Россия в глобальном конфликте XVIII века. Семилетняя война (1756−1763) и российское общество

Ил. 3. Жан-Батист Лепренс, «Рассказчики новостей» (Les nouvellistes), гравюра (1768) по зарисовкам 1758–1762 гг. из России (Œuvres de Jean-Baptiste Le Prince, peintre du Roi […]. Paris, chez Basan Frères, 1782)

Вопреки позднейшему убеждению о всеобщей ненависти к Петру III, мнения о заключении сепаратного мира с Пруссией у современников отнюдь не столь однозначны. Известно об устойчивой популярности Петра Федоровича среди солдат, питавшейся теми же слухами, что он «прилагает свое старание о солдатстве» и просит государыню их «кнутом не шемповать». Упоминавшийся выше солдат Герасим Шадрин свое обличение Шуваловых начал с того, что «де долго не садится на царство великий князь Петр Федорович»[603]. Недовольство в армии и гвардии в 1762 г. вызывала перспектива грядущей новой войны с Данией, в то время как мир с «Федором Федоровичем» приветствовали не только придворные: «La Paix est le but désirable auquel il (Pierre III. – Д. С.) souhaite d’atteindre <…> Des avantages douteux achetés par une perte réel<le> seront les seuls fruits à espérer de la continuation de cette sanglante guerre», – пишет назначенный камергером А. С. Строганов[604], но и военные: как и для многих остальных, для тогдашнего подпрапорщика Ивана Андреева в далекой Сибири в одном ряду с отменой «слова и дела» и Манифестом о вольности дворянства стоит «замирение Пруской войны, которая весьма жестоко, с великим государственным вредом, продолжалась с 1754 г.»[605].

«ПЕРЕПЛЕТЕННАЯ ИСТОРИЯ» СЕМИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ

Возвращаясь к проблеме расширения круга источников, необходимо принять во внимание фактор многонациональности Российской императорской армии – «великого и многонародного города» (А. Т. Болотов). Это подразумевает и пестрый состав иррегулярной кавалерии, включавшей десятки народностей разных конфессий (см. статью В. И. Егорова в наст. кн.), и солдат-мусульман в регулярных полках из рекрутов восточных губерний, но прежде всего – не «природное русское» офицерство, доля которого в Заграничной армии составляла примерно четверть от общего числа. В основном это остзейцы или натурализованные там выходцы из других стран. Для нашего периода типична смена службы разным коронам, ситуации, когда братья могут встретиться друг с другом на поле боя.

Особенно это характерно для Курляндии на пограничье Польши, России и Пруссии. Многие курляндцы наряду с русской и польской традиционно идут на прусскую службу (доходило до того, что накануне Семилетней войны прусские вербовщики пытались переманивать солдат из размещенных там полков РИА[606]). Примером может служить дневник урожденного курляндца, генерал-поручика Матвея Григорьевича (Маттиаса Эберхарда) фон Ливена[607]. Сам он перешел на русскую службу с польско-саксонской, его брат Иоганн-Вильгельм служил до РИА в гессен-дармштадтской и австрийской армиях. Дневник касается только первой кампании 1757 г., поскольку автор был серьезно ранен при Гросс-Егерсдорфе и более участия в войне не принимал. Зато из наших источников мне неизвестен ни один другой реальный дневник с войны (Ливен вел его на протяжении всей своей службы с 1717 по 1757 г.). Материал для предыстории и начального периода участия РИА в войне особенно важен с учетом роли, которую в этот период играли в армии три брата Ливены: кроме Матвея, командовавшего при Гросс-Егерсдорфе кавалерией на правом фланге, старший, генерал-аншеф Георг-Рейнгольд (Юрий Григорьевич), отличился в центре, а младший, Иоганн-Вильгельм, – на левом фланге.

Записки лифляндца Иоганна Дитриха фон Ренненкампфа, командира Кексгольмского полка (и предка несчастного командующего 2‐й русской армией в Восточной Пруссии в 1914 г.), дают возможность увидеть на уровне полковника ключевые события, наоборот, заключительного этапа войны: Берлинскую экспедицию 1760 г., в 1761 г. – осаду Бунцельвицкого лагеря русскими и австрийцами, сражения с корпусом генерала Платена, где упомянут в том числе А. В. Суворов, капитуляцию корпуса ген. Кноблоха и падение Кольберга[608].

Наряду с очевидным расширением эмпирического материала едва ли не важнее то, что мы получаем возможность сравнить опыт войны разных категорий офицеров одной армии, увидеть пограничные идентичности и смешанные лояльности «имперского патриотизма», когда подданные «люторского закона» отличают «немецких» офицеров среди прочих в полку[609], посещают протестантские богослужения и пользуются немецким языком для общения и корреспонденции. Но те же немецкоязычные офицеры гордятся в войне с протестантами-пруссаками успехами «нашей» армии, а расчеты Фридриха II на остзейцев как «пятую колонну»[610] в массе своей перечеркивает лояльность «немцев» к службе российской короне.

К «ближней Россике» остзейцев примыкает зарубежная. Ценный материал здесь прежде всего – свидетельства военных представителей союзников в российской Заграничной армии, как изданные, так и до сих пор мало использованные или вовсе неиспользованные (шведа Ф. Армфельта, австрийцев барона Ф. Д. де Сент-Андре, де Фине, Х. фон Ралля и др.). Наконец, большая война с передвижениями невиданных до тех пор масс людей в этой части Европы должна быть рассмотрена и как взаимодействие культур на разных уровнях. О ситуациях, возникающих в этой связи, свидетельствуют материалы с театра военных действий, дневники и брошюры локальной «интеллигенции», прежде всего привыкших вести приходские хроники пасторов из Восточной Пруссии, Померании, Новой марки, Бранденбурга, а также земель в составе тогдашней Польши.

Контекстуализация в сравнении и взаимодействии историй предполагает и то, что на российскую историю Семилетней войны с соблюдением всех пропорций можно перенести определенные модели и характеристики, сделанные на основании материала других стран и армий. Военная культура XVIII в. космополитична не менее, чем культура Просвещения в целом[611]; факторы, на нее влияющие, в значительной степени еще не попадают в растр национальной истории. Взяв, например, фактор конфессиональный, мы обнаружим, что духовное течение пиетизма равно важно для культурного фона и в прусской армии, и для остзейцев-протестантов в РИА[612], или что конфликт между рациональным и традиционно религиозным поведением в военной сфере, остро проявляющийся в вопросе соблюдения церковных постов, характерен не только для российской, но и для австрийской армии[613].

СОЛДАТСТВО

Остается главный «великий немой» войны – нижние чины. Асинхронное сравнение с материалом самой России более позднего периода может опираться на факторы большой длительности – скажем, крестьянский менталитет солдат РИА, сохраняющийся еще в Первую мировую войну. Но с учетом других перемен за 150 лет степень допущения тут очень высока. Примерять же синхронно к солдатам РИА модели и выводы, сделанные на материале других армий, можно лишь ограниченно, поскольку правомерность такого переноса мы ничем не можем проверить. Не говоря уже о печатных мемуарах, как у британских солдат Семилетней войны, для РИА непредставим, скажем, и дневник прусского мушкетера Доминика, который тот вел в Псалтыри и сборнике богослужебных песнопений, носимых с собой в ранце[614]. Хотя уровень грамотности среди нижних чинов на середину XVIII в. и у нас не был нулевым. Помимо солдатских детей и поповичей, в архивах нередки сведения о грамотных из низов, в основном выбившихся в унтер-офицеры: к примеру, фурьер Ростовского полка Матвей Горин из крестьян Лопухиных или сержант 3‐го Мушкетерского полка Обсервационного корпуса Иван Фардин из монастырских слуг[615]. Но вот шанс для солдатских «грамоток» сохраниться в архивах был исчезающе мал[616].

