Россия в глобальном конфликте XVIII века. Семилетняя война (1756−1763) и российское общество

Способом профессионального самоутверждения является описание событий Семилетней войны и для М. А. Муравьева. Его мемуары близки запискам Долгорукова по форме и некоторой архаичности, что в данном случае не удивительно: Муравьев самый старший из рассматриваемых авторов, а его воспоминания были написаны уже в 1770‐х гг. Семилетняя война была расцветом его карьеры. Позже, хотя он и получал повышение, службу свою считал неудачной, сопровождавшейся недоброжелательством и в итоге разорением. Видимо, будучи человеком не очень уживчивым, он сам попросился в действующую армию, чтобы уйти из-под начальства А. П. Ганнибала, который его «гнал»[940]. Муравьев был военным инженером и квартирмейстером, поэтому он подробно перечисляет, где и какие он снимал планы, как наводил мосты, располагал лагерь, «кампамент» и, наконец, «ордер баталии». Поэтому его записки представляют собой важнейший источник по истории действий русской армии в Семилетней войне. В то же время мемуары Муравьева принадлежат к нередко встречающемуся типу текстов, представляющих собой оправдание перед потомками. Придя к концу жизни к полному разорению и не достигнув того, чего он, по собственному мнению, был достоин, он пытался показать, что дело не в его способностях, а в его несчастливой судьбе и строптивом характере. Этими рассуждениями Муравьев завершает мемуары: «Сим все мое продолжение жизни, службы Ея Императорскому Величеству и предкам, о чем обстоятелно значит выше. Теперь продолжать прекращаю, окончав же сие совершенно, всякаго о себе уверяю, чтоб каковую либо должен был я получить милость монаршую за оказанную в службе ревность, и будучи возносителным, не почитая никого себе сверстника, заключал, что сам собою в себе оное мог приобрести, но по таковому высокомерию все потерял и ничего не получил, сие не иное что, как божие предопределение. Как ныне уже господь бог меня смирил болезнию и многими в делах притеснениями с раззорением, но со всем тем, благодарю Бога за его благость»[941]. Поэтому на протяжении всего повествования он всячески подчеркивает собственные успехи в службе и благосклонность к нему лучших командиров, в частности главнокомандующих С. Ф. Апраксина и В. В. Фермора (с обоими Муравьев был знаком еще до войны), даже несколько преувеличивая свое влияние на их судьбы. Так, Муравьев утверждает, что Апраксин в разговоре с ним перед отъездом из армии сожалел, что не послушал именно его, Муравьева, и отвел войска из Пруссии после Гросс-Егерсдорфа: «Как скоро увидел меня фелдмаршал, очень рад был, приказал мне поднести кофию с хорошими сливками и после говорил мне: „Ну, жаль, мой друг, что я тебя не послушал, хотя после и раскаелся, однако поздно, а мне прислан теперь указ, чтоб я ехал в Петербург“»[942].

Что касается Фермора, то его Муравьев недолюбливал, вопреки хорошему отношению к нему генерала: «…хотя меня довольно знал господин Фермор и приласкивал к себе, но не знаю отчево серце мое к нему не лежало, может быть потому, что немец»[943]. Здесь мемуарист приписывает себе еще большую роль в жизни главнокомандующего, откровенно намекая, что причиной отзыва Фермора с этого поста стали его нелестные отзывы о «немце» в разговоре с обер-комендантом Петербурга И. И. Костюриным, который Муравьев то ли по неведению, то ли что-то сознательно умалчивая, описывает как частный: «…сели мы с ним двое в кабинете и стал меня спрашивать: „Скажи, братец, какие там обращении есть?“ – начав божиться, что ничего не пронесет, ежели что-нибудь от меня услышит. И так слабость моя довела до того по той надежде, как он клялся, а особливо имея любовь к Отечеству, будто б у нас не было таких предводителей. Расказал, как вышеписано подробно, и то не упустил, что салдатство им недовольны и вовсе не любят его. Что он за всякую безделицу сек кнутом, рвал ноздри и ссылал на каторгу»[944]. Далее Муравьев пишет, что Костюрин не сдержал своего слова и пересказал их приватную беседу братьям А. И. и П. И. Шуваловым, а через них и секретаря Конференции при Высочайшем дворе Д. В. Волкова содержание ее дошло до императрицы, что и повлекло за собой дальнейшее расследование Костюриным деятельности Фермора и замену его на посту главнокомандующего П. С. Салтыковым[945]. Вся эта история повредила карьере Муравьева: он не был отправлен обратно в Заграничную армию и награжден, как рассчитывал, так как в Петербург его отправил именно Фермор. Но она способствует созданию в мемуарах образа человека, вечно страдающего за правду и справедливую критику начальства.

С другой стороны, Муравьев не только анализирует ошибки командования (как и свои собственные), но и приводит на полях рукописи свои выводы обобщающего характера из конкретных ситуаций. Например, при описании сражения при Гросс-Егерсдорфе он на полях рассуждает о том, как надо поступать в аналогичных случаях: «Когда надобно было место выбирать ордер де батали, то всегда осмотреть должно все нужныя места и дефилеи, да и ставить надлежит оруди так, чтоб неприятель не мог от выстрелов укрытся и проходить безвредно. Вот наша была ошибка, что прежде ордер де батали, не осмотря ситуации, поставлена артилерия, а когда б была поставлена с тем, чтоб неприятель везде открыт был, а особливо надобно было против тих лощин, по которым свободно почти шол к отаке. <…> Должно всегда примечание делать и старатца знать все места, которые к неприятелю могут быть во авантаж, то предупреждать, чтоб все эти выгоды от нево отняты были, а особливо з двух и с трех батарей или болше оруди имели бы всюды свою дефензию»[946].

В этом отношении мемуары Муравьева, содержащие конкретные советы для военных инженеров, могут быть сопоставлены с записками Прозоровского. По окончании Семилетней войны Прозоровский осознал ценность полученного им военного опыта и принял решение в дальнейшем вести дневник, но прежде записал по памяти предшествовавшие события. Несмотря на то что степень подробности собственно мемуарной части, относящейся к Семилетней войне, заметно отличается от большей, дневниковой, можно предположить, что Прозоровский пользовался какими-то доступными источниками, так как в целом он достаточно точен. Прозоровский придавал Семилетней войне очень большое значение в рамках своего военного опыта, и именно его слова вынесены в название статьи. Анализируя этапы своего обучения в «училище» войны[947], он выделяет службу под начальством полковника А. И. Бибикова, будущего генерал-аншефа, общение с бароном И. К. Эльмптом, графом З. Г. Чернышевым и князем Н. В. Репниным, сведущими в военной службе, а также взаимодействие с австрийской армией. «Но всего более, – пишет Прозоровский, – получил я пользы тогда, когда армия наша соединясь с прусскою была под предводительством великого в наш век в военном искусстве капитана ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА короля прусского»[948]. Прозоровский пытается дать подробный разбор состояния не только русской армии, но и военной науки в ней, каждый раз отмечая, какие уроки были извлечены из того или иного сражения. Например, описание битвы при Цорндорфе он заключает так: «Но сия баталия принесла существительное добро войску, ибо в российских солдатах господствовало мнение, что выигрыш в сражении зависит от одной их отважности, почему для умножения оной охотно пили вино. Строевой порядок был по их рассуждению к одному украшению служащий обряд на который они столько же мало, сколько и на соблюдающих оный офицеров, полагались. Но беспорядок сего сражения истребил пагубное сие мнение. Ясно они на оном увидели, что пьянство не производит храбрости, но совершенную гибель, для чего после, на Пальцигском сражении, сами они просили об отделении от Армии легких обозов и маркитантеров с вином, и с сего времени, как всяк служивший с ними засвидетельствовать может, сами искали своих начальников и столь безмолвное всегда имели к ним послушание, каковое желать можно, чтобы оставалось навсегда»[949]. Все эти частные замечания аккумулированы в общем выводе, к которому приходит Прозоровский: «Словом, сия война несколько лет изобиловала такими происшествиями, из которых можно было извлечь самыя полезныя заключения и правила»[950].

В заключение своих мемуаров Прозоровский прямо говорит, что предназначает их тем, «которыя себя хотят определить в часть сей службы отечеству нашему»[951]. Поэтому он даже обратился к литературному редактору, В. Г. Рубану, и надеялся увидеть свои мемуары напечатанными[952]. Это один из немногих случаев, когда мемуары 1770‐х гг. адресованы не потомкам или узкому кругу близких, а профессиональной аудитории.

Стоит обратить внимание на то, что рассмотренные выше тексты написаны людьми, достигшими высших чинов и службой доказавшими свою верность отечеству. Возможно, поэтому их мемуары так скупы на частные подробности и вовсе лишены элементов беллетризации: сама достойно прожитая жизнь давала им «право на биографию»[953].

Если же обратиться к воспоминаниям офицеров в меньших чинах, то мы увидим совсем другую картину. Майоры Лукин и Хомяков, не говоря уже о прапорщике Климове, стремятся украсить свое повествование моральными сентенциями, сетованиями на гонения судьбы и даже вставными новеллами.

Лукин, едва ли не единственный из всех мемуаристов, подчеркивает свое страстное желание воевать и «доказать мужественную и прямого солдата должность на самом деле» и «верность отечеству»[954]. В его весьма путаном и написанном архаичным языком повествовании война – момент причастности к общему делу, в котором он смог достойно себя проявить, «что могут засвидетельствовать данные мне аттестаты от ближайших моих начальников»[955] (а также полученное при Кунерсдорфе ранение). Но адресованный непосредственно сыновьям (о чем говорится в конце записок)[956], текст Лукина выстроен как моральное наставление, показывающее, что даже военные подвиги не могут извинить грехов молодости, в частности преступной связи с женой сослуживца, прерванной именно начавшейся войной. Поэтому в некоторых аспектах его мемуары приобретают черты нравоучительной повести и завершаются перечнем наставлений «любезным» детям в том, «каким образом удобнее в мире живущему человеку вести себя должно»[957].

К откровенной беллетризации в духе романов Ф. Эмина прибегает Хомяков, единственный автор, сумевший опубликовать свое творение при жизни. Это странный по своей жанровой природе текст, чередующий подробное и монотонное перечисление перемещений полка с сентиментальными описаниями любовных приключений и несколькими вставными новеллами («сказками» денщика). Хомяков служил в Куринском полку, всю войну находившемся в тылу, хотя в период с 1759 по 1762 г. и на территории Пруссии. Степень подробности указаний на многочисленные лагеря и зимние квартиры заставляет предположить, что Хомяков мог вести что-то вроде дневника. При этом он как будто не заметил ни начала, ни конца войны, лишь отметив, что «велено было идти маршем к прусским границам», а потом «к российским»[958]. Тем не менее война сыграла в его судьбе весьма заметную роль. Оказавшись за границей, он освоил немецкий язык, извлек все возможные выгоды от жизни на хороших квартирах, повидал ряд достопримечательностей, которые описал в своем тексте, и, наконец, обрел в Торуни жену-немку. Хомяков был явно знаком с образцами романного жанра, адресуя свое произведение прежде всего «любителям путешествий»[959], но весьма неумело овладел беллетристическими приемами. Этим он вызвал раздражение Болотова, написавшего в своем сборнике критических статей о современных романах: «Истинно понять невозможно, чтоб побудило его подарить публику таким подарком»[960]. Болотов, безусловно, с особым вниманием отнесся к произведению Хомякова, так как оно описывало хорошо знакомые ему реалии прусских походов. Но жанровая неопределенность текста, балансировавшего на грани беллетристики и документального повествования, вызвала у него отторжение и резко критический отзыв.

Удивительно, но несомненными авторскими амбициями обладал и Алексей Климов, подавший свою автобиографию как приложение к прошению о назначении ему пенсиона[961]. Он постоянно обращается к «благосклонному читателю», вставляет явно заимствованную новеллу об отшельнике, а в самом начале текста прямо пишет, что решился на жизнеописание, чтобы показать, что «…не в одних иностранных государствах по причине приключающихся странствий выдаваемы бывают в свет гистории, но, рассудительно, и в России то же самое быть может»[962]. Возможно, Климов понимал, что обращается не только к сенатору, но и к известному писателю Г. Р. Державину, и надеялся если не на пенсию, то на протекцию по этой части. Но на ближайшие двести лет Державин так и остался его единственным благосклонным читателем, впрочем давшим мемуарам Климова название «Похождения». Война определила печальную судьбу Климова: он на многие годы оказался вдали от родины, на которую несколько раз пытался вернуться. Но саму войну он провел в плену и поэтому не мог быть свидетелем каких-то событий. Зато Климов описывает специфику службы в прусской армии, а также быт и повседневную жизнь Пруссии, не забывая, впрочем, сетовать на гонения судьбы и злой рок.

Синтезом всех этих разнонаправленных тенденций в русской мемуаристике, связанной с Семилетней войной, стали воспоминания Болотова. История написания этого текста лучше всего известна, но и сами мемуары во многом отличаются от всего рассмотренного ранее. Болотов приступил к мемуарам не на склоне лет, выйдя в отставку, а в момент своей наибольшей активности, в годы службы управляющим императорского имения. Он уже не был молод, но был полон сил, и у него было много разных проектов. Мемуары стали одним из них, весьма масштабным. Во-первых, в его тексте личные воспоминания сочетаются с очерком истории войны, построенным на ряде источников, в том числе иностранных (см. подробнее ст. М. Милютина в наст. кн.). Во-вторых, собственные воспоминания Болотова очень подробны, содержат описание повседневной жизни и быта, примечательных мест или незнакомых для русских людей явлений (особенности ловли рыбы, печения хлеба и прочих способов ведения хозяйства и т. д.). Наконец, в них много рефлексии и попыток представить собственные размышления «тогда» и дать им оценку с позиции «сейчас». Подводя итоги Семилетней войны, Болотов попытался сквозь призму собственного опыта посмотреть на ее уроки для всей страны: «Но как бы то ни было, но сим кончилась тогда с нами вся бывшая до того кровопролитная война, пожравшая у нас более трехсот тысяч нашего российского народа, извлекшая из недр России несметные миллионы денег и не принесшая нам никакой иной пользы, кроме того, что войска наши и генералы научились лучше воевать, и все лучшее служившее тогда в армии российское дворянство, препроводив столько лет в землях немецких, насмотрелась всей тамошней экономии и порядкам. И получив потом в силу благодетельного манифеста о вольности дворянства, от военной службы увольнение, в состоянии было переменить и всю свою прежнюю и весьма недостаточную деревенскую экономию, и приведя ее в несравненно лучшее состояние, чрез то самое придать и всему государству иной и пред прежними несравненно лучший вид и образ, – хотя заплатило за сие и очень дорого!»[963]

В заключение приходится констатировать, что Семилетняя война не стала заметным импульсом для становления мемуарного жанра в России. Воспоминания, включающие сюжеты, связанные с Семилетней войной, отражают общие тенденции неравномерного развития мемуаристики в России, от служебной «скаски» к беллетризации собственной биографии, и никакого скачка здесь не наблюдается. Для половины авторов по разным причинам Семилетняя война вообще стала лишь одним из эпизодов в ряду других перипетий жизни и военной службы, и отнюдь не самым значимым.

Возможно, это связано еще и с тем, что официальная риторика скорее избегала памяти о Семилетней войне. С самого начала подчеркивая, что Россия вступает в войну, лишь исполняя союзные обязательства, отечественная пропаганда стремилась к демонстрации миролюбия и нежелания воевать. Это, в частности, хорошо прослеживается в торжественных одах, которые, следует отметить, были немногочисленны. Ведущие одописцы М. В. Ломоносов и А. П. Сумароков за 5 лет посвятили событиям Семилетней войны в общей сложности всего пять торжественных од (а Сумароков еще балет «Новые лавры»). Характерно при этом, что оды Ломоносова одновременно приписаны и победам над пруссаками, и еще какому-нибудь событию: тезоименитству или рождению государыни[964]. В сочетании с известной нерешительностью российской армии в целом ряде кампаний Семилетней войны эта позиция «помощной стороны»[965] вполне могла привести к тому, что отнюдь не все заметили, как война началась. Это косвенно подтверждается дневниковыми записками В. А. Нащокина, в которых его собственные свидетельства перемежаются выписками из периодики и цитатами из различных документов. Благодаря своему весьма высокому положению и близости ко двору Нащокин был весьма осведомленным человеком и потому стремился анализировать отраженные в прессе события, предугадывая их последствия. Так, в записях за 1751 г. (точнее датировать нет возможности) он отметил «прусского двора оказательные поступки против полномочного российского министра г. Гроса»[966], вероятно, еще до последовавших за этим скандала и разрыва дипломатических отношений между Россией и Пруссией. В некоторых случаях Нащокин прямо говорит о том, что то или иное событие недостаточно отмечено прессой, как, например, союзный договор Пруссии с Англией 1756 г.: «В начале сего года небеззнатное дело вдруг оказалось, что о том отнюдь слуха не было, а 6 февраля в полученных газетах между прочими ведомостьми из Лондона <…> напечатано, что <…> минувшего генваря 16 числа ввечеру был великий совет в Сен-джамсе, в котором подписан трактат между дворами английским и прусским <…> А более для того, что ожидается, какой случай между Францией и английским двором произойдет: война или мир? в том будет участие иметь прусский двор, как означилось в учиненном между оными дворами трактате»[967]. Задаваясь вопросом, приведет ли этот договор к войне, Нащокин исподволь подчеркивает, что те закономерности, которые ясны ему как человеку, интересующемуся большой политикой и положением при европейских дворах, очевидны не всем читателям газет.

В процессе осмысления Прусской войны, безусловно, сыграла свою роль и неоднозначность восприятия заключенного Петром III мира, условия которого в основном были подтверждены и Екатериной II, на чье царствование пришлась большая часть жизни мемуаристов. Война, которая долго и неочевидно разгоралась, закончилась неоднозначно. Бурные внутренние события, происходившие в России в первой половине 1762 г., несколько затмили внешнеполитические обстоятельства. Для тех же, кто находился в Заграничной армии, собственно война не закончилась, так как началась подготовка к походу на Данию, а Чернышевский корпус и вовсе перешел в распоряжение недавнего противника. В этих обстоятельствах в повседневной жизни рядового офицера, не склонного к рефлексии по поводу решений командования и не имеющего возможности выйти в отставку (такого, как, например, Хомяков), ничего не изменилось.

В то же время даже на столь небольшой выборке видно, что Семилетняя война стимулировала стремление к фиксации повседневной жизни в дневниковой форме. Болотов в годы войны вел несохранившийся «Журнал походу нашему»[968], Прозоровский начал вести дневник сразу после окончания Семилетней войны и сожалел, что не делал этого раньше. Судя по той подробности, с которой Хомяков перечисляет все движения своего полка, он тоже не мог обойтись без записей. Наконец, генерал-майор С. И. Мосолов, мемуарист более позднего времени, пишет, что его отец, капитан артиллерии, владевший немецким языком, оставил ему некоторые свидетельства своего участия в Прусской войне: «Отец мой всю войну служил Семилетнюю против Пруссии и был в разных баталиях и походах, о чем мне мать после часто говорила и отдала мне все книги военные и тетради его руки»[969].

Поэтому в известном смысле можно говорить об эффекте отложенного действия. Не случайно ни одна из ключевых фигур Семилетней войны с российской стороны: П. С. Салтыков, В. В. Фермор, З. Г. Чернышев, П. А. Румянцев, П. И. Панин, В. И. Суворов и т. д. – не написала мемуаров[970]. Вероятно, им просто не приходило это в голову, в том числе и потому, что иногда их образование и кругозор были недостаточными. Зато об этом задумалось следующее поколение, те, кто, почувствовав себя участником мировой истории, попытался этот момент зафиксировать, а впоследствии осмыслить, подводя итог прожитой жизни.

Приложение. Публикация документов

Письмо российского представителя на планируемом Аугсбургском мирном конгрессе графа И. Г. Чернышева канцлеру графу М. И. Воронцову от 3 ноября 1761 г. о своей поездке в расположение русского корпуса при австрийской армии

№ 1

Сиятельнейший граф, милостивый государь!

Сего 24‐го числа я из армии господина Лаудона возвратился, пробыв там несколько дней лишнева перед тем, что я вашему сиятельству в последнем моем письме от 27‐го числе доносить честь имел. Но оное было от так несносной дурной дороги, какой я нигде никогда вообразить себе не мог. Ибо как здесь почты хорошие не учреждены, однако я более 8-ми, а иногда и 6 миль в сутки сделать не мог. Отчего слишком вдвое в дороге пробыл, нежели пробыть щитал.

Причина оным дурным дорогам не токмо одно поздное осеннее и трехнедельное сряду дождливое время, отчево вся земля распустилась. Но более всего к тому способствует несказанное множество подвозок на фурах в армию сена и соломы, которую по оной же дороге из серкла[971] Кенигграц и Часлау[972] возить принуждены. Оные два серкла из близ к ним прилегших маетностей[973] должны в нынешнее время, а именно: в октябре и ноябре по 30 000 центнеров, то есть 75 т. пудов на месяц привезти. В протчие, то есть в зимние, по 50 000 центнеров с лишком, так, чтоб вся поставка, состоящая в 300 000 центнерах, то есть в 75 000 пудах в марте кончена была[974].

Число так знатной суммы сена и соломы и в такое дурное и для перевозок совсем неспособное время, конечно, удивить всякого должно, а притом имущество крестьян и изобилие оной земли доказывает; только притом и то надобно сказать, что оные серклы так разорятся; что в целой век поправиться не могут. Ваше сиятельство сами рассудить изволите, 1-е, как бы земля ни изобильна была, хотя бы то были наши украинские степи, такого числа сена и соломы за своим расходом сыскать трудно, не для того, чтоб оного в поле не было, но накосить за другими столь же надобными для крестьянина работами время достать не может, их же крестьяне столь скотиною, а особливо лошадьми заводны, что и для содержания оных немало им самим надобно. Перевезти же их и для того не можно, что они оную поставку на своих лошадях и быках чинить должны из домов своих в Фрейбург и Швейдниц, которые миль тритцать и более от оных городов жительство свое имеют. А дорога толь дурна, как я выше донесть честь имел, что и в почтовой колясочке, в какой я ехал, с трудом проехать можно. Кольми же паче таким большим фурам, в которых по 40 и 50 пуд сена лежит, чево жалостные следы ежечасно и видны: ибо не проедешь 50 сажен. Чтоб не наехал или лошадь, или быка мертвого, или нога переломленная, или фура изломанная, или фура на боку, которую, чтоб поднять, выгружать должно, и великим множеством людей опять подымать. Места же оные столь гористы, что и простую фуру четыре лошади никак на гору взвести не могут. Для чего то и дело, что от одной к другой на помочь лошадей перепрягать надобно: что же горчае всего для крестьян, что они оное делав, надежды к заплате никакой не имеют, кроме квитанций в приеме сена, ничего не получают. Знаю, милостивый государь, что война не для обогащения народов, но для разорения, для чего наказанием божеским и называют. Однако ж разумные правители государств стараются о приуготовлении всех надобностей к продолжению оной в запас и исподволь, чем много разорения обывателей уменьшается, что мне кажется здесь непохвально проранено[975] было. Ибо из учрежденного прошлого году плану военных операций видить можно было, что все силы не токмо здешние, но и армий всемилостивейшей нашей государыни в Шлезии агировать[976] должны. Одним словом, Шлезия театром войны и местом, где наизнатнейшим происшествиям быть должно было; а тут никаких приуготовлений для содержания армии во время глубокой осени и зимы сделано не было, которые мне кажутся необходимыми были, хотя бы удачливая или неудачливая кампания была: ибо как в первом для продолжения операций, так и во втором для удержания этих гор. Коими одними в Богемию проход есть, снабдены быть должны. Чтобы в хорошее годовое время и исподволь без всякого изнурения крестьян сделать было можно. Ныне же армия вся и корпус войск всемилостивейшей государыни бедным фуражированием себя содержат, правда, хотя бы оного и запасено было, соединенная бы армия за крайне дурными деньгами и грязью никакого движения сделать не могла. Но ежели бы то было можно, то бы та же самая инакция[977] была, как и теперь, ибо ни несколько шагов за недостатком оного почти сделать не могут.

Отчего король прусский надо всеми воюющими державами всегда поверхность иметь будет: ибо нет у него ни одного города, который бы не только довольно снабден не был провиантом и фуражом, так что он месяца по два всю свою армию содержать может. Доказывает то стояние его у Швейдница, ибо имеет тут со 150 эскадронов. И наконец по окружению его соединенными армиями не имев никакого способу оный доставать из земли[978]. Одними заведенными во оном магазейнами себя содержал. По взятии которого Лаудоном хотя крайне мало, однако и сена достали, то действительное изобилие его магазейнов доказывает. Овса же столь много, что и поныне цесарская армия оным содержится и еще недели две содержаться может.

Правда, мы таких больших магазейнов иметь для нашей армии не можем. Ибо все на походе, в неприятельских землях, и не имев ни одной крепости, и за 1000 верст от своих границ воюем. Цесарцы же не в том состоянии. Ибо никогда от своих границ очень удалены не бывают. Нынешняя же их позиция, то есть во Фрейбурге, не далее 5, 6 и 7 миль от их границы находится, где хотя городов очень укрепленных и нету. Но положением места оные без всякой опасности. Почему бы, конечно, оные заведены быть могли.

Приедучи же во Фрейбург, где гаупт-квартира как господина барона Лаудона, так и подле его дому квартира брата моего графа Захара. Господин Лаудон, как скоро о оном сведал, тот же час с большею половиною всего генералитета и полковников ко мне пришел и представя их всех мне, о квартире моей, где я стану, спрашивал, дабы мне караул прислать. На что я ему сказал, что жить я буду с братом. За караул же поблагодаря, сказал ему шуткою, что я тем, который у брата стоит, пользоваться буду.

Перво, нежели что-нибудь мне о войске их описывать, не лутче ли будет, милостивый государь, чтоб я вашему сиятельству командующего оным генерала Лаудона описал, который столь в нынешнюю войну такими знатными делами прославился, и который с начала нынешней войны, то есть в конце 1757 года из подполковников кроацких, не имев ни протектора. Ни знатного имени, ни родни, ни хорошей фигуры, ни чрезвычайного разума в 1760‐м году в генерал-фельдцейхмейстеры не токмо не по старшинству, но и в предосуждение множеству, таковых самых знатных фамилий генералов обошел, которые выше недостаточными в Лаудоне описал.

Ростом он невелик, с брата графа Захара, таков же тонок, только не так худ. Волосы рыжи, и убирает оные в одну буклю, так тонкую, как трубочку, верх пострижен очень коротко. И как он очень много пудрится, так рыжина волос его и не видна. Но скрыть не можно. Бровей, которые по несчастию не токмо столь же рыжи, но и очень густы. Глаза преизрядные карие и умные, губы не очень малы. Что же до всей фигуры корпуса его принадлежит, я более сказать не могу, как токмо то, что ево узнать тотчас можно, что он бедный лифляндский офицер, который не токмо чину большего получить надежды не имеет, но и нигде в хорошем сообществе не бывал.

Я расплодил, может быть, лишнее о внешности фигуры ево, и тем, милостивый государь, много читанием сего скуки вашему сиятельству нанес. Но оное я для того только сделал, чтоб опосле сказать, что сих двух причин ради, а именно: незнатностию фамилии и гнусностию фигуры он у подчиненных ему знатных фамилий генералов в непослушании, да несколько и в пренебрежении, а в совершенном непочтении. Да на ту беду по нещастию и он то и видит, да сделать себя почтительным не смеет, да и не умеет. Что он мне несколько и сам сказал. Ибо рассказывая про многие свои неудовольствии, способным себя малого корпуса командиром находит, сиречь партизаном, а не командующим армиею, которому несколько политики знать надобно, чево он совершенно не знает. До он же мне притом, не обинуяся и то сказал, что он знает, сколь много он имеет неприятелей. А не знает, имеет ли он хотя одного себе заступника, а притом будучи чужестранный, не имеет и родни знатной, ниже[979] протектора у двора. Может ли он командировать армиею, наполненную людьми таких знатных и сильных фамилий. Каковые здесь в службе.

Сожалению достойно, милостивый государь, что человек такого великого в военном деле искусства, такой подпоры не имеет, какую ему иметь надобно. Отчего он действительно в предприятиях своих слабеет. И не имеет той отваги, которою он большую честь и славу себе и оружию здешнему приобрел. Ревность же генерала Дауна, кредит друзей его наиболее всех ему в приобретении большей славы помешательств приключает. Да что более всего сожалительно, это что он знает, что и его величество императрица с сожалением на приобретенную славу в предосуждение господина Дауна смотреть изволит[980]. В таком случае, милостивый государь, робость, я чаю, простительна быть может. Когда полной доверенности к себе не видишь. Оттого то родилось и то, что подчиненные ево, знав, что не от нево благополучие их зависит, в немалое непослушание пришли. Имея притом подпору здесь по знатности своих фамилий. Ежели бы у него не было чужестранных офицеров в армии, не знаю, с кем бы он свои отважные предприятии исполнить мог: ибо примечаю достойное, все четыре атаки над городом Швейдницом не токмо чужестранными командированы были. Но и англичанами, а именно: полковник Валис, подполковники Девинс, Калвих и Линке, субординация же и всякий военный порядок столь мало у них наблюдаем бывает, что генерал Лаудон не обинуясь корпус войск нашей государыни имев, пример представляет, на который всю надежду свою полагает и неоднократно брату говорил, когда какое-нибудь движение король сделает, которое дело предвозвещать может: «Ich hofe bruder das sie verden Mich nicht ferlassen»[981].

Такой предводитель, каков господин Лаудон, и имев бы такую армию, какова нашей всемилостивейшей государыни, много бы славного и знатного сделать мог.

Отвага персоны его и храбрость так велика, что за порок почтена быть должна. Ибо не уступит в том ни одному гренадеру. Не меньше же в нем и любовь к своему отечеству, то есть к Лифляндии, видна, а по оной и по известной ему храбрости нашего войска и к российским солдатам.

По отвычке говорить по-русски он несколько способности для целого разговора лишился. Однако что говорит, то так хорошо, как русский, только самым простым и подлым наречием. Себя же всегда русским называет.

Буде бы он не столь же полезен для интересов нашей всемилостивейшей государыни был, будучи в службе здешней, то бы он и у нас не испортил.

[982]Письма мои к вашему сиятельству по сие число не нумерил. Ждал приезда моего в Аузбурх[983], откуда оное порядочно делать думал. Но, не видя теперь началу оного [конгресса. — М. А.], с сего моего письма начинаю.

Во всегдашнюю протекцию и милость себя препоручая, с крайним почтением пребываю

вашего сиятельства

милостивого государя

всепокорный и всепослушный слуга

Гр. И. Чернышев

Вена 3/12 ноября[984] 1761

P. S. И хотя намерен был сие мое письмо с курьером послать, но боюсь, что оный долго не будет. И для того на обыкновенной почте оное послать рассудил.

Пометы на 1‐й с.: Получено 21 ноября. По разобрании с цифирь прислать обратно.

АВПРИ. Ф. 32. (Сношения России с Австрией). Оп. 32/1. 1761 г. Д. 10. Л. 251 – 256 об.

Письмо командующего русским корпусом генерал-поручика графа З. Г. Чернышева российскому посланнику в Варшаве Ф. М. Воейкову (?) от 8 октября 1760 г. о результатах Берлинской экспедиции

Милостивый государь мой!

Хотя ваше превосходительство, уповаю, уже известны о благополучном произшествии Берлинской экспедиции от других рук, следовательно, не столь обстоятельно, а может быть, не столь и правильно, как в самом деле оное продолжалось; то я за должность считаю вашему превосходительству порядочно о всём дать знать, что бы всеконечно не преминул учинить и гораздо прежде, но крайние недосуги мне в том совершенно препятствовали; [192 об.] а теперь следующее сообщить честь имею.

Когда армия вся была при Королате, то положено было, чтоб графу Тотлебену одному, придав ему артиллерию и пехоты, поручить взятие Берлина, а мне с корпусом моим следовать на Франкфурт и Фирштенвальд, тут остановиться с тем намерением, чтоб в удачном случае взятое все из Берлина отправить дале, а в несчастливом его укрепить.

И так 16‐го отправился я от Королата и с такою поспешностью следовал, что без наималейшего отягощения людей не отставал от легких войск.

Получа от разных мест и команд моих известии, что неприятельския малыя и отдельныя корпусы все с поспешностию сбираются [193] к Берлину, которых всех вместе число столь было велико, что корпус графа Тотлебена далеко превосходило; следовательно, ему, графу Тотлебену, одному никакой удачи в предпринятом деле ожидать не оставалось, тем наиболее, что я по прибытии моем в Фирштенвальд получил верные ведомости, что неприятельские корпусы, о которых выше упомянул, все действительно собрались, и что граф Тотлебен, уже подходя к городу, принужденным нашелся отступя, у Кепеника позицию свою взять; то в таком случае пошол я сам с корпусом своим к Берлину, в виду которого по сю сторону под немалою пушечною пальбою не токмо по желанию моему расположился лагарем, но и неприятельскую главную батарею збил, с которой неприятель, оставя две пушки, [193 об.] с великим беспорядком бежал; в случае сем получил я много пленных, а неприятельскую артиллерию на конец дня к молчанию привел. Граф Тотлебен в самое то время по приказу моему стал по ту сторону города, сие было 26‐го числа.

А 27‐го прибыл ко мне в команду генерал-порутчик Панин с несколькими пехотными полками, который стал ко мне в линии и занимал лагирь свой под пушечной пальбою, а лехкие мои войска с таким авантажем с неприятельскими перестреливались, что я множество пленных и в сей день получил.

Получа уведомление, что граф Лассий с корпусом своим уже в близости от Берлина находится, неприятель же, город обороняющий, хотя и весь почти на моей стороне был; однако не столь страшен, [194] чтоб на него покушения никакого зделать не сметь, и так собрал я весь бывший у меня генералитет и, учиня диспозицию, твердо предпринял оного атаковать, храбрость войска и охота к сражению ответствовали мне в удаче предприятия.

А чтоб граф Лассий о том же известен был, то дал я ему знать, а к графу Тотлебену послал ордер, чтоб он несколько легкого войска и драгун на мою сторону переслал, чтоб в удачном случае гнать неприятеля.

Хотя граф Лассий к сему тотчас склонился, однакож около полуночи как оный, так и граф Тотлебен писали ко мне, чтоб я предприятие сие на один день отложил; но я, ответствуя графу Лассию, что пришед уже все мы в таких великих силах к городу, то не только [194 об.] наш вид состоять в том должен, чтоб город взять, но и все неприятельские силы истребить всеконечно или в полон побрать, да и без отлагательства; и так я предприятую атаку не отменил.

28‐го числа в положенный к атаке час получил я известие, что неприятель, узнав моё намерение, лагерь свой оставил и повернулся к стороне Шпандау, потому от меня тотчас для разбития его ариергарды командировано войско, которое с такою удачею, гнав неприятеля до самого Шпандау, возвратилось, что до тысячи человек пленных и две пушки я с ними получил, а побито у неприятеля по меньшей мере столько же.

[195] Тотчас после помянутого за неприятелем в погоню отправления, получил я от графа Тотлебена уведомление, что город оружию ея императорского величества сдается, и что он в договор с комендантом и мещанством уже вступил.

Несколько время спустя приехал ко мне граф Лассий, с которым вместе я в город поехал и нашел уже все посты войском нашим заняты, но, как и графа Лассия ставя в деле сем некоторым образом участником, то приказал я дать ему двое ворот, также и войско, под командою его находящееся, включил я в часть к получению дусергельд.

29‐го числа получил я известие, что король пруской из Шлезии со всею армиею в марш вступил, [195 об.] ис котораго ясно видеть можно, что намерение его было, чтоб не токмо избавить Берлин, но и меня от армии нашей, которая в то время при Франкфурте находилась, отрезать; и так я с 30‐го на 1‐е число октября отступил от Берлина, условясь в том с графом Лассием, который пошел к Трибелю, а я с такою скоростию маршировал, что 2‐го числа уже к армии соединился, взятая ж добычь следовала при графе Тотлебене, которой делал мою ариергарду.

Сия столь удачливо окончанная экспедиция как к славе оружия ея императорского величества всемилостивейшей нашей государыни служит, так и к великой пользе, а неприятелю к несказанному вреду; ибо [196] кроме великой контрибуции, что в Берлине взята, и кроме того, что неприятель от города отогнан, потеряв до тысячи пятисот человек на месте, и такого ж числа в плен; выключая гарнизону, литейной и пороховые домы разорены, цейхгауз, в котором по меньшей мере на двадцать тысяч человек мундирного прибору было ж, в добычь получили; сверх же всего и высоким нашим союзникам великую таковым неприятельским вредом пользу принесли; ибо король пруской единственно для спасения столичного своего города из Шлезии, оставя армию ея величества императрицы королевы, вышел, и людей своих и лошадей тяжкими и великими маршами изнурил, следовательно, в несостояние приведен оной ни малейшего вреда причинить, [196 об.] а фельтмаршалу Дауну открылся тем способ спокойно войтить в Саксонию и короля тамо встретить; ибо его величество, дошед до Губена и увидя, что никакого средства выдумать не может, чтоб меня отрезать, поворотился к Либерозе, следственно, к Саксонии.

Имперская армия, пользуясь отбытием генерала Гильзена, которой также у Берлина находился, получила свободные руки овладеть Витенбергом, а шведская, равным образом избавясь от принца Виртембергского и генерала Штуттергейма, могла операции свои с лутчим успехом производить, ис чего мы льстить себя справедливою надеждою можем, что все наши высокие союзники [197] поступками армии нашей всемилостивейшей государыни довольные быть должны, а свету всему обращении наши в ясное доказательство служит, что армия росийская и побеждать, и поспешностию своих маршей намерении свои в действо производить может. Я за отменное себе благополучие считаю, что, будучи главным экспедиции сей предводителем, столь счастливо и поспешно оную к концу привел, да почти и бес пролития крови; ибо во все время не более как до ста семидесят человек урону имею.

На сих днях Цитенова гусарского полку взят нашими казаками в полон порутчик, которой отправлен был от короля к Миль-Розе с тем, чтобы разведать, прибыл ли я уже к армии или нет, ежели нет, то действительно имел намерение меня атаковать. Оной же порутчик сказывал, [197 об.] что известие о прибытии войска нашего в Берлин столь короля огорчило, что он три дни ни к себе никого не допускал, и никому не казался.

Что до армии нашей теперь принадлежит, то оная вся вместе находится здесь, чрезвычайно худая и дождливая погода продолжается, от которой лошади наши поисхудали гораздо, однакож на сих днях в Померанию вступит.

Более на сей раз ничего сообщить не имею, как токмо уверить могу, что с совершенным почтением пребуду,

милостивый государь мой,

вашего превосходительства

покорный слуга

Гр.Чернышев

Дроссен

8 октября 1760 году

P. S. При сем прилагаю обстоятельную ведомость, что чего взято в Берлине как в полон, так контрибуции и протчего.

На полях рядом с подписью надпись другой рукой и другими чернилами:

Ежели что о взятии Берлина что в печати будет, прошу мне сообщить.

АВПРИ. Ф. 80 (Варшавская миссия). Оп. 80/1. 1760 г. Д. 595. Л. 192 – 197 об.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

АВПРИ – Архив внешней политики Российской империи

АКВ – Архив князя Воронцова. [Изд. П. И. Бартенева]. Кн. I–XL. М., 1870–1895

ВС – Военный сборник

ЖМНП – Журнал Министерства народного просвещения

ОДД СПС – Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего правительствующего Синода. Т. 1−50. СПб., 1868−1915

ОПИ ГИМ – Отдел письменных источников Государственного исторического музея, Москва

ОР БАН – Отдел рукописей библиотеки Российской академии наук

ОР РГБ – Отдел рукописей Российской государственной библиотеки, Москва

РА – Русский архив

РГА ВМФ – Российский государственный архив Военно-морского флота, Санкт-Петербург

РГАДА – Российский государственный архив древних актов, Москва

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив, Москва

РГИА – Российский государственный исторический архив, Санкт-Петербург

РИ – Российская история

РИА – Российская императорская армия

РО ИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы РАН

РС – Русская старина

СИРИО – Сборник Императорского Русского исторического общества

СПбИИ РАН – Санкт-Петербургский институт истории РАН (архив)

ЧОИДР – Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских

AT-OeStA – Österreichisches Staatsarchiv, Wien (Австрийский государственный архив, Вена)

GStAPK – Geheimes Staatsarchiv Preußischer Kulturbesitz, Berlin (Тайный государственный архив Прусского культурного наследия, Берлин-Далем)

HHStA – Haus- Hof- und Staatsarchiv (Архив династии, двора и государства, отделение Австрийского государственного архива, Вена)

HU-MNL-OL – Magyar Nemzeti Levéltár Országos Levéltára, Budapest (Венгерский национальный архив, Будапешт)

LVVA – Latvijas Valsts vēstures arhīvs (Латвийский государственный исторический архив, Рига)

OMeA ZA-Prot – Obersthofmeisteramt. Hofzeremonielldepartement. Zeremonialrotokolle (Ведомство оберст-гофмейстера, департамент придворного церемониала, церемониальные протоколы)