Дух дзен-буддизма

А еще великий учитель фехтования Миямото Мусаси[65] писал:

Под занесенным над головой мечом Разверзся ад, и страшно до дрожи. Но продолжай идти вперед, И ты дойдешь до рая.

Итак, мы обратили внимание на эти две различные составные части в характерах учителей дзен и их учеников, и точно так же они проявляются в двух направлениях цивилизации Дальнего Востока, на которые повлиял дзен: в эстетике и боевом искусстве. С одной стороны, дзен создал поэтику и загадочность чайной церемонии тя-но-ю[66], искусство декоративного садоводства, а также работы художников Сун, суми-э[67] и школы Кано[68], поэзию Басе[69] и спокойную простоту японской архитектуры; с другой стороны, дзен создал волнующую технику джиу-джитсу и кэндзюцу (фехтование), а также твердые принципы бусидо – самурайского свода правил.[70] Вот в чем парадокс дзен – он мог совмещать умиротворение нирваны с напряженной активной борьбой и обычными будничными задачами. Процитируем Такуана еще раз:

«Самое главное – приобрести определенный психологический настрой, известный как „непоколебимая мудрость“. ‹…› Но „непоколебимая“ не значит застывшая, тяжелая и безжизненная, будто скала или бревно. Напротив, это высокий уровень подвижности, пока центр остается на месте. Разум, достигая наивысшей точки живости, готов направить все свое внимание туда, где он необходим. Внутри есть что-то непоколебимое, и оно все-таки продолжает движение – стихийно, и предметы появляются перед ним. Зеркало мудрости тут же их отражает – одно за другим – но не позволяет им тревожить себя или вредить».

В области эстетики самые важные признаки влияния дзен можно увидеть во времена империи Тан (618–905 гг. н. э.). Во второй половине этого периода проживал самый выдающийся художник Китая – У Даоцзы[71]. К сожалению, все его работы утеряны, кроме одного потрясающего триптиха, но многие крупные специалисты говорят, что даже это – копия. Эту картину можно увидеть в одном из монастырей в Киото: на ней изображен Будда с двумя великими бодхисаттвами – Манджушри и Самантабхадра. Взгляд останавливается на центральной фигуре Будды. Современники говорят, что художник рисовал так, «будто вихрь овладел его рукой», и это действительно можно увидеть, если вглядеться в детали центральной фигуры. Линии, которыми прорисованы складки одеяния Будды – резкие, четкие, неровные, но в то же время от его лица веет абсолютным спокойствием, которое превалирует над остальным на изображении и тем самым выражается в символе духа дзен. Это напряженная живость, в основе которой – абсолютный покой. Даосы говорили: «Только потому, что ось не двигается, спицы колеса крутятся». Или же: «Это принцип бездействия, который заставляет все предметы двигаться». Такие же особенности можно заметить в картинах японской школы суми-э. Они выполнены мягкой кистью на определенном типе шероховатой и хрупкой бумаги. Использовали черную китайскую тушь – никаких цветов, никаких прорисовок. На хрупкой бумаге мазок уже нельзя было стереть, и если он не размазывался, его нужно было наносить быстро и ловко. С такими материалами неудивительно, что художнику приходилось рисовать, «будто вихрь овладел его рукой». Не было никакой возможности «исправить». Даже при малейшей ошибке. И если художник, пока делал мазок, хотел остановиться и подумать, это все заканчивалось некрасивым пятном. Эта техника очень точно подходила духу дзен, поскольку она предполагала, что художник должен передать свое вдохновение бумаге, пока оно еще живо. Он не мог делать черновой набросок, затем постепенно заполнять картину деталями, ведь тогда вдохновение умерло бы от такого количества изменений и дополнений. Художник должен закончить картину за считаные секунды, ведь это как пощечина учителя – внезапно, бесповоротно, точно и живо. Если пощечина медленная и нерешительная, то это не пощечина вообще, а так, слабый шлепок – и в нем нет жизни, нет стихийности. Так же можно сказать и про картину, если она не улавливает вдохновение в тот момент, когда оно живо, а только вымученно пытается использовать его, уже умершего – как чучело птицы в стеклянной банке. Суми-э же ловит птицу за секунду до того, как она улетает – и, более того, позволяет ей лететь, поскольку не нужно стрелять в нее, а потом набивать как чучело, чтобы художник потом в свое свободное время смог изучить ее тело. Поэтому художник суми-э всегда должен «продолжать идти», ведь смерть идет следом за жизнью, отстает лишь на шаг.

Однако, несмотря на всю внезапность и незамедлительность суми-э, в нем все же есть скрытое спокойствие – оно в устранении несущественного. Этот принцип появился раньше суми-э, он относится к самому началу дзен, а также к философии Дао, в которой его изучали как «экономию силы». В «Дао Дэ Цзине» сказано:

«Сильный ветер не продержится до утра. Проливной дождь не будет идти весь день. Такова природа. И если сама природа не может делать что-либо долго, как же это может делать человек!»

Или следующее:

«Опытный путешественник не оставляет следов. Опытный оратор не делает грубых ошибок».

Тот, кто хорошо ходит, использует правильное количество энергии, чтобы продвигаться вперед. Он не оставляет следов, идет легко и не поднимает пыли. Даос сказал бы, что если он поднимает пыль, значит, он использует энергию, которую не поглощает само следование цели. Поэтому эта энергия уходит куда-то еще, тратится на то, чтобы вздымать пыль. Хоть эта аналогия слегка притянута за уши, основной принцип кроется в секрете концентрации и успеха в любой деятельности. Это значит, что нужно тратить правильное количество энергии, необходимой для достижения цели, но, как правило, человек усложняет свою жизнь куда больше, чем нужно, тратит огромное количество сил на каждое задание, за которое берется. Во-первых, всей затраченной энергии куда больше, чем нужно было для того, чтобы только добраться до задания. Во-вторых, лишь небольшое количество энергии тратится на само задание, так как ее разбросали повсюду вместо того, чтобы направить в одну точку. Поэтому учитель Байчжан сказал, что дзен означает «есть, когда голоден, и спать, когда устал», что «многие люди не едят, а думают о разных вещах, тем самым позволяя им потревожить себя. Они не спят, но мечтают о тысяче и одной вещи». Бесконтрольный разум расходует свою энергию на бесчисленные переживания, на то, что отвлекает, на блуждающие идеи – и это вместо того, чтобы отдаться чему-то одному. По этой причине он никогда не достигает поставленной цели, ведь стоит ему начать с какой-то одной вещи, он тут же перебегает к другим, изнуряя себя множеством пустых занятий. По сравнению со всем этим деятельность Дао и дзен может показаться несущественной, но это только потому, что они сохраняют силу в запасе. Их спокойствие – результат однонаправленности склада ума. Они принимают вещь такой, какая она есть, а потом прощаются с ней и приступают к новой, избегая бесполезной беготни туда-обратно, не беспокоясь о прошлом и будущем, из-за чего деятельность просто разрушает сама себя.

Таким образом, «экономия силы» – это принцип «движения вперед» в дзен, и потому как в жизни, так и в искусстве дзен никогда не тратит энергию, чтобы остановиться и объяснить. Дзен только указывает. Как в философии он указывает на «кипарис во дворе» или на «бамбуковую рощу у подножия холма» без дальнейшего комментария, не погружаясь в метафизический анализ, так и в искусстве он указывает на чистую сущность, без всяких приукрашиваний. Дзен – это увидеть жизнь самому, а если философ или художник станут объяснять, что нужно увидеть, их описания запросто заменят непосредственный опыт. Так что цель философии и искусства не в том, чтобы воспроизвести жизнь словами или красками – все-таки настоящая вещь куда лучше копии. Их цель – намекнуть на то, чтобы человек увидел все сам. Потому китайские художники лучше всего понимали ценность пустого пространства и то, что они не изображали, в определенном смысле было намного важнее того, что они изображали. Дразнящее молчание, любопытная пустота. Они приподнимали лишь краешек завесы, чтобы вдохновить людей на поиски того, что скрывается за ней. Это даосский принцип у-вэй – прийти в действие через бездействие. Парой мазков кисти художник империи Сун достигает больше, чем другие художники после недель, проведенных в кропотливом труде, так как его источник силы – в «экономии силы».

Величайшие дзен-художники империи Сун (960-1279) – это Го Си[72], Ми Фэй[73], Ма Юань[74] и Му Ци. Среди них Ма Юань особенно прославился своей композицией «одного угла». Хороший пример его работ – картина «Одинокий рыбак»: посреди тусклого ничего находится маленькая, хрупкая лодочка, которая тихонько плывет по воде, о чем говорят несколько плавных изгибов волн; рыбак в это время сидит на краю лодки, а его леска тянется позади нее. Один из шедевров Му Ци – «В лучах утреннего солнца». На ней вообще нет и намека на солнце – лишь тускло прорисованная фигура маленького лысого монаха, который занят плетением веревки из соломы, один конец ее привязан к его большому пальцу ноги. В единственной заполненной части изображения лишь несколько кустов травы и кустарников вокруг скалы, на которой он сидит, а позади светлый, туманный фон – утренняя дымка. На исходе империи Сун дзен в Китае стал постепенно исчезать, а в искусстве империи Мин заметно стремление к чрезмерным деталям и изяществу. Настоящая традиция Сун перешла Японии, где ее переняли школы суми-э и Кано, и она пошла дальше изобразительного искусства – в сторону архитектуры, садоводства и особенно эстетики чайной церемонии и всего подобного.

Распитие чая всегда ассоциировалось с дзен, и еще с давних времен монахи пили его, чтобы долго не спать во время медитации. Есть пугающая легенда о возникновении чая: однажды Бодхидхарма заснул во время медитации, и он так рассвирепел, что взял и отрезал себе веки. Упав на пол, они превратились в первые чайные кусты, и затем напиток, который делали из их листьев, не позволял уснуть и очищал душу. Составные части чайной церемонии пришли в Японию из Китая: там монахи дзен передавали друг другу чашу с чаем, сидя в зале для медитаций, и поэт империи Тан Лу Юй[75] в своей работе Чацзин («Чайный канон») изложил основы ритуала и философии этого напитка. Окакура Какудзо[76] пишет, что он «родился в ту эпоху, когда буддизм, даосизм и конфуцианство пытались взаимно слиться друг с другом. Пантеистический символизм того времени заключался в том, чтобы побудить человека отобразить общее в частном. Лу Юй увидел в чайном сервизе ту же гармонию и порядок, который господствует во всех вещах». Другой поэт того же периода говорил о чае следующее:

«Первая чашечка делает влажными мои губы и горло, вторая чашечка разрушает мое одиночество, а третья чашечка добирается до глубин моего существа… От четвертой чашечки я слегка потею – это все зло жизни выходит через мои поры. Пятая чашечка очищает меня. Шестая зовет меня в царство бессмертных. Седьмая… ох, не могу больше! Я лишь чувствую дыхание прохладного ветра, который дует через мои рукава. Где же рай? Позвольте мне оседлать этот чудный бриз и упорхнуть на нем туда!»

Распитие чая стало вызывать подобные чувства, и когда он попал в Японию, он был не просто товаром широкого потребления. Это было нечто большее, чем просто напиток из сухих листьев, и учитель дзен говорил: «Отметьте для себя, что вкус у дзен (Ch’an) (чань) и у чая (cha) (ча)[77] – одинаковый». Это была не просто игра слов. Постепенно вся эстетика идеалов дзен перешла к чайной церемонии, и пока монахи пили его, чтобы освежиться во время тяжелой битвы с коаном, они вместе с этим использовали и то, что дарит разуму спокойствие и умиротворение. Но вскоре они перестали пить чай в зале для медитаций и для этого организовали специальную комнату. Из нее потом произошел чайный домик («часэки»[78]), «хижина пустоты», хрупкое бумажное сооружение с простой крышей из рисовой соломы, спрятанное в глубине сада.

Таким образом, чайную церемонию стали считать самым приятным способом освежить дух. Но, главным образом, это был временный побег от всех забот, от того, что отвлекает. Это был промежуток времени, когда можно отдохнуть, поразмышлять, проникнуться прекрасным в природе и искусстве.

Со временем сед, в котором построили чайный домик, стал частью чайной церемонии, а дорожка из крупных плоских камней, которая пересекала крохотные пейзажи и исчезала между кустов, стала означать освобождение от этого мира. Не было грубого нагромождения ярких цветов в пейзаже сада, ведь вкус дзен требовал мягких, успокаивающих оттенков, и японские садоводы настолько в этом преуспели, что даже на крошечном клочке земли они могли создать ощущение тихой, одинокой горной долины. Стоит повторить, что они не пытались скопировать природу, ведь наибольший эффект можно было создать только намеком на необходимую атмосферу, и Кобори Энсю[79] описывал это так:

Купа летних деревьев, Блеск моря, Бледная вечерняя луна.

Приближаясь к чайному домику, по пути можно было увидеть большой камень с выдолбленной в форме миски вершиной, куда была налита вода из бамбука. Здесь ополаскивали руки, прежде чем зайти в чайный домик, что стоял в конце тропы, в самом отдаленном уголке сада.

Я смотрю вперед: Нет здесь цветов, Листья тусклые. На берегу моря Одинокий домик стоит В угасающем свете Осеннего вечера.

У самого домика была хрупкая структура, и она предполагала недолговечность и пустоту вещей. В дизайне не было строгости или формальной симметрии, так как для дзен это неестественно, мертво, слишком законченно, а нужно оставить немного места для роста и перемен. Также было важно, чтобы чайный домик мог гармонировать с окружающим миром, чтобы он был таким же естественным, как деревья или неотесанные камни. Вход был настолько низким и маленьким, что каждый, кто хотел войти, должен был смиренно поклониться, а самураи – оставить свой длинный меч снаружи. В чайной комнате витала та же атмосфера спокойствия и уединения. Не было ничего яркого, только бледно-жёлтые соломенные коврики и тускло-серые бумажные стены, а в нише в стене («токонома») находились шедевры художников суми-э, Кано или, пожалуй, даже редкие каллиграфические экземпляры в обычном черно-белом цвете. Перед картиной была расположена одна-единственная веточка с зелеными или цветными листьями, с глубочайшей заботой поставленная туда умелой рукой того, кто занимается искусством цветочной композиции. Когда все участники в сборе, в комнату входит хозяин с посудой для церемонии. Некоторые из этих редких объектов искусства с восхищением передавали друг другу, пока чайник кипятился на угольной жаровне. Внутри чайника было несколько кусочков металла, чтобы при кипении раздавалась мелодия, которую Кобори Энсю сравнивал с «шуршанием сосен на далеком холме, или водопадом, скрытым за облаками». Чашки, в которых подавали чай, были сделаны с большой осторожностью, хотя кажется, что изготавливали их грубо, ведь эстетические идеалы дзен предпочитали работу с необработанным толстым фарфором цвета осенних листьев, а не с тончайшим фарфором «яичная скорлупа» с изображениями птиц и цветов, и это весьма удивляло западных коллекционеров. Цель чайной церемонии заключалась в том, чтобы максимально извлечь всю возможную пользу из наипростейших материалов. Монахи максимально глубоко уважали простые вещи этого мира. Поэтому от участников чаепития ожидалось, что они оценят по достоинству не действительную стоимость используемых материалов, а осторожность и художественность, с которыми они были подготовлены и приведены в порядок. Чайная церемония – это скорее про склад ума, нежели про посуду, и один из величайших учителей, Сэн-но Рикю[80], как-то сказал: «Если у нас есть только чайник, мы уже можем провести чайную церемонию. Но сейчас появились те, кто постоянно требует обычную посуду, а это глупо».

В чайной церемонии дзен можно обнаружить в самом мирном аспекте, который выражается в наивысшей духовной свободе и отрешенности, в абсолютном удовлетворении естественным достатком вещей. Это выражение бедности, отстранения от земных вещей. Основные принципы заключались в том, что нужно настаивать на недолговечности объективного мира, на глубокой любви природы, на ее бесконечных переменах, разнообразии, на ее желании избегать повторений и симметрии и, в конце концов, на необъяснимом качестве под названием «югэн»[81], и мистер Уэйли говорил, что оно «трудно уловимое, в отличие от очевидного, и намекающее, в отличие от утверждающего». Коан был инструментом религии, а югэн был инструментом творчества. С помощью этого метода можно было показать истину, не описывая ее, а только указывая на нее, так что люди могли установить непосредственный контакт с жизнью, вместо того чтобы усвоить чей-то другой вариант жизни. Поэтому югэн – это «молчание» художников Сун и суми-э, это способ показать, что жизнь невозможно скрыть или полностью освободить кистью художника, что есть в ней нечто неуловимое, даже ускользающее, на что художник обращает внимание зрителя с помощью легкого намека, при этом не трогая все остальное. Японский поэт сказал, что способ, благодаря которому можно проникнуть в югэн, найти, что же там такое кроется под поверхностью, это – «посмотреть на солнце, что садится за усеянным цветами холмом. Все бродить и бродить по лесу, не думая о том, чтобы вернуться. Стоять на берегу и наблюдать за лодкой, которая скрывается за дальними островами; созерцать полет диких гусей, которые то появляются из-за облаков, то пропадают среди них». Кажется, что в этих словах кроется весь дух чайной церемонии, ведь чувства, которые они выражают, лежат в основе китайской и японской эстетик, на которые повлиял дзен. В них есть такая странная, запоминающаяся красота, атмосфера абсолютного освобождения от забот – и все это сделало культ чая узнаваемым по всей Японии, наилучшим методом успокоить разум, а также восстановить силы и достичь духовного озарения.

Но теперь художественные идеалы дзен могут очень легко превратиться в сентиментализм, особенно когда «квиетический» аспект принимается без «динамического», который выражен в боевом искусстве. Опасность кроется в том, что югэн рассматривается как самоцель, но не как способ, благодаря которому можно добраться до сокровенного секрета. Эстетическая техника дзен – она более не существенная реальность, в отличие от ее религиозной техники коанов, пощечин и неожиданных замечаний. Многие писатели сентиментализировали «простую жизнь» дзен-монаха, его вкус к ничем не приукрашенным, наводящим на размышления и скромным вещам, но такой видится жизнь снаружи. Непонимание дзен может возникнуть в том случае, если чайная церемония не была дополнена работой в монастыре, ведь нет ничего сентиментального в учителях, которые давали затрещину своим ученикам, чтобы привести их в чувства; которые проживали жизнь «поближе к природе» в те моменты, когда она была не только теплой и приятной, но и леденящей, дождливой и яростной. А сентиментальный «любитель природы» видит только одну сторону ее лица. Когда дождливо, он прячется под крышей или достает свой зонтик и говорит о том, как очаровательно шумит дождь, капая на листья. Но он не позволит ему струйкой стекать по шее.

Если кто-то будет подозревать, что дзен сентиментален, его подозрения быстро рассеют, когда приведут в пример жизнь самураев. Это уже не квиетизм культа чая – дзен становится яростным и бурным, когда проявляет себя в джиу-джитсу и кэндзюцу, хотя и в них кроется спокойствие, напоминающее скорее прочную, огромную скалу, а не поэтическую отчужденность. Джиу-джитсу или дзюдо буквально означают «мягкое искусство»: джиу-джитсу, в частности это техника захвата, удушения и броска, а дзюдо – это скорее философия, на которой основана эта техника боя. Такое же различие можно провести между кэндзюцу и кэндо. Джиу-джитсу – метод самообороны без оружия, и его принцип заключается в том, чтобы победить противника, уступив ему и использовав его собственную силу. Истоки джиу-джитсу можно заметить в философии у-вэй, и, согласно легенде, его впервые обнаружили в созерцании упавшего на ветки деревьев снега. На крепких и неподвижных ветках будет собираться все больше снега, пока они не сломаются под его весом, а вот тонкие и податливые ветки чуть прогнутся, и снег упадет на землю, не поломав их и не согнув сильно. Так, Лао-цзы говорит:

«При рождении человек мягок и слаб. При смерти он непреклонен и силен. Поэтому непреклонность и сила сопутствуют смерти. А мягкость и слабость сопутствуют жизни».

Джиу-джитсу опирается на два принципа у-вэй и «продолжай идти вперед» или на незамедлительность нападения и защиты. У-вэй, если его применять к джиу-джитсу, можно сравнить с бруском дерева, который вращается вокруг своей центральной точки баланса. Если ударить по одной из его сторон, он только покачнется, и единственная возможность сбить его совсем – это ударить в самый центр. Но представьте, что брусок может двигаться как угодно, а потому без труда отодвинется, чтобы его центр не сразила приближающаяся сила. Несмотря на то, что многое могло бы его сразить, он лишь уберет центр из-под линии удара, и, таким образом, его слабость станет его силой. Если говорить про человека, его центральная точка баланса – подложечная ямка. Удар над этой точкой будет безрезультатным, если от него отклониться, а удары в стороны можно избежать, если чуть отступить от линии и повернуться так, чтобы пропустить его. Но человеческое тело отличается от бруска тем, что оно должно стоять на земле, и потому удар под точку баланса всегда будет успешным, если ноги некрепко стоят на земле, а подложечная ямка не будет равномерно поддерживаться ими – ноги не должны быть сильно впереди или позади. В таком положении они чуть согнуты в коленях, чтобы предоставить некоторую «отдачу», и те, кто набрался опыта в джиу-джитсу, могут так простоять достаточно долго, передвигая ноги всегда на одинаковом расстоянии друг от друга (прямо по ширине плеч) и не поднимая их выше, чем на миллиметр от земли. Атака в джиу-джитсу производится с помощью маневрирования противника, пока он не потеряет баланс – это можно провернуть двумя способами: либо он сделает неверный шаг, из-за чего ноги не смогут равномерно поддерживать тело, и в таком случае его будет легко бросить на землю резким боковым ударом по любой из лодыжек; либо он потеряет равновесие, когда попытается нанести удар, и тогда просто отклонится от своей точки баланса, а сила удара превысит саму себя, не найдя сопротивления. И затем, если потянуть атакующую конечность туда, куда она была направлена, или толкнуть часть тела нападающего с противоположной от его точки баланса стороны туда, куда он целился, он окажется бессилен, как упавшее дерево.

Таким образом, чем больше силы он прикладывает, пытаясь победить мастера джиу-джитсу, тем вероятнее он пострадает. Это все равно, что влететь в дверь со слабым замком: она просто откроется, а нападающий упадет на пол. В этом примере джиу-джитсу выражается и сама жизнь. Попытаешься схватить его или повалить так, чтобы у него больше не было над тобой власти – и его уже нет! Ведь чем больше ты сражаешься, чем сильнее бьешь, тем быстрее он ускользает, ведь он готов, что ты оттолкнешь его своей собственной силой.

Если говорить про второй принцип – незамедлительность нападения и защиты – то здесь мы обнаружим, что джиу-джитсу не пройдет успешно, если между этими двумя действиями есть хотя бы небольшая пауза. Если остановиться и задуматься об ответном шаге хотя бы на долю секунды, у противника появится время, чтобы восстановить баланс, и его можно победить, только если правильно поддаться его атаке во время нападения. Если поддаться слишком поздно, в нем появляется достаточно сопротивления, чтобы не позволить атаке превысить саму себя, и в тот момент, когда он находит нечто, против чего он может биться – у него появляется шанс на успех. А сущность джиу-джитсу в том, что не бывает того, что можно побороть. Мастер джиу-джитсу должен быть таким же неуловимым, как истина дзен. Он должен превратиться в коан – загадку, которая ускользает всякий раз, когда ее пытаются решить. Он должен быть как вода, что утекает сквозь пальцы, когда ее пытаются удержать. Вода не сомневается, прежде чем утечь, и когда пальцы смыкаются, она просто делает это – но используя не свою собственную силу, а то давление, которое на нее оказывают. Поэтому в джиу-джитсу два бойца двигаются как один, атака и защита – это одно движение, и здесь нет никакого напряжения, сопротивления или сомнения, пока вдруг один из них не окажется поваленным на землю ударом огромной силы. Он сделал неправильный шаг, и противник лишил его равновесия, так что тот рухнул на землю под собственным весом – только, возможно, его лишь подтолкнули сзади, чтобы немного ускорить его поражение.

Нечто похожее есть в принципах кэндзюцу – искусстве фехтования на бамбуке, который заменяет длинный двуручный самурайский меч, что может своим острым лезвием рассечь тело человека от ключиц до середины груди. У-вэй здесь проявляется не так сильно, как в джиу-джитсу, хотя незамедлительность нападения и защиты снова приобретает здесь огромную важность. Как было сказано ранее, подложечная ямка – это центр энергии, и удары совершают не столько руками, сколько этой центральной точкой баланса, которая использует руки как свои рычаги. Поэтому руки во время удара по голове противника – крепкие и неподвижные, и сила вытекает из внезапного движения всего тела вперед. После этого на протяжении всего сражения фехтовальщик должен двигаться как будто из подложечной ямки, используя ее как устойчивую точку опоры, на которой остальное тело может держаться и тотчас отклоняться вправо или влево – в зависимости от ситуации. Опять же мы говорим про принцип спокойного центра посреди молниеносного действия: во время быстрых ударов и защиты точка баланса должна оставаться неподвижной, насколько это возможно. Здесь нет яростных прыжков и беготни туда-сюда, ведь в кэндзюцу не положено тратить энергию зря. Поэтому источник силы и центр движения остаются в покое, пока не наступает момент для смертельного удара, и тогда лезвие опускается вниз с устрашающим взмахом, который завершается резким и мощным движением центра, и при этом испускается такой поразительный крик, словно воздух вытолкнуло с самых глубин желудка.

Психологический настрой фехтовальщика должен быть в состоянии «Муга» – это когда нет чувства, что «это делаю именно я». Обычно это чувство – серьезная помеха, ведь здесь такая же ситуация, как и с прослушиванием музыки: идея о том, что ты слушаешь музыку или занимаешься фехтованием, отвлекает от мелодии или движений меча. Сознание «я» должно подчиняться концентрации на самом задании, а разум должен следовать за соперником, быть так близко к его движениям и так скоро отвечать на них, что разделение на «атаку» и «защиту» исчезает, они становятся одним целым. Именно этот склад ума лежит в основе бусидо – «пути воина». Еще в феодальной Японии часто шли междоусобные войны между конкурирующими феодалами («дайме») и жизни воинов были под постоянной угрозой. Это «прямота» дзен сохраняла их психологическое состояние, самураи зачастую наведывались к учителям дзен и набирались сил из их религии «пути только вперед и без оглядки назад», которая учила, что жизнь и смерть – всего лишь две стороны одного существования, и которая показывала, как «я» может быть забыто в слиянии с жизнью. Бусидо требовало беспрекословной верности господину или учителю, огромной физической силы, стойкости и прежде всего – этого состояния «Муга», которое описано в кредо самурая:

У меня нет родителей; небо и земля – вот мои родители.

У меня нет божественной силы; честность – вот моя сила.

У меня нет никаких средств; покорность – вот мое средство.

У меня нет магической силы; моя внутренняя сила – вот моя магия.

У меня нет ни жизни, ни смерти; вечность – вот моя жизнь и смерть.

У меня нет тела; сила духа – вот мое тело.

У меня нет глаз; вспышка молнии – вот мои глаза.

У меня нет ушей; чувствительность – вот мои уши.

У меня нет конечностей; проворство – вот мои конечности.

У меня нет плана; возможность – вот мой план.

У меня нет чудес; дхарма – вот мое чудо.

У меня нет правил; уметь приспосабливаться ко всему – вот мое правило.

У меня нет друзей; разум – вот мой друг.

У меня нет врагов; неосторожность – вот мой враг.

У меня нет защиты; хорошая сила воли и праведность – вот моя защита.

У меня нет зáмка; неподвижный разум – вот мой замок.

У меня нет меча; «сон разума» – вот мой меч.

Заключение

Для истории дзен и того, как она сформировала культуру всего Дальнего Востока, потребуется отдельный том. Цель этой книги – всего-навсего дать ключ к разгадке духа дзен, а также изложить в общих чертах то, как это перевели в мысли и действия. Когда пишешь о дзен, нужно избегать две крайности: первая – когда даешь определения и объясняешь так мало, что это только сильнее запутывает читателя; вторая – когда даешь определения и объясняешь так много, что читатель начинает думать, будто понимает дзен! Но все это время мы подчеркивали, что дзен – это непосредственный контакт с жизнью, плотное сближение «я» и «жизни», так что они становятся одним целым, одной гармонией, и разница между ними двумя стирается, и желание обладать проходит, ведь нет ничего, что могло бы обладать, и ничего, чем можно было бы обладать. Оторванное «я» больше не захочет хвататься за все вещи, которые уносит течением событий, теперь оно идет вместе с этим течением и становится его частью, понимания, что все вещи – это волны в этом потоке, и если попытаться их схватить – они исчезнут. Так, может показаться, что дзен – это единение человека и вселенной, гармония разума и изменяемых форм, состояние «единства», в котором все различия между «я» и «не я», знающим и знаемым, видящим и видимым – стираются. Учитель Дао-у[82] сказал:

«Даже единство, если за него цепляться, далеко от истины».

А ведь правда в том, что в дзен, как и в жизни, нет ничего такого, за что можно было бы схватиться и сказать: «Вот это мое». И потому любая книга о дзен – это скорее таинственная история, в которой нет последней главы. Всегда остается нечто такое, что избегает определения, что нельзя выразить простыми словами, и как бы усердно мы ни пытались идти с ним в ногу – оно всегда на шаг впереди. Так происходит, потому что определение и описание – это смерть. Дзен нельзя убить, как и многоголового дракона из древнего мифа, у которого всегда тут же вырастает новая голова, если отрубить старую. Дзен – это жизнь. Гнаться за дзен – все равно, что пытаться догнать свою собственную тень, все время убегающую от солнца. Только после осознания, что тень невозможно поймать, случается внезапный «поворот», проблеск сатори, и в свете солнца исчезает разделение на себя и свою тень. Затем человек понимает, что то, за чем он гнался, – это призрачный образ одного истинного «я» – «я», которым он был, есть и будет. И наконец он обретает просветление.

Конец

Приложение

Словарь используемых терминов

Авидья: (санскрит). Незнание о самообмане, вера в дуализм «я» и внешнего мира, противоположность знанию о том, что два этих аспекта – «природа Будды», которая является единственным истинным «я».

Бодхи: (санскрит). Просветление, противоположность авидьи.

Дхарма: (санскрит). У этого слова есть множество значений. Наиболее приближенный к нему английский эквивалент – «Закон», и три наиболее важных значения определяются следующим образом: основной Закон, на котором строятся все жизненные процессы, и то, каким образом работает вселенная; Закон учения Будды; и, применяя к каждому отдельному предмету, закон его бытия и его функций.

Карма: (санскрит). Буквальное значение – «действие». Отсюда пошло обозначение кармы как закона, обуславливающего действие – то есть причины и следствия. Карма не значит «Судьба» – только в том смысле, что человек не может сбежать от последствий своих деяний, хотя, если говорить про деяния, то тут он волен выбирать. Человеческая карма, таким образом, это участь, которая обрушивается на человека как результат его действий – иными словами, обстоятельства, в которых он живет.

Нирвана: (санскрит). Освобождение от сансары (см. «Сансара»). Духовное освобождение через осознание своей идентичности с «природой Будды», возможность освободиться от кармы, поскольку «природа Будды» не может быть обусловлена ни одной формой действия. Это освобождение от кармы позволяет обрести вечный покой, так как последствия человеческих деяний больше не возвращают его обратно в мир (см. «Перерождение»). Если человек решает больше не возвращаться в мир, он достигает нирваны.

Перерождение: Следствие кармы. В учении сказано, что каждый рождается в этом мире несколько раз, наследуя последствия своих деяний; или что посредством своих действий в жизни человек создает для себя новую личность, чтобы результат его действий реализовался в будущей жизни.

Сансара: (санскрит). Чередование жизни и смерти, «Колесо рождения и смерти». Объясняется другими чередованиями жизненных процессов: день и ночь, пробуждение и сон, времена года и т. д. Смерть – это только передышка в процессе жизни человека, и возникает потому, что его физическое тело изнашивается. Это не конец его жизни – появляется новое тело, в котором он может продолжать работать над своей кармой.

Шуньята: (санскрит). Пустота каждой отдельной вещи. Единственный неизменный принцип жизни – «природа Будды», которая проявляет себя в отдельных формах. У них нет собственной постоянной природы и бытия, они – выражение «природы Будды». По этой причине в философии махаяны утверждают, что они – пустота.

Йога: (санскрит). Буквально переводится как «упряжка» или «упражнение». Это медитативная техника, благодаря которой человек может слиться с высшей реальностью вселенной. Существует четыре вида йоги, которые демонстрируют четыре способа достижения этого единства:

1. Джана – путь знания;

2. Карма – путь действия;

3. Бхакти – путь любви:

4. Раджа – царский путь (синтез первых трех).

Есть еще пятый, недооцененный вид йоги – хатха. Он состоит из трудных психофизических упражнений, а духовный cul-de-sac (фр. «тупик») без должного внимания и осторожности может привести к опасным результатам.