше всех поднимают, зато, наверное, и больше всех едят. Так и кукуруза: она дает много, но и многого требует. Мы, говорит, еще не созрели для того, чтобы ее выращивать. Когда же созреем, я лучше возьму не кукурузу, которая в наших краях на зерно все равно не годится, а бобовую культуру типа донника: 500 центнеров зеленой массы с гектара — на 200 больше, чем кукуруза.

Ладно: две точки зрения практиков есть. А где наука? Казалось бы, столько томов, столько исследований связано с кукурузой, однако два председателя колхоза, два Героя Социалистического Труда вынуждены собственными «боками» доходить до окончательных решений.

Теперь несколько слов об удобрениях: органика или неорганика? Навоз или аммиачная вода? Убей бог, никто кардинально решить этот вопрос в колхозах не может, хотя литературы — завались. Вероятно, рекомендации по этому поводу со стороны науки не обладают той степенью доказательности, которая позволила бы тому же Бизунову рисковать. Он бы и рискнул и применил бы на своих полях аммиачную воду, но ответственность хотел бы разделить с учеными, как, впрочем, и удачу. Пока что он придерживается тактики: пускай другие попробуют, я потом съезжу и посмотрю, и там видно будет. Давят на Бизунова? Конечно, давят: мол, как тебе не стыдно! Передовой председатель и не доверяешь научным рекомендациям! А он в ответ: извините, кто вам в этом году дал план, как не мой колхоз, — а на чем я его сделал? На органических удобрениях.

Любимая байка Бизунова — про мужика, у которого было пять коров. Так вот, были у мужика коровы, и давали они мало молока. Кто-то и посоветовал мужику: «Дурак, продай своих коров и купи одну, которая даст тебе столько же молока, сколько все пять!» — «А навоз?» — ответил мужик.

Органические удобрения — второй бог после «метода Маяковского», на которого молится Бизунов. Про его хозяйство в области говорят, что там не просто хорошо или отлично поставлено дело с органическими удобрениями, а говорят — создана «система», целая «фабрика»: вырыт огромный котлован, снабжен насосами, и органические удобрения, которые круглогодично поливаются, так же круглогодично вывозятся на поля. Земля колхоза «дышит легко», если пользоваться бизуновской терминологией.

Слово «навоз», как я заметил, плохо пахнет только для горожан. В деревне об этом не думают, а потому запахов не замечают. В деревне навоз — спасение, к нему относятся просто и без эмоций. При въезде на машинный двор, на самом, я бы сказал, почетном месте, очень естественно висит огромный щит собственного изготовления. На нем изображен молодой человек с пробором на голове, весьма похожий на знаменитого французского актера Алена Делона, который, обращаясь к широкой аудитории и подкрепив свое обращение роскошным жестом, как бы произносит слова, написанные тут же крупными буквами: «Ключ к урожаю даю вам, друзья: щедро вносите навоз на поля!»

Счеты с наукой у Бизунова на удобрениях, конечно, не кончаются. Где-то он прав, где-то излишне осторожничает, хотя и понимает, что без риска в хозяйстве тоже нельзя — «жизнь сойдет на клин». Но он бывает искренне благодарен ученым, когда они подсказывают ему конкретную дорогу к успеху.

* * *

Итак, люди, техника, организация труда, дисциплина, использование удобрений, соблюдение агротехнических условий — вот слагаемые успеха в сельском хозяйстве. Никаких «америк», их называя, мы не открываем, но давайте зададим Бизунову вопрос: каково место погоды в этом перечне? Она «вне» его? «Над»? Или «в ряду»?

Он понимает: погода — единственное, что не зависит сегодня от наших желаний и наших возможностей. Однако Бизунов определенно скажет, что в эпоху научно-технической революции нелепо настаивать на том, что только дождь дает урожай или его губит, что только солнце наливает зерно силой или его сушит: пример колхоза имени Ленина тому серьезное и убедительное подтверждение.

Да, была в этом колхозе «битва за урожай», но вовсе не в том смысле, в каком иногда ее понимают. Не было аврала, штурма, абордажа, то есть единовременного и аварийного напряжения сил; потому-то и ощущал я в работе людей атмосферу будней.

«У нас нет ничего выдающегося, — оказал мне и Ф. С. Васильев, — зато все ровно».

В этом дело: ровно. Не берусь сказать точно, когда они начали так работать, но, думаю, не менее трех лет назад, когда в области был объявлен поход за высокую культуру земледелия. Именно в ту пору и начал экспериментировать председатель «Красного добровольца» Ф. С. Васильев: завез восемь сортов картофеля — начиная от «синеглазки», «лорха» и «берлинхенгена» и кончая «левонихой» и «огоньком». Три года пробовал, в итоге остановился на «лорхе», хотя «огонек» и «левониха» давали по 400 центнеров с гектара, но были капризны к изменчивой погоде. И что же? Получил в этом году устойчивые 200 центнеров картофеля с гектара. С зерновыми произошло приблизительно так же: начал когда-то с одного центнера «зефира» (это сорт ячменя), который привез из Белоруссии, — отличный «сам», если считать по-старому: сам-15, и прекрасная устойчивость! — и получал в этом году приличный урожай ячменя, который в отличие от других сортов в других колхозах стоял в это трудное лето как гвоздь.

Расчет у Васильева, конечно, был другой, он хотел взять 35 центнеров зерна с гектара, 300 центнеров картофеля и был готов к этому, — увы, погода вмешалась. Вмешалась, но не погубила! Снизила урожайность, но не бросила на лопатки колхоз.

Чем ближе к цели, тем ближе цель: это так же просто, как дважды два — четыре.

1972 г.

ШОФЕР

ПРИМЕТЫ ГЕРОЯ

Представьте, читатель, вы стоите на дороге с поднятой рукой. Останавливается грузовая машина, и на вас смотрит из кабины лицо: хитринка в глазах, усталая улыбка, кепочка на голове и мазутное пятно во всю щеку. «Подвезете?» — «Прошу!» Вы — рядом, неторопливый разговор, монотонная дорога, и вдруг сельповская столовая у обочины, и шофер вспоминает, что с утра ничего не ел: «Надо бы подрубать щец!» Он выходит из кабины. Высок ростом, широк в плечах, пиджак, наверное, шестидесятого размера, — ну прямо всем шоферам шофер!

Я нашел Пирогова не сразу.

Сначала я стоял на новом мосту через Волгу, который соединяет Энгельс с Саратовом. Мимо меня, несмотря на зимнее время года, проходило не менее трехсот машин в час — московские, бакинские, ереванские, кишиневские… А в моем кармане лежал блокнотный лист, на котором были обозначены приметы будущего героя очерка. Еще раньше, в редакции, по статистическим столбцам мы высчитали портрет «среднего» шофера, которого мне предстояло теперь найти. Возраст — 25—35 лет, образование — 7 классов, стаж работы не менее пяти лет, наезд — тридцать тысяч километров в год.

Как вы понимаете, через полчаса на мосту образовалась пробка, а через час я понял, что избранный мною метод — попытка с негодными средствами. На следующий день, сменив тактику, я сидел в кабинете начальника одной из автоколонн Саратовского управления В. И. Халайджи. Копаясь в личных делах, мы подбирали кандидата для очерка. И тут вошел Пирогов, чтобы подписать какие-то документы. «Больше не могу! — говорил в это время Халайджи страдальческим голосом. — Честное слово, каждый из них типичен! У меня пятьсот шоферов, берите любого! Вот его!» И показал на вошедшего.

Еще ничего не зная о Пирогове, я подумал и согласился. Потом выяснилось: ему 35, водитель 1-го класса, стаж работы — 19 лет, образование — семилетка, за год наезжает на своем бензовозе почти сорок тысяч километров… Что еще надо?

Когда начинаешь думать о том, какая профессия самая распространенная, на память приходят продавцы, учителя, токари — только не шоферы. Даже наблюдая очень большое количество машин, движущихся по улицам крупных городов, мы почему-то абстрагируемся от того, что за каждой баранкой сидит живой человек. Вот так, глядя кинофильм, мы вспоминаем о киномеханике лишь тогда, когда у него рвется лента, и лишь для того, чтобы крикнуть: «Сапожник!» — подумайте только, даже не «киномеханик», а «сапожник».

Статистика все расставляет по своим местам: если киномехаников у нас тысячи, то счет шоферам идет на миллионы…

УТРО. ДЕНЬ. ВЕЧЕР

По старой водительской поговорке, шофер считается дураком: он развозит всех по домам на машине, а сам идет пешком. Действительно, на работу и с работы Михаил Федорович топает своим ходом. Он просыпается в шесть утра, в семь выходит из дому, через двадцать минут оказывается в гараже, а в восемь, уже с путевкой в кармане, выезжает на линию. Благо с недавнего времени машины ставятся вечером на электроподогрев, и никакой мороз им не страшен.

Пирогов кладет на сиденье старое байковое одеяло, глубже надвигает кепочку, с которой не расстается даже зимой, и без всяких прощальных гудков, без добрых или недобрых напутствий покидает автоколонну. То же самое делают другие шоферы, и те из них, которым предстоит общий рейс или работа в компании, терпеливо дожидаются за воротами мешкающих товарищей.

И начинается то, что Пирогов называет емким словом «крутеж». Сначала его бензовоз держит путь на нефтебазу, там его заливают бензином, и он отправляется на нефтезаправочную станцию: сливает. Потом снова на нефтебазу и снова на станцию, но уже другую, и так целый день. Дорога лежит и по городу и по области, рейсы бывают и в пять и в пятьдесят километров, и, как говорит Пирогов, «если все складывается благополучно, то и поесть некогда». Где-то в середине дня он развертывает газетку, в которую завернут завтрак: кусок колбасы, или пара котлеток, или жареная рыба. Завтрак готовит ему либо «бабуля», как он называет жену Марию Никаноровну, либо «пацанка», как он зовет дочь Нину. А если котлета оказывается надкусанной, это значит, еду заворачивал «пацан» Витька, которому еще пять лет.

Вернется домой Михаил Федорович часов в восемь-девять вечера: пока сдаст путевку, пока наладит подогрев, приготовит машину на утро, помоется в душе, если есть горячая вода. Дети уже будут спать, и в очередное воскресенье Витька по-взрослому скажет ему, копируя мать: «Когда же ты, папка, будешь жить с нами по-человечески?» Михаил Федорович поцелует спящих ребят, затем сядет за стол, съест ужин, который по всем правилам народной мудрости положено отдавать врагу, и ляжет спать. Закроет глаза и подумает, что вроде вчера только женился, а Нинке уже десять лет, и вот так же незаметно пролетит вторая десятка, а там… «Глянул в зеркало, я старик!» — поется в песне о шоферах.

ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ ШОФЕРОМ?

Каждый год колонна получает новые машины, идет обновление парка, и все же не менее четырехсот машин остаются древними «старушками». Среди них есть такие, которые буквально лишены живого места: день ходят, три дня стоят. Встречаются среди них «целиком чужие», без единой родной детали, но пока они не списаны, «с них нужно делать план». И вот поедет шофер на такой «красавице» в дальний рейс, полетит по дороге сцепление — загорай, пока приедет на выручку «летучка». Впрочем, она выезжает лишь на серьезные аварии, а серьезность, как правило, определяется квалификацией водителя: «У кого там полетело сцепление? У Пирогова? Сам починит!» Пирогов, конечно, психанет для начала, а потом подумает: нянек нет, надо засучивать рукава, не бросать же машину посередине поля! И полезет под нее. А на улице зима, снег, ветер, и под машиной так продувает, будто сидит шофер в какой-нибудь аэродинамической трубе, из которой его забыли вынуть.

Но дело не столько в обновлении парка, сколько в запчастях. Дайте шоферу запчасти, он любую «старушку» поставит на ноги. Однако во всей колонне не найдешь ни одной запасной полуоси, ни одного, даже лопнувшего, рессорного листа. Я собственными глазами видел вполне приличную машину, которая пятнадцать суток простояла из-за того, что не оказалось пустяковых вкладышей шатуна. Почему же их не оказалось? Михаил Федорович считает, что неверно планируется производство и распределение запчастей. Без учета дорог, без учета фактического износа машин, «по науке», которая отстает от практики. Какой, к примеру, срок жизни рамы самосвала? Говорят, три года. Но вот, представьте, самосвал обслуживает силикатный завод. Краном в него бухают по три-четыре тонны кирпича сразу. Через восемь месяцев от рамы остается «пыль», хотя по всем нормам запчастей на нее не положено.

Разумеется, каждый опытный шофер имеет запасец: пару свечей, кольца, сальничек. Свой запасец Пирогов никогда не возит под сиденьем: это грех. Запас надо отдать товарищу, если у того с машиной беда, если тот отправляется в дальний рейс. Водители это отлично знают и нередко устраивают обыски при выезде из гаража, — сами, с обоюдного согласия. Если обнаружат жмота, ему в коллективе больше не работать, это точно.

И еще из-за машин одна неожиданная трудность: семейная. Проторчит где-то на дороге шофер, вернется домой под утро, а дома — скандал, жена ревнует, особенно если молодая, а потом, как говорят шоферы, «жалится» начальству. «Недоступна женской душе наша шоферская работа».

У Марии Никаноровны Пироговой опыт есть. Она вроде бы привыкла к своей нелегкой доле. И все же сказала мне с горечью: «Одно плохо: дети не промежду нас с Михаилом, а все со мной да со мной». Учтите при этом, читатель, что Мария Никаноровна тоже работает, она крановщица на заводе. Пирогов считает свою жену «человеком с понятием», и лично я не позавидую тому, кто позволит себе в присутствии Марии Никаноровны сказать плохое слово о шоферах. Она прекрасно понимает, что Михаил Федорович сядет за руль в любую погоду и отправится в рейс, каким бы далеким и трудным он ни был, потому что муж ее — трудяга.

А в дальнем рейсе, на пути из Саратова, положим, в Ленинград, куда частенько ходит Пирогов, он никогда не позволит себе дремать за рулем. Он либо включит раздражительную красную лампочку, либо снимет с правой ноги ботинок. Если по дороге ему не встретится гостиница со свободным местом (чаще всего так и бывает) или место найдется, но не будет хорошей стоянки (а «за глаза» он машину с грузом никогда не поставит), он подумает про себя: «Не обессудь, Михаил Федорович, переночевать в кабине!»

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ

Читатель, вероятно, знает, что извозчики когда-то делились на многочисленные группы: путевые, дорожные, обозные, городские. Городские, в свою очередь, делились на ломовых и легковых. Кроме того, еще были «биржевые» извозчики: «стоичные», «шатущие», «безместные» и «ваньки». И еще «ухарские» и «лихачи», со щегольской закладкой и обыкновенные. Отношения между ними были сложные, они часто вздорили между собой.

Аналогия с шоферами, конечно, далекая, но смысла не лишена. Прежде всего шоферы — люди, которые когда-то конкурировали с извозчиками, затем вытеснили их и выполняют, по существу, их функции.

И видимо, что-то от психологии извозчика не могло не передаться шоферам по наследству, тем более что и лошадь и машина у них «кормилица», да и уход за ними в принципе одинаков: машину и поить надо, и мыть, и заправлять, и подтягивать, и даже «давать ей передых». «Разница, — сказал шофер Николай Азизов, — в скорости, в запчастях и еще в том, что извозчикам не надо проходить медкомиссию. А в остальном можно считать меня ломовым шофером». Азизов более других водителей имеет право так говорить, потому что пересел с лошади на машину в буквальном смысле этого слова.

Так вот, у шоферов тоже есть своя градация. Я думал сначала, что они делятся на тех, кто работает на грузовых автомобилях, и тех, кто на легковых. Но сами шоферы избрали несколько иной критерий: «Одни перевозят государственные грузы, другие — не государственные», что означает пассажиров. К таксистам у «ломовых шоферов» сложное отношение. Пирогов сказал: «Таксист обязательно подрежет и под самым носом остановится, такой у него закон. А ты — тормози!» Почти все шоферы автоколонны убеждены, что на грузовой машине ни один таксист работать не сможет: не выдержит. Отмечу при этом, что таксисты в долгу не остаются. Один из них как-то мне сказал: «Эх, пересесть, что ли, на грузовую и немного отдохнуть?» — «А на автобус сели бы?» Он округлил глаза: «Что вы! Там оглянешься, а позади тебя сарай с людьми!» Нет мира, выходит, и в той половине…

Но возьмите водителей одной грузовой колонны. Пятьсот человек — все, казалось бы, одинаковые, все «ломовые». Но приглядитесь получше. Вот это «наездники» — шоферы, которые эксплуатируют машину до полного износа, а потом увольняются и переходят в другую колонну: «Чинить не нанимались!» «Наездников» мало, их не любят. Есть «жоржики», — возможно, в других местах их называют иначе, — молодые шоферы, только-только получившие водительские права. С точки зрения «стариков» (а средний возраст водителей колонны 35—40 лет), они «козыряют наукой», «пооканчивали курсы», «мнят из себя», хотя ничего не стоит отправить их на склад за двумя килограммами компрессии, то есть за воздухом. «Жоржики», в свою очередь, считают «стариков» чванливыми и недобрыми. Уживаются они друг с другом не сразу, но в конце концов уживаются.

Есть еще «колбасники» — водители, обслуживающие торговые точки. Самосвальщики, бензовозчики, битумовозчики, колхидчики и т. д. — «работяги». Как сказал Пирогов, уважение ко всем одинаковое, но очередность все же есть.

Марка машины выбирается шофером не случайно, а «по характеру». Можно заранее сказать, что, если парень работает на «газоне», он подвижен, ловок, даже легкомыслен. «А мне «газон» не подходит, — сказал Пирогов. — Мне нужна машина тяжелая, спокойная». И точно: он сам спокоен, солиден, не шустер. Другой шофер признался мне, что не умеет возить контейнеры. «Я, — сказал, — люблю веселую езду, а он ляжет на повороте, потом его, сволочь, сутки надо краном поднимать!» Еще один предпочитал солярку бензину, а потому садился лишь в МАЗы и КрАЗы. А еще один уважал машину, у которой детали по весу легче: их можно в одиночку менять, ни от кого не завися.

По маркам машин устанавливалась и очередность уважения, о которой помянул Пирогов и которая особенно проявлялась при выручке из беды. Если застрял на дороге самосвал, да еще из родной колонны, для едущего мимо другого самосвальщика он — свой, ему не жалко отдать два болта от собственного кардана. А если «колхидчик» да из другой колонны — разговор особый. И всякое бывает у современных шоферов — чего греха таить? — бывает и такое, что мимо проедет водитель, а если и остановится, то для того, чтобы дать устный совет. «Есть домкрат?» — спросит «колхидчик». «На пузырек подбросишь?» — ответит бортовик.

В 1926 году в стране было всего 18 тысяч шоферов. Сегодня эта цифра выросла почти в 200 раз. Ни одна другая профессия не знает подобного темпа роста.

Так кончился своеобразный шоферский клан, кончилось время, когда шоферы, по их собственному выражению, ходили что теперь космонавты. «С количеством, — сказал Пирогов, — вышла у нас неустойка. Стали мы друг к другу хладнокровней». Разумеется, квалификация изменилась в лучшую сторону: АМО по сравнению с «Колхидой», что велосипед по сравнению с АМО.

Пожалуй, объединяются шоферы всех марок и характеров лишь в тех случаях, когда речь заходит о плохих дорогах, неправильных расценках, «нахальных», пешеходах, «зловредных» инспекторах ГАИ и еще мотоциклистах и велосипедистах, которых они единодушно называют «полуфабрикатами».

ОБЩЕСТВЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Однажды я спросил Михаила Федоровича, как он относится к своему непосредственному начальству. Он ответил в характерном для себя стиле: «Не в полной мере любви». Мы занялись расшифровкой, и я выяснил, что начальство Пирогов «любит и даже уважает» за то, что в последнее время оно стало работать «без насилия над шоферами, стараясь нам все объяснять и разъяснять в духе новой экономической перестройки». Ну а почему «не в полной мере»? Потому, что еще бывают случаи, когда руководители добиваются экономии «не творчеством, а ущемлением водителей».

За примером Михаил Федорович никуда не пошел. «Он живой, — сказал, — стоит перед вашими глазами». Некоторое время назад руководству стало ясно, что не хватает бензовозов. Выход из положения нашли: увеличили нормы скорости езды по городу. Быстрее, мол, будут оборачиваться, успеют удовлетворить все потребности в бензине. Но дороги при этом не улучшили, песочком их не посыпали, подземных переходов для пешеходов не сделали, освещения не прибавили и крылья к машинам не приделали. С какой скоростью ходили прежде бензовозы, с такой и продолжали ходить. В итоге: дело не выиграло, но экономия автоколонне шла, правда, за счет уменьшения заработка шоферов.

— А мы что предлагали? — сказал Пирогов, и я понял, что передо мной сейчас не просто рядовой шофер, а, если хотите, в некотором роде общественный деятель, который решает государственную задачу. — Мы предлагали: первое — увеличить сечение труб, через которые заливают бензовозы горючим; второе — ликвидировать взвешивание уже залитых бензовозов: ведь каждая машина имеет маркированный резервуар, зачем еще взвешивать машины на весах, заставляя водителей но тридцать-сорок минут выстаивать в очереди на взвешивание? И срочно улучшить подъездные пути к автозаправочным станциям — третье. Тогда у каждого бензовоза получится на несколько рейсов в смену больше, и план будет выполнен. Заметьте, не горбом одного шофера, а общими усилиями.

Если читателя интересует действенность шоферских предложений, могу сообщить, что к моменту моего приезда в Саратов взвешивание машин уже отменили.

И вот таких, далеко не личных забот у водителей автоколонны «сверх головы», как выразился Пирогов. От себя добавлю, что в своих профессиональных делах водители выступают, как правило, единым фронтом с инженерно-техническими работниками автохозяйства. Противоречий между ними нет. Это обстоятельство натолкнуло меня на мысль о том, что профессиональный интерес выходит на первый план, стирая социальные различия. Это очень знаменательное и любопытное явление, требующее к себе более пристального внимания.

Михаил Федорович Пирогов — член цехкома. Не месткома — всего лишь цехового комитета, шишка на ровном месте, как он сам себя зовет. Должность не прибавляет к внешнему виду Пирогова ни одной новой черты, но в его психологическом складе явно произошли отдельные изменения. Какого бы вопроса мы с ним ни касались, даже предельно личного, Михаил Федорович постоянно проявлял волнение за всех шоферов. Что скажут водители, если узнают мнение Пирогова по такому-то вопросу? Что скажут читатели, если будут судить о шоферах «по Пирогову»?

Я чувствовал: ему трудно рассказывать о себе. Иногда он прибеднялся, а чаще приукрашивал собственную жизнь, заботясь о том, чтобы о шоферах, не дай господь, плохо подумали. «Калымите, Михаил Федорович?» — «Типун вам на язык! У нас в колонне никто не калымит!» Между тем на такой же вопрос в анонимной анкете, распространенной мною среди шоферов, значительная часть водителей ответила: «Беру, если дают», «Жизнь заставляет», «Редко», «Да. Хотя и противно». Если, положим, у нас речь шла о том, что скоро должно состояться перевыборное профсоюзное собрание, и Пирогов надеялся, что его больше не выберут в цехком, он обязательно добавлял: «Но это лично меня касается. Вообще ребята от общественной работы не отказываются». — «А вы что же?» — спросил я. «Есть обида», — ответил Пирогов.

Выяснилось, что некоторое время назад ему поручили возглавить жилищную комиссию, которая должна была определить очередность шоферов на жилплощадь. Как раз дали несколько новых квартир. Ажиотаж достиг предела. «Мы, — сказал Михаил Федорович, — обошли двадцать остро нуждающихся семей, составили список, передали на местком, — а что вышло? Нас же и не приняли во внимание: одну квартиру дали помимо списка. Я, конечно, взъелся на месткоме и сказал, что, если мнение общественности их не интересует, пусть больше нас не выбирают!»