Остается искать «прямую речь» в официальных бумагах, прислушиваясь хотя бы к отзвукам голосов. Наше преимущество в богатстве бюрократических документов (в сравнении с той же Пруссией, потерявшей большую часть военных архивов) и их малой изученности. Прямая речь присутствует в традиционных местах пересечения личных траекторий с государственной бюрократией, порождавших челобитные и сказки: военно-судные и политические дела по светской «команде», разбирательства консисторий и Синода по команде духовной. Хорошо известная проблема таких источников в том, что они часто иллюстрируют девиантные случаи и реконструировать по ним «норму» проблематично.

Многообещающим представляется обращение к финальному следу, который солдатская (а часто и офицерская) служба оставляла в бюрократических бумагах в процессе отставки и последующего определения отставных. Процедура была многоступенчатой: в период между кампаниями в Заграничной армии составлялись «формулярные списки» на отставляемых чинов на уровне отдельных соединений. По осмотре лекарем они представлялись для рассмотрения вышестоящему командующему. Одобренных к отставке отсылали из Заграничной армии в Кенигсберг, оттуда в Военную коллегию в Санкт-Петербург для окончательного вердикта, а потом в Синод, ведавший призрением нижних чинов и малоимущих офицеров (последние – преимущественно невысокие обер-офицерские чины из солдатских детей и церковников либо беспоместные и мелкопоместные дворяне). Особо немощных определяли в монастыри или богадельни епархий, расположенных вблизи столицы, остальные должны были следовать в Канцелярию синодального экономического правления в Москву для определения к монастырям внутренних губерний. И на всех этапах (а равно и после распределения на места[617]) подавались различные прошения и составлялись формуляры с личной информацией.

Работа с этим материалом требует обработки больших массивов документов и позволяет вывести скорее квантифицируемые типологии (сроки службы, распространенные ранения и болезни, физические данные, статистика отставных по годам/кампаниям и т. п.). Но нередко попадаются и индивидуальные случаи или детали, например в доношении Военной коллегии в Синод от 17.07.1760 о солдате 4‐го Мушкерского полка Обсервационного корпуса Изосиме Косове: «которому по скаске его от роду 35 лет, в службе с 1747 года, и служа был в Прусском походе ранен пулей в правую ногу в колено, отчего и жилы свело, а в голову и в двух местах саблею. И потом взят был прусаками в полон, где и находился полтора года, откуда взят на розмен. В штрафах не бывал, холост, желает в город Володимер к манастырю», с приложенной от Изосима стандартной просьбой выдать «во образ милости» деньги на дорогу, ибо «пешком идти не в состоянии и опасен, чтоб не помереть в пути и гладом». Изосим Косов, таким образом, скорее всего, попал в плен при разгроме «шуваловцев» при Цорндорфе и, проведя полтора года в плену, обменян по русско-прусскому картелю в конце 1759 г. (пруссаки быстро выдавали раненых и увечных, но не спешили со здоровыми пленными), а затем «комиссован». Замечу еще, что отставной часто указывал конкретное место или монастырь, куда хотел бы попасть, «чтоб на конец моей жизни имел с моими родственниками свидание»: свидетельство того, что солдат не обязательно обрывал все связи с «отечеством» и они сохранялись даже после долгой службы.

Более экзотичный пример капрала Сербского гусарского полка Янки Васильева: в службе с 1739 г., «трансилвани волоской наци<и>, веры греческого исповедания, был в 1739 г. в Хотинском, в 1742 в Швецком, в 1757 и 1759 в Прусских походех», отставлен в 1760 г. с санкции В. В. Фермора «за старостию и дряблостию и в бытность ево в прусском полону за повреждением от жестоких побои (что он по принуждению короля Прусского в службу ево не пошел) левой руки, от чего у оной и пальцы свело». У Янки жена и трое детей, в том числе «болшой сын ево Сава Янков, которой в службе находитца во оном же Сербском гусарском полку с 1753 году гусаром и поныне, а двое сын да дочь малолетние». «По иностранству ево» (ходовая формула) «чем пропитать себя не имеет» и просит «дать квартиру» всему семейству в Донском монастыре в Москве[618]. В этом случае мы попутно знакомимся и с прусскими методами вербовки среди пленных.

В заключение кратко повторю свои наблюдения: проблемы недостаточно представительной качественно и количественно базы личных источников по истории участия России в Семилетней войне могут быть восполнены пока не использованными возможностями ее расширения и интерпретации в общеевропейском контексте. Однако открывающаяся картина рисует не столько войну в строгом смысле, сколько военную эпоху, которая и для России имеет свои уникальные особенности: большая война выступает лакмусовой бумагой процессов в разных сферах жизни от экономики до эмоций. Такое расширение рамок – больше чем попытка выдать нужду за добродетель; оно имеет смысл методологически, позволяя писать историю войны с разных перспектив и показывая через ее восприятие становление культуры личности и общества в России. Облик последующей Екатерининской эпохи определяют не только военные триумфы, достигнутые армией, вышедшей из Семилетней войны. Социально-культурные процессы второй половины XVIII в. —формирование риторики любви к Отечеству, интериоризация ценностей Просвещения, складывание собственно общества в современном его понимании в России – не ограничены проектом просвещенной власти сверху, но их вполне органические начала можно проследить в предшествующую военную эпоху.

Михаил Александрович Киселев

ФАВОРИТ, ПОДЬЯЧИЙ И КОЛЬБЕРГ

Неформальные отношения и политика в России в годы Семилетней войны

В 1756 г. правительство Российской империи взяло активный курс на войну с Пруссией. Подготовку к войне, а затем руководство войной и связанной с ней внешней политикой должна была осуществлять специально созданная для этого в марте 1756 г. Конференция при дворе ее императорского величества, в которую входили ключевые сановники императрицы Елизаветы Петровны.

Никита Иванович Панин (в 1747–1760 гг. русский посланник в Швеции, с 1760 г. – воспитатель великого князя Павла Петровича, а после прихода к власти Екатерины II – ключевой член Коллегии иностранных дел) в аналитической записке, подготовленной для императрицы в конце 1762 г., дал весьма негативную оценку Конференции: «Увидели скоропостижную войну, требующую действительных ресурсов. Нужно стало собрать в одно место раскиданные части, составляющие государство и его правление. Сделали конференцию – монстр, ни на что не похожий: не было в ней ничего учрежденного, следовательно – все безответственное… Фаворит остался душою животворящею или умерщвляющею государство: он ветром и непостоянством погружен, не трудясь тут, производил одне свои прихоти; работу же и попечение отдал в руки дерзновенному Волкову. Сей под видом управления канцелярского порядка, которого тут не было, исполнял существительную ролю первого министра, был правителем самих министров, избирал и сочинял дела по самохотению, заставлял министров оные подписывать, употребляя к тому или имя государево или под маскою его воли желания фаворитовы»[619].

Итак, Н. И. Панин утверждал, что помимо учреждений, ответственных за принятие официальных решений, где ключевую роль должна была играть Конференция, существовали неформальные отношения, центром которых был фаворит Елизаветы Петровны, чье влияние подчас имело большее значение для определения правительственного курса, нежели формальные механизмы. При этом фаворит в своей деятельности опирался и на должностных лиц, которые опять же, не имея официальных полномочий, также могли оказывать большое влияние на выработку правительственной политики.

Полноценная реконструкция неформальных отношений среди правящей элиты и связанных с ней военных на протяжении всей Семилетней войны является темой сколь обширной, столь и непростой из‐за нехватки источников. Правительственные учреждения генерировали постоянный поток официальных документов, которые затем сохранялись в правительственных же архивах, что существенно облегчает реконструкцию формальных аспектов формирования и реализации правительственной политики. В то же время неформальные отношения по своей природе далеко не всегда предполагали регулярное создание письменных документов. Да и в случае их появления уровень их сохранности, зависевший от прихотей судьбы частных архивов, уступал документам государственных учреждений. Правда, придворные отношения находились под постоянным вниманием иностранных дипломатов, которые в своих депешах и иных документах приводили ценные наблюдения и сведения. Однако они, подчас будучи внешними наблюдателями, опирались на источники разной степени достоверности, так что их наблюдения и сведения все равно нуждаются как в проверке, так и в дополнении другими источниками. С учетом такой специфики и наличия выявленных источников в настоящей работе, посвященной проблеме влияния неформальных отношений на принятие российским правительством военных решений в годы Семилетней войны, основное внимание будет сосредоточено на вопросе подготовки осады и взятия русской армией Кольберга в 1761 г.

Итак, в Конференции с точки зрения неформальных отношений Н. И. Панин отводил важное место фавориту и дерзновенному Волкову. Фаворит – это Иван Иванович Шувалов. Будучи с начала 1750‐х гг. фаворитом Елизаветы Петровны, к середине 1750‐х гг. И. И. Шувалов, не занимая каких-либо значимых правительственных должностей (только 4 июня 1760 г. он станет генерал-адъютантом императрицы), напрямую участвовал в выработке важных внешнеполитических решений[620], и ему с 1756 г. регулярно писали находившиеся в действующей армии представители русского генералитета, как прося содействия по разным вопросам, так и в некоторых моментах отчитываясь перед ним, а также снабжая его информацией о положении дел[621].

Следует отметить, что все же до начала 1758 г. нельзя говорить об исключительной роли И. И. Шувалова, так как должность канцлера и члена Конференции продолжал занимать граф А. П. Бестужев-Рюмин. Граф А. Р. Воронцов в мемуарах отмечал: «Бестужев уже не пользовался прежним доверием Императрицы и не имел на нее прежнего влияния, потому что надоел ей безпрестанными интригами и наветами; но так как она была высокого мнения о его способностях, то и продолжала оказывать ему доверие в том, что касалось государственных дел, и можно сказать, что он не переставал руководить политикой нашего кабинета до той самой минуты, когда он впал в немилость»[622]. Длившееся с середины 1740‐х гг. противостояние Бестужева-Рюмина с вице-канцлером Михаилом Илларионовичем Воронцовым, которого стал поддерживать И. И. Шувалов, было системообразующим противостоянием для партий при дворе Елизаветы Петровны. Однако в феврале 1758 г. оно закончилось поражением Бестужева-Рюмина с его последующим осуждением и ссылкой[623].

С одной стороны, бестужевское поражение привело к фактическому исчезновению такого противостояния хорошо очерчиваемых «партий», после чего придворные «партии» стали иметь ситуативный характер. По этой причине австрийский посол в Петербурге Ф. Мерси д’Аржанто в 1761 г. был вынужден констатировать, что «каждый держится особой и своеобразной политики». С другой стороны, это привело к усилению влияния на политику И. И. Шувалова. Тот же Мерси д’Аржанто заявлял: «При вышеуказанном хаосе лиц и обстоятельств, граф Иван Шувалов пользуется таким могуществом и влиянием, которых истинное значение трудно определить, как по отношению их силы, так и общих зависящих от графа правительственных распоряжений»[624]. В немалой степени возросшее влияние И. И. Шувалова базировалось на том, что он исполнял важную роль посредника между придворными и серьезно больной императрицей. При этом он совершенно не желал занимать какой-либо значимой государственной должности и, например, стать членом Конференции. И. И. Шувалов предпочитал продолжать действовать на неформальном уровне, не сковывая себя формальными процедурами. Мерси д’Аржанто так излагал результаты своего общения по этому вопросу с канцлером М. И. Воронцовым: «Он, граф Воронцов, много раз не только предлагал Шувалову или самому занять место в министерстве или не извращать постановленные решения; но так как он не мог добиться исполнения такой простой просьбы, то часто находится в сильном и тем более ощутительном затруднении, что иногда по целым неделям ему не удается говорить с государыней»[625].

В связи с этим остановимся также на мемуарах князя А. А. Прозоровского, на которые довольно редко обращают внимание при изучении работы правительства периода Семилетней войны, хотя они весьма интересны для данной проблематики, так как в них запечатлена обстановка при дворе Елизаветы Петровны глазами штаб-офицера, прибывшего в столицу с войны.

А. А. Прозоровский, отличившийся в 1760 г. при взятии Берлина, вспоминал, что он затем был отправлен «в Петербург со знаменами, серебреными и прочими вещьми, взятыми в цейхгаузе в Берлине, кои невеликой важности стояли, к высочайшему двору». Прибыв в столицу, «явился я к вицеканцлеру графу Воронцову и, нашедши его больным, принят был со всею ласковостью, которой приказал мне ехать к Ивану Ивановичу Шувалову. И как я имел депеши от генерала Фермора… велел вицеканцлер вручить мне депеши или Ивану Ивановичу Шувалову или Дмитрию Васильевичу Волкову». После этого Прозоровский отправился к И. И. Шувалову, где вручил ему депеши и «особенно им обласкан был». При этом Прозоровский желал отправиться из Петербурга в Москву, так как «с 1755 году матери своей не видал». Однако «Иван Иванович удерживал меня, давая чувствовать, что буду пожалован полковником». Пожалование же задерживалось, так как Елизавета Петровна практически не знала его, «ибо выехал я из Петербурга весьма молод и чину порутчичья, а протектиров я не имел» в отличие от двух других офицеров, которых также представляли к званию полковника. Раз так, то он опасался, что если императрица укажет подать доклад «обо мне, а от конференции подадут о всех трех», то она «увидит о трех, не опробировав его бросит». В итоге Прозоровский был вынужден остаться: «Я же между тем поелику всякий день и час назначаемы мне был ездя вседневно во дворец к Ивану Ивановичу Шувалову и от него бывая в конференции, езживал часто мимо покоев ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА, где был примечен и, по особливому ЕЯ благоволению, приказано было камер-юнкеру князь Михаил Михайловичу Голицыну спросить меня о нуждах, чрез которого и донес я об оных ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВУ, как и после в течении времени чрез Михайлу Михайловича Измайлова докладывал же по обстоятельствам моим. Почему и благоволила она напомнить Ивану Ивановичу Шувалову, чтобы постарался судьбу мою решить, во уважение столь хорошей рекомендации о службе моей, донесенной ей от них же самих». Как результат, «на другой день» (15 февраля 1761 г.), как вспоминал Прозоровский, «пожалован я один в полковники и отпущен в Москву увидеться с матерью»[626].

Итак, согласно мемуарам А. А. Прозоровского, на конец 1760 – начало 1761 г. канцлер М. И. Воронцов испытывал проблемы со здоровьем, в связи с чем адресовал его или к Д. В. Волкову, или к И. И. Шувалову, хотя последний не был членом Конференции. И Прозоровский выбрал именно И. И. Шувалова. Скорее всего, это было связано с тем, что он был фаворитом Елизаветы Петровны, так что знакомство с ним могло в перспективе обернуться для штаб-офицера значимой выгодой, ведь в силу близости к императрице он оказывал непосредственное влияние на политику, включая и чинопроизводство. Для европейских монархий Старого режима, включая Россию, влияние фаворитов правителей на политику было частым явлением[627], так что такое положение и поведение И. И. Шувалова едва ли стоит воспринимать как что-то необычное.

Однако как свое влияние в Конференции приобрел другой персонаж панинской записки – дерзновенный Волков, человек недворянского происхождения и непридворной жизни? Что примечательно, в первоначальном варианте своей записки Н. И. Панин даже назвал Волкова дерзким[628], что указывало на действительно необычное воздействие человека секретарского статуса на политику.

Сын подьячего Дмитрий Васильевич Волков сделал блестящую «подьяческую», т. е. связанную с делопроизводственной работой, карьеру в Коллегии иностранных дел, став одним из ее секретарей в 1749 г. При создании Конференции он был определен руководителем ее делопроизводства, в связи с чем$19 октября 1756 г. ему был дан чин конференц-секретаря с рангом подполковника. Современники отмечали большие способности Д. В. Волкова по составлению разного рода бумаг, которые проявились затем и во время его работы в Конференции[629]. По наблюдениям В. П. Наумова, «все черновики протоколов Конференции написаны рукой Д. В. Волкова. Ему же принадлежит окончательная формулировка практически всех исходящих документов, в том числе именных указов, издававшихся по решению Конференции. Лишь в некоторых наиболее сложных случаях проекты документов посылались им для согласования М. И. Воронцову, который утверждал предложенный текст или давал указания о внесении изменений. Еще реже Воронцов сам давал Волкову готовый текст исходящего документа. Такой случай отражен в сохранившейся переписке только один раз»[630]. Волкову первоначально покровительствовал А. П. Бестужев-Рюмин, однако к концу 1754 г., т. е. еще до появления Конференции, между ними произошел конфликт из‐за чрезмерной самостоятельности Волкова. После падения Бестужева-Рюмина Волков перешел под покровительство М. И. Воронцова. Последний в феврале 1758 г. даже предложил сделать Волкова членом Коллегии иностранных дел[631]. Хотя это не было утверждено Елизаветой Петровной, можно сказать, что такое предложение означало признание заслуг Волкова, а также готовность использовать его не только как делопроизводителя, но и как человека, который бы мог принять участие в обсуждении и принятии политических решений.

В ноябре 1761 г. Мерси д’Аржанто, суммируя свои наблюдения о российском правительстве, отмечал: «Полная внутренняя неурядица, породившая вышеуказанные недостатки государственного строя, должна была неизбежно повести к не менее чувствительному ущербу и во внешних делах государства. Последние преимущественно возложены на государственный совет или так называемую конференцию. …Вследствие того, что председателем их собраний является слабый канцлер (Михаил Воронцов), собрания эти не только ограничиваются праздными спорами о словах и такими совещаниями, где каждый выражает мнение, соответствующее его личным целям, – но оне никогда или очень редко кончались бы каким-нибудь решением… если бы секретарь Волков, в виду более или менее настоятельной необходимости, зачастую не брал на себя постановку решения по своему усмотрению, хотя окончательное решение все-таки подлежит пересмотру и дальнейшим противоречиям каждого из членов конференции и таким образом, большею частию, не получает достаточной прочности и силы для приведения в исполнение»[632].

В то же время Ж.-Л. Фавье, служивший в 1761 г. секретарем французского посольства в России, говоря о деятельности Коллегии иностранных дел в своей аналитической записке, утверждал, что «она, в некоторых случаях, как будто разсуждает и подает свое мнение, но на самом деле все делают три или четыре лица, состоящие при этой коллегии (со званием статских советников), под наблюдением канцлера (М. И. Воронцова. – М. К.). Из них г. Волков считается орлом. Он пишет почти все бумаги, адресуемые к послам или к иностранным дворам. Бумаги эти переводятся на французский или немецкий языки уже другими лицами, по причине ли того, что вследствие многих занятий у Волкова нет для этого свободного времени, или же потому, что оба помянутые языка ему мало знакомы. Действительно, он вовсе не говорит по-французски, и именно это отдаляет его от общения с иностранными послами и министрами. Кроме того, его вкусы, его знакомства, особенно же страсть к карточной игре по большой, заставляют его вести такой образ жизни, который в другом обществе все назвали бы безнравственным и ставили бы ему в вину. Это вообще весьма странный человек: ночи он проводит в игре, а дни в писании бумаг. Красноречивый, он в то же время имеет живой и светлый ум, тонкую логику; он умеет вывести из затруднения и употребить нужный оборот речи; а когда нужно, он умеет говорить двусмысленно и отмалчиваться»[633]. Конечно, отнюдь не во всем следует доверять Фавье. Похоже, он не имел большой возможности общаться с Волковым, который, согласно российскому правительственному документу 1754 г., «говорит по-французски и по-немецки, а на обоих сих языках пишет весьма изрядною рукою»[634]. Тем не менее и Фавье, и Мерси д’Аржанто сходились во мнении, что Волков играл выходившую за рамки руководителя делопроизводства роль в работе Конференции. И это было одновременно с тем, что И. И. Шувалов вошел в наибольшую силу и смог потеснить в политике не только больного М. И. Воронцова, но и своего старшего двоюродного брата графа П. И. Шувалова, являвшегося с самого основания Конференции ее важным членом. Свое влияние на такое ослабление придворного значения последнего оказали как смерть в 1759 г. жены Мавры, бывшей близкой и давней подругой Елизаветы Петровны, так и серьезные проблемы со здоровьем[635].

Таким образом, к 1760 г., когда Н. И. Панин вернулся в Россию, на дела Конференции и, соответственно, на ведение Семилетней войны Россией пришелся наибольший рост влияния не только И. И. Шувалова, но и Д. В. Волкова. При этом если И. И. Шувалов получил свое неформальное влияние как фаворит императрицы, то в случае с Волковым можно говорить о неформализованном признании его как эксперта. Другое дело, как именно он мог реализовать такое свое признание.

Прежде всего, Д. В. Волков в октябре 1760 г. выдвинул ряд предложений по торгово-промышленной политике с целью улучшить пошатнувшееся из‐за войны экономическое положение Российского государства. Однако из‐за того, что в этой сфере он вступил в конфликт с П. И. Шуваловым, Волкову не удалось в начале 1761 г. облечь свои предложения в форму законодательного акта[636]. При этом дерзновенный Волков не ограничился этим. В ноябре 1760 г. он рассматривал планы кампании 1761 г., после чего составил обширный проект рескрипта командующему действовавшими против Пруссии российскими войсками фельдмаршалу графу А. Б. Бутурлину, в котором заявлялось: «О Кольберге к Вам уже писано, да вы и без того известны, коликой важности было б сию крепостицу схватить, чего ради и тот гусарский офицер к вам отправлен, которой предъявляет знать надежное к тому средство. Сверх того от некоторых при последней кольбергской экспедиции бывших искусных офицеров слышим, что сия крепость с стороны реки Персанта так слаба, что приходившие чрез то место дезертиры изрядной показывали путь в оную, но что с новыми салдатами, кои в сию экспедицию употреблены были, никакого смелого предприятия в действо произвесть нельзя было. Потому естьли найдется способ одним или другим образом сию крепость получить, мы всегда припишем оное в знаменитую вам заслугу, оставляя вам на воле употреблять к тому все способы». В сопроводительной записке М. И. Воронцову Волков так объяснял свою задумку: «Видя, что на сей раз не можем мы зделать союзникам существителной помощи, старался я наградить оных составлением полезного плана на будущую компанию (выделено нами. – М. К.), дабы тем союзников потешить и ободрить»[637]. В целом члены Конференции разделяли идею о том, что одной из главных целей кампании 1761 г. должно являться взятие Кольберга. И вот уже 7 мая 1761 г. Бутурлин в соответствии с полученными из Конференции повелениями «в вышшей тайности» сообщил графу П. А. Румянцеву, что корпусом под командой последнего «имеет предпринята быть осада неприятельской, в Померании лежащей крепости Кольберга»[638].

Однако А. Б. Бутурлин не проявил большого рвения в достижении именно этой цели. Как отмечал Ю. Р. Клокман, «в то время как Румянцев считал взятие Кольберга трудной задачей, требующей основательной подготовки, Бутурлин этой операции не придавал серьезного значения». Дело в том, что он рассматривал «Кольбергскую „экспедицию“ как операцию вспомогательного назначения, цель которой состоит единственно в том, чтобы, оттянув на себя как можно больше прусских войск, облегчить операции русской армии в Силезии», где должен был командовать сам Бутурлин[639].

В связи с этим укажем, что упоминавшийся выше А. А. Прозоровский описал такой произошедший с ним во время пребывания в Санкт-Петербурге в конце 1760–1761 г. «мудреный случай». Заметив, что «канцелярия конференции была тогда в наемном доме в Луговой», Прозоровский писал: «Дмитрий Васильевич Волков, будучи занят вседневною игрою и другими забавами, очень редко в ней бывал. Один раз заехав ввечеру в сию канцелярию с намерением не удастся ли застать его там, дабы осведомиться о состоянии моего дела, был я немало удивлен услышав от секретаря пени, для чего я не записал своей квартеры с присовокуплением, что за мною ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА присылать изволила. Я отвечал, что дал записку Дмитрию Васильевичу, но сие тогда так и прошло. Спустя несколько дней заехал я туда опять. Секретарь сказал мне, что за мною приходил… камерлакей, чтоб я шел на маленькое крыльцо». Прозоровский не знал, где оно находится. Однако его больше смутило следующее: «Понял я, что она хочет меня спрашивать о графе Салтыкове, о котором сказали ей, что он с ума сошел. А, притом, и о том, что Армия все ли ей определенное получает, которая по полугоду не получала жалованья. Но о сем, как слухи доходили, не доносили. Граф Салтыков действительно тогда жестоко болен, но только лихорадкою, не сходя с ума, так как он и совсем выздоровел». Из-за этого Прозоровский «нашел… себя в великом недоумении: естьли к ней дойтить… то надобно будет правду говорить, чрез что самое досажду многим, которые одним или другим манером сделают мне несчастье, а обстоятельствы не пременятся». В то же время «не итить же было невзможно». В итоге он отправился к И. И. Шувалову «просить его, чтоб дал мне кого-нибудь проводить» к императрице. Шувалов «послал предварительно доложить, приказано ли будет меня вести, но было отказано». В связи с этим Прозоровский констатировал: «Таким образом я сего случаю высвободился»[640].

Такой мудреный случай можно рассматривать как свидетельство проблем в получении в столице полноценной информации о состоянии дел в Заграничной армии. Выходило, что официальных доношений было недостаточно, что в свою очередь должно было приводить к понятным разрывам между тем, что планировалось в столице, и тем, что реализовывалось на местах. В связи с этим особое значение имела коммуникация с командующими там генералами, которая, как отмечалось, для И. И. Шувалова носила неформальный характер. И, как позволяют говорить сохранившиеся источники, такую неформальную коммуникацию к 1761 г. мог позволить себе и Д. В. Волков, пусть и не всегда напрямую.

Сохранилось письмо А. Г. Замятнина, генерал-адъютанта А. Б. Бутурлина, от 26 февраля 1761 г. из Мариенбурга, адресованное Д. В. Волкову. Как можно сделать вывод из панибратского тона письма, у Волкова были с ним вполне дружеские отношения. Так, обращаясь к «любезному брату» Волкову, Замятнин высказывал радость, «что ты прилежностью своей от осла далеко разнствуешь, я ис сего ожидаю и в других твоих делах чувствительной перемены, думаю, что домостройство, волокита у тебя в таком совершенстве, как у Матвея мотовство, у Сергея волокита с пьянством». Далее, комментируя новость о свадьбе (возможно, П. И. Шувалова и княжны А. И. Одоевской, состоявшейся 18 февраля[641]), Замятнин писал: «Свадебка мне ваша больна полюбилась, особливо Полянскаго пословица збылась: выдали б: за еби:». По этому поводу он ернически обращался к Волкову: «Спроси пожалуй и понаведайся гораздо, не от них ли родится антихрист? А лутчего помету я от них не чаю». В то же время Замятнин не забыл отметить отношение Бутурлина к адресату: «Граф мой (Бутурлин. – М. К.) тобой очень доволен и сегодня написан<о> будет к графине, что б она тебя ласкала, и к детям тоже, теперь не знаю, первое тебе надобно, или последнее приятнее». Кроме того, Замятнин обращался к Волкову и со следующим: «Иван Иван<ович> писал ко мне преогромное шпынское письмо, я к нему в таких же терминах отвечал, понаведайся пожалуй, да я думаю, что уже он тебе сказывал. Что бы ето значило не хочет ли он меня рекомендовать, как Мысошников (?) своей саможительнице меня описал. Я отвечал к нему по притчине его усильных приказаниев, и что он молчание мое сочтет преступлением в почтении к нему. При случае доложи ему, что у вас дураков и при мне было много, а теперь, как слышу, и больше, хотя, правда, и у нас ни одной порозжей ваканции нет, и что сия болезнь так усилилась, что я для облехчения земли от сего ига намерен построить баню, в которою, собрав всех, порядочно лечить стану, а доктор аще для сего преискусной человек, ему сие для того больше других вверяю, что он и сам тем же одержим»[642].

Другое письмо А. Г. Замятнин отправил Д. В. Волкову 30 июня 1761 г. В нем после полушутливых рассуждений он писал: «Теперь стану я с тобою, друг мой, говорить дело, а верхнее всио писал единственно в твое удовольствие, чтоб тебя разсмешить». И далее сообщал Волкову: «Графу (Бутурлину. – М. К.) я всио то сказал на словах, о чем ты ко мне писал, и он на тебя конечно не сердит, а что ты меня спрашиваешь… так я того для тысячи притчин делать не намерен. Что же касается до сведения, то я того не чужд и много бы тебе кое-чего мог сказать нужного, да………… (такое отточие в оригинале. – М. К.). Часто я, друг мой, с сокрушением серца смотрю на тех людей, от коих зависит и целость государства, и слава нашего оружия. Ежели б у меня была запасная голова или по крайней мере спина, то б я написал к тебе грамотку попространнее, да ведаю обращении наши очень хорошо»[643].

Из таких полушутливых заявлений А. Г. Замятнина можно сделать вывод, что, хотя А. Б. Бутурлин внешне демонстрировал покровительственный настрой по отношению к Д. В. Волкову, он едва ли был готов на что-то большее. Схожим образом Замятнин не рисковал выступить в роли полноценного информатора для Волкова, хотя и намекал на проблемы в управлении армией. И, что было важно для Волкова, поддерживавшего взятие Кольберга, такие проблемы в коммуникации отнюдь не способствовали решению данной задачи. Ведь, согласно наблюдениям Ю. Р. Клокмана, «отношение главнокомандующего Бутурлина к Кольбергской операции» как вспомогательной «не совсем соответствовало и указаниям Конференции», хотя последняя в итоге ему «предложила „выделить в команду Румянцева столько войска и так его всем снабдить, как он сам этого потребует“ и предоставить ему полную свободу действий, „а отнюдь не смущать своими ордерами“»[644].

Отметим, что П. А. Румянцев самое меньшее с 1758 г. состоял в личной переписке с И. И. Шуваловым, где также обсуждались вопросы о содействии первому[645]. Соответственно, фаворит 26 мая 1761 г. писал генералу: «Вашего сиятельства письмо честь имел получить, за которое покорнейше благодарствую и, признавая Вашу ко мне доверенность, сердечно сожалею, что ваше сиятельство не снабдены теми способностьми, которые б известной вашей ревности и искусству соответствовали. В оных обстоятельствах не имею от Вашего сиятельства мне наставлений, не знаю, что делать, дабы в случае моего о известном распоряжении отзыву не почтено было вашему неудовольствию»[646]. Уже 19 июня 1761 г. П. А. Румянцев писал И. И. Шувалову: «Найдете из журнала и реляций моих, что я паче чаяния и ожидания по препорции моего маленького прежнего корпуса имею армию; теперь мое смущение обратилось в попечение к отысканию случая и способа исполнить должность мою, неприятель конечно атакован будет, как скоро я войско токмо с кораблей получить могу; там от решения зависеть будут следствия»[647]. В ответ на это фаворит собственноручным письмом извещал генерала 11 июля 1761 г. из Петергофа: «Вследствие Вашего сиятельства Конференции предложения мне сказано, что все согласно с Вашим мнением зделано»[648].

Однако, что важно, такое одобрение от Конференции было, похоже, связано не только с хлопотами И. И. Шувалова. Д. В. Волков, который, как видно из писем А. Г. Замятнина, не достиг значимых успехов в неформальных отношениях с А. Б. Бутурлиным, равно как и имел основания беспокоиться о состоянии дел в армии, именно в это время решил активизировать свои контакты с П. А. Румянцевым. В собственноручном письме к последнему от 11 июля 1761 г., отправленном также из Петергофа, он прежде всего попросил у него «милостивого отпущения, что при последних отправлениях не ответствовал я на письмо Вашего сиятельства. Недостаток времяни был тому причиною». И далее Волков утверждал: «А в протчем ласкал я себя, что во всех отправленных депешах довольно усмотрите Ваше сиятельство, стараюсь ли я заслужить вашу милость и благоволение. Хотя нынешнее отправление шлется только для того, чтоб господин Караулов получил депешу, однако ж думаю я, что и тут на последнее Ваше мнение довольно изъяснена здешняя апробация». Не ограничившись этим и пользуясь предоставившимся случаем обратиться к генералу, Волков писал: «Осмеливаюсь я представить Вашему сиятельству, что, буде милостивая Ваша доверенность ко мне неотъемлема, то от Вас же зависит подать мне способ заслужить оную. Часто случится Вам могут такие обстоятелства, кои в доношениях неудобно объяснены быть могут, или предусмотрится нечто такое, на что запасная для переду резолюция потребна. Ежели вашему сиятельству угодно мне Ваши соизволения открыть, я все силы употребил бы облегчить вам исполнение о них». Более того, Волков сообщал, что в столице «не одно здесь то в намерении, что б Кольберг взять, хотя и тем безвремянно мы не спешим, но намерение есть, чтоб ваше сиятельство корпусом вашим и большию себе и оружию славу приобрели. Естьли, ведая сие намерение, соизволи<ли> Ваше сиятелство представить сюда или хотя мне только объявить самоизбираемой Вами план на прошлую сего лета для вас кампанию, то канечно употребил бы я оной к существительной заслуге Вашему сиятельству». Понимая определенную смелость своих предложений, Волков заявлял: «Простите мне милостивой государь, что я пишу прямо и дерзновенно, инако я не умею, или остаюсь в молчании». И, не ограничившись этим, далее Волков подталкивал Румянцева к более активным действиям: «Здешние указы не смеют Вас связывать. Пространно составляются здесь, а инако поелико токмо состояние дел мы себе воображать можем. А еще меньше надобно ожидать только здешних указов, или, имея оные, не делать уже никаких представлений, ничто здесь не получается с большею приятностию, как представление о лутчих и сильных операциях, естли есть еще к получению указов время. Верьте мне, Ваше сиятелство, что ежели б, например, открыли Вы свое мнение, как бы нынешнею зимою расположить армею в неприятельской земле, никто не скажет, что то не Ваше дело, но действительно припишет то прямой ревности. Мог бы я о сем писать пространнее, но для Вашего сиятельства нет в том надобности»[649].

Таким образом, за фасадом официальных отношений, в которых Д. В. Волков выполнял лишь функцию руководителя делопроизводства, он предлагал П. А. Румянцеву выстроить доверительные неформальные отношения, которые должны были способствовать более эффективным военным действиям, одной из ключевых целей которых должно было быть взятие Кольберга. Для этого от генерала требовалось посвящать Волкова в свои планы, а от Волкова – способствовать быстрому принятию соответствующих официальных решений. При этом Волков, будто бы руководя Конференцией, более чем смело дискредитировал ее распоряжения, призывая Румянцева фактически не ограничиваться ими. Итак, Румянцев на неформальном уровне в 1761 г. мог рассчитывать не только на содействие в Санкт-Петербурге со стороны фаворита императрицы, но и на активную поддержку в Конференции от Д. В. Волкова, что в обстоятельствах того времени было весьма и весьма немало.

Соответственно, в письмах от 13 августа и 5 сентября 1761 г. П. А. Румянцев описывал И. И. Шувалову ход Кольбергской операции, а также обозначал свои нужды[650]. В свою очередь 17 сентября 1761 г. фаворит писал генералу: «Радуясь о щастливых успехах нашего оружия под предводительством Вашим, но более сожалею, видев Ваше смущение, что самая невозможность не допускает вас исполнить то, что обстоятельства к общей пользе желать заставляют, о чем я вследствии вашего письма говорил некоторым министрам, представив им все ощутителные препятствии, в чем оне и сами согласны. Я чаю Ваше сиятельство с нынешним случаем довольное наставление к облегчению вашему получить изволите»[651]. В схожем духе писал П. А. Румянцеву и Д. В. Волков 21 сентября 1761 г. в ответ на полученные от генерала реляции. Прежде всего он сообщил ему: «Привезенные… депеши произвели натурально некоторое сперва сожаление о утрате многих храбрых людей, но сие сожаление никак не может сравнено быть с тем удовольствием, которое чувствовано, читаючи благоразумные диспозиции». После этого он сообщал: «Его превосходительство Иван Иванович (Шувалов. – М. К.) к Вам писать хотел, да не успел, так спешим мы отправлением куриера к фельдмаршалу (А. Б. Бутурлину. – М. К.)… Ея императорское величество за своеручным своим подписанием подтверждает к фельдмаршалу точное содержание конференцских рескриптов к Вам и к нему от 17 сего месяца, а сие обстоятельство хотя не для употребления, однако ж для многого почету, а нужным к сведению Вашего сиятельства. Вскоре пришлетца к Вам резолюция о столовых деньгах, и тогда пространнее писать стану»[652]. Итак, как можно сделать вывод из упоминания И. И. Шувалова, Волков не только лично содействовал Румянцеву, но и координировал свои действия на неформальном уровне с фаворитом.

Такое содействие П. А. Румянцеву шло, фактически минуя его непосредственного командира фельдмаршала А. Б. Бутурлина. Последний был близок к Елизавете Петровне еще с конца 1720‐х гг.[653], так что, стоит предположить, рассчитывал на личное благоволение императрицы. Однако он не смог достигнуть в 1761 г. значимых военных успехов. Как результат, он стал получать упреки из столицы и был вынужден оправдываться за неудачи, в связи с чем 14 сентября 1761 г. писал И. И. Шувалову: «С великим прискорбием усмотрел я из полученного рескрипта, за подписанием Ея Императорского Величества собственной руки, якобы я пропустил лучший случай атаковать короля (Фридриха II. – М. К.)»[654]. На фоне благоволения Румянцеву Бутурлин начал на неформальном уровне высказывать и свое недовольство. Так, 30 сентября 1761 г. в собственноручном письме он прямо заявил И. И. Шувалову: «Сперва не только величали меня и ублажали паче мер моих, а ныне живого во гроб вселяют и поют святый Боже! Моего промедления, милостивый государь, нигде и никогда промедление не было напрасное». Более того, он даже жаловался на Д. В. Волкова: «Вступитесь за верного раба Ея Величества: ныне еще получил еще к обиде моей, чтоб и Акчюринова[655] отдал графу Румянцеву, кой у меня один и есть, и все секретные дела на него положены, а я остался один писарем и копиистом. Я не чаял бы такой жестокой обиды от его высокородия Волкова»[656]. Не ограничившись этим, Бутурлин решил пожаловаться канцлеру М. И. Воронцову, адресовав упреки уже всей Конференции: «Нападении из Конференции на меня уже столь велико, что и нужнейшего мне человека Акчурина отнимает»[657].

Однако, похоже, такие жалобы А. Б. Бутурлина были малоинтересны в столице, а ставка Д. В. Волкова и И. И. Шувалова на П. А. Румянцева оказалась верной: 5 декабря 1761 г. гарнизон Кольберга капитулировал. Бутурлину же, согласно письму М. И. Воронцова от 18 декабря 1761 г., было предписано «ко двору отселе отъехать»[658]. При этом, не исключено, пример успешного взаимодействия Румянцева с И. И. Шуваловым и Волковым способствовал тому, что к подьячему могли обращаться и другие генералы. По крайней мере, 7 декабря 1761 г. с Волковым спешил поделиться своими мыслями о том, как следует победить Пруссию, генерал-поручик князь М. Н. Волконский. Изложив Волкову свои идеи, он завершал письмо такими словами: «Ежель вы за благо разсудите милостивцу моему Ивану Ивановичу (Шувалову. – М. К.) сие показать, и он опробовать изволит, чтоб я о сем и в реляции моей данес, то буду и ожидать от Вас уведомления, токмо покорно прошу как наискорее о судьбе моево корпуса резолюции»[659].

Идеи М. Н. Волконского не пригодились, так как в конце 1761 г. после смерти Елизаветы Петровны на российский престол взошел Петр III, который в 1762 г. прекратил войну с Пруссией и занялся подготовкой войны с Данией. Впрочем, нахождение Кольберга в руках русской армии вполне способствовало этим планам: немецкая крепость должна была стать одним из перевалочных пунктов. Д. В. Волков, которого новый император назначил своим тайным секретарем, только расширил переписку с генералитетом, и тот же П. А. Румянцев именовал Волкова в переписке «вселюбезным другом»[660]. Правда, Петр III был довольно быстро свергнут. Волкова, временно арестованного в связи с переменой на престоле, из‐за пропрусской политики Петра III стали обвинять едва ли не в том, что он «предатель был отечества»[661], что было совсем не так. Фридрих II в мае 1762 г. прямо писал своей сестре, королеве Швеции Луизе Ульрике, что канцлер М. И. Воронцов вполне благожелательно настроен по отношению к прусским интересам, в отличие от Волкова, «человека, как говорят, довольно умного». И, что примечательно, наиболее опасным для прусских интересов Фридрих считал И. И. Шувалова, которого называл опытным интриганом, сумевшим получить при дворе Петра III значимые должности, хотя император якобы его ненавидел[662]. Сам Д. В. Волков, оправдываясь перед фаворитом Екатерины II Г. Г. Орловым, заявил в письме от 10 июля 1762 г.: «Не надобно мне лучшего свидетельства в моем усердии к отечеству, как гонение неприятелей империи, что я и заслужил оное, прибавя с похвалою, или хвастовством, что остаток последней компании и взятие Колберга одному мне принадлежит»[663]. Как видно из изложенного выше материала, взятию Кольберга помогал и И. И. Шувалов. Тем не менее заслуги Волкова в этом деле отнюдь не были его выдумкой.

Итак, выработка политических решений правительством Российской империи середины XVIII в. с их последующей реализацией была сложным процессом, где наряду с формальными процедурами играли важную, а иногда и решающую роль неформальные связи. Прежде всего, здесь большое значение имела конфигурация отношений сановников при дворе монарха, где ключевой фигурой помимо самого монарха оказывался его фаворит, одной из главных функций которого была помощь правителю в управлении империей. В то же время сказывалось развитие бюрократизации управления, в рамках которого помимо сановников делопроизводители-подьячие получали возможность, опираясь на свои профессиональные знания и достижения, выступать в роли организаторов если не принятия, то оформления важных решений. При этом рассмотренные неформальные отношения фаворита И. И. Шувалова, подьячего Д. В. Волкова и генерала П. А. Румянцева отнюдь не были направлены на достижение частной выгоды, партикулярного интереса, но, нацеленные на взятие Кольберга, имели в виду общее благо. Эффективность завязанных на столицу формальных связей в условиях отдаленности театра боевых действий в эпоху господства гужевого и парусного транспорта была довольно проблемной как с точки зрения полноценного контроля за состоянием и действиями войск, так и с позиции быстрого принятия решений. В этом отношении неформальные контакты при должном уровне доверия взаимодействующих сторон упрощали информационный обмен, равно как и согласование со столицей. Более того, это даже позволяло игнорировать формальные преграды. Как результат, такие налаженные неформальные отношения между представителями генералитета и правительства оказывались немаловажной составляющей военных успехов, как показало взятие Кольберга в 1761 г. Что же до характеристики таких неформальных связей, то, как представляется, их едва ли можно рассматривать в качестве полноценных патрон-клиентских отношений, хотя тот же И. И. Шувалов как фаворит и мог бы выступить в роли патрона. Скорее это был ситуативный союз, обеспечивавший неформальные связи благодаря наличию конкретной цели, на реализацию которой он был направлен. Раз так, то эти связи не генерировали прочных обязательств и привязанностей уровня патрон – клиент, хотя и допускали помимо работы на общую значимую цель какие-то небольшие частные услуги. Соответственно после того, как тот же И. И. Шувалов перестал после смерти Елизаветы Петровны быть фаворитом, и П. А. Румянцев, и Д. В. Волков вполне успешно продолжили свои карьеры, в том числе и после 1762 г. при новой императрице, ведь их рассматривали не как клиентов бывшего фаворита, а как талантливых государственных деятелей.

Алексей Алексеевич Голубинский

ОФИЦЕРЫ СЕМИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ – ПЕРВЫЕ ЗЕМЛЕМЕРЫ ГЕНЕРАЛЬНОГО МЕЖЕВАНИЯ

Генеральное межевание – огромное по своим масштабам мероприятие по картографированию всех земельных угодий России на основе математической базы, происходившее с середины XVIII в. Оно началось в елизаветинское время, но из‐за избыточных на тот момент требований к землевладельцам, от которых требовалось доказывать свое право на земельное владение, получило с отменой этих правил уже в екатерининское время (с 1765 г.) существенный прирост в эффективности, позволив за полтора столетия описать и поместить на планы очень крупного масштаба более 600 тыс. земельных участков для всей Европейской России и значительной части периферии отдаленных владений империи[664].

Естественно, для проведения такого масштабного мероприятия нужны были подготовленные кадры. Именной указ от 24 января 1766 г. гласил о подчинении Московской губернской межевой канцелярии «всех находящихся по указам и по разным челобитьям межевщиков и впредь кто пожелает особых межевщиков, чтоб просили в той канцелярии и в Вотчинной конторе»[665]. Так происходил постепенный переход от принципов работы Вотчинной коллегии, которая использовала старые методы фиксации земельной собственности и фактически не смогла упорядочить урегулирование прав собственности[666]. Тем же указом были утверждены штаты будущего межевого учреждения (см. таблицу ниже).

Обращает на себя внимание то, что у землемеров практически не сохранилось послужных списков, которые существовали у иных офицеров в первой половине XVIII в. В соответствии с этим особую ценность приобретают возможности рассмотрения двух временных срезов: первый из них относится к 1766 г., через несколько лет по завершении Семилетней войны, а поздний срез, призванный показать, кто из землемеров задержался в межевом ведомстве надолго, датируется 1776 г. Отметим, что особенности кадровой политики в области межевого ведомства, особенно до образования в 1779 г. межевой школы, впоследствии Константиновского межевого института, практически не исследованы[667].

Таким образом, особое внимание следует уделить таким вопросам:

1) желали ли офицеры пополнить ряды землемеров;

2) велико ли было количество таких офицеров;

3) какие жизненные обстоятельства сподвигли их на подачу заявления о приеме на землемерную должность;

4) какие должности они занимали;

5) старалось ли землемерное начальство удержать их.

Несколько слов о повседневной работе межевщиков: они были обязаны пройти и описать порядка 10 верст в день (реально проходили около 7)[668], выезжая со своей основной квартиры, исключая только дождливые дни и праздники. Полевая работа продолжалась с мая по октябрь; зимнее время отводилось для отрисовки планов земельных дач. Созвучие военного быта офицеров и повседневности землемеров – в присущих деятельности землемера присяге, неустроенном быте, постоянных перемещениях, сложностях с семейной жизнью[669].

Костяком корпуса землемеров в 1765−1766 гг. стали геодезисты, занимавшиеся межеванием Московской (главным образом Московского уезда) и Слободско-Украинской губерний, подготовкой межевания в других губерниях, а также сотрудники Вотчинной коллегии.

В течение 1766 г. вместо 27 офицеров, которые вели елизаветинское Генеральное межевание[670], появилось 84 землемера первого и второго классов. Руководили межевыми партиями три члена межевой конторы (а в каждой конторе около 10 межевых партий), результаты работы оформлялись в виде планов в чертежных при конторах. Над конторами, в свою очередь, стояла Межевая канцелярия, бразды правления в которой имели офицеры в чине генерал-поручика (участник Семилетней войны Христофор Федорович фон Штофельн[671]), генерал-майора (А. И. Неведомский – ранее командир гренадерского полка Обсервационного корпуса в чине полковника[672], с 01.02.1759 бригадир[673], с 22.09.1762 генерал-майор[674]), а также штатский в чине коллежского советника. До них руководителем межевания при Елизавете Петровне был В. В. Фермор – выдающийся офицер, генерал-аншеф, командующий российскими войсками в Семилетней войне.

Возглавляла работу Межевая экспедиция, состоявшая из обер-секретаря, директора чертежной (штаб-офицер) и пяти землемеров при чертежной. Если не принимать в расчет перебои в выплате заработной платы, что для XVIII в. нельзя назвать чем-либо экстраординарным (особенно для местных органов власти), предлагаемый заработок был весьма значительным (см. таблицу ниже).

Предполагалось, что и сторожа этого учреждения должны были «содержать… себя в чистоте, бороду брить, платье носить немецкое, ходить при шпаге или при кортике, тако ж по миру не ходить, милостыню не просить и нигде праздно не шататься»[675]. В качестве членов военной команды (по крайней мере, московских землемеров) выбирались капралы, фурьеры и рядовые Навагинского, Черниговского и Воронежского полков[676], принимавших в той или иной степени участие в боевых действиях Семилетней войны. Полки задействовались «при землемерах же для караула и посылок и для нашения (межевых. – А. Г.) цепей, полагая у каждого старшаго землемера по одному унтер афицеру или капралу и по 8 ч<е>л<о>в<е>к салдат, а ко всем канторам и землемерам (кроме губернской канцелярии) унтер афицеров, или капралов 46 редовых 256 ч<е>л<о>в<е>к наряду от Военной коллегии из пособных к тем местам команд»[677].

Для заполнения вакансий землемеров проводились массовые переводы офицеров из армейских полков[678]. Бывало, что одновременно экзаменовались на знание геометрии и черчения сразу 10 человек: в одной из таких партий были офицеры Навагинского полка Василий Ваксель, Первого Московского Матвей Воейков, Иван Тихменев, которых ждала продолжительная карьера в Межевом ведомстве[679].

Для межевых секретарей, протоколистов, канцеляристов, подканцеляристов и копиистов обычным было происхождение из детей священнослужителей, подьяческих, солдатских детей (как, собственно, и для многих других гражданских ведомств). В низшие землемерные чины вел карьерный путь также для недоучившихся воспитанников семинарий и студентов Московского университета[680].

Таблица 1. Штатное расписание для землемеров – офицеров и канцелярских служителей начального периода Генерального межевания (РГАДА. Ф. 1294. Оп. 2. Ед. хр. 5. Л. 3−4)

Кадровый голод выражался в том, что к деятельности возвращались и геодезисты, имевшие большой опыт работы, но уже освобожденные по разным причинам от службы. Так, одним из первых (хотя и ненадолго) вернулся на службу ветеран геодезической службы подполковник Егор Сергеев сын Плаутин, который начал служить с 1742 г.[681], занимался межеванием земель Московской губернии, а закончил этот этап карьеры в Смоленском гарнизоне в 1763 г.

Офицеры в отставке подчас пользовались протекцией своих бывших работодателей. Так, секунд-майор Арсеньев, находившийся в начале 1760‐х гг. при Коллегии экономии, попросил об аттестате, который позволил бы ему стать землемером I класса[682].

Особо для будущего межевания ценились военнослужащие Инженерного корпуса; так, Антон Иванов сын Трусов описал свою военную карьеру: «находился я во Инженерном корпусе с прошлого 751 году из дворян и был в походах против неприятеля в деиствителном сражени на Палцыховской и Франкфуртской баталиях, також при взятье города Берлина при его сиятелстве господине генерал аншефе графе Чернышеве и у исправления инженерной должности при взятье и отаке города Колберха, а в прошлом 764м году по моему прошению отставлен»[683]. После проведенного экзамена он без проблем получил должность.

В. И. Дельвиг, служивший геодезистом с 1748 г.[684], по происхождению из лифляндского шляхетства, окончил Сухопутный кадетский корпус, откуда был выпущен подпоручиком, работал по межеванию Московского уезда с 1760 г. в чине поручика, с 1761 г. был причислен к Военной коллегии, добровольно в 1762 г. зачислен в Заграничную армию, также «в 1763 и 1764 гг. находился при корпусе, отделенном в Литве и Великополше», в 1763 г. пожалован в армейские капитаны, а в [1766 г.] числился при Азовском пехотном полку. Среди его подтвержденных познаний отмечены чтение и письмо по-русски и по-французски, знание истории, географии, арифметики, геометрии, тригонометрии и части фортификации. В 1776 г. он был отмечен в межевых документах премьер-майором[685] (высший встреченный нами чин среди полевых землемеров).

Случаи отказа от принятия на работу офицера, прошедшего Семилетнюю войну, были редки. Так отнеслись к кондуктору Инженерного корпуса Степану Баженову, на которого показал священник церкви Архангела Михаила в Овчинниках и обвинил «в бое его, священника». При этом Баженов «оказался в крайней неисправности: шпага переломлена, волосы на голове разтреплены и в нетрезвом состоянии»[686]. Другой случай отказа связан с капитаном лейб-гвардии Преображенского полка Егором Панафидиным, принятым в военную службу в 1756 г. В апреле 1765 г. он ходатайствовал о переводе его в армейские полки «нынешним чином», «по желанию моему из государственной военной коллегии послан был в коллегию экономии для определения к делам… но по неимению места никуда не определен»[687]. Желал он «службу продолжить при землемерии, ибо я именованный принадлежащие до землемерия науки знаю»[688]. Формальная часть соответствия требованиям к землемеру была пройдена: отмечено, что он «из дворян, состояния доброго, в предерзостях и штрафах не бывал… просил по болезни и слабости ево здоровья о уволнени от воинской службы ко определению к делам ведомства коллегии Экономии… В ведомстве коллегии Экономии ни у каких дел не находился, почему в нем коллегии Экономии, хотя он и землемерии наук знает, но за неведением в протчем ево состояния, надобности не состоит»[689]. Видимо, по сравнительной новизне дела, офицер рассчитывал, что его знаний хватит, но экзаменационное испытание оказалось значительно более серьезным, и 24 марта 1766 г. по его результатам Панафидин «сказался в науках, принадлежащих до землемерия, несовершенно знающ… в силу его… незнания (велено его. – А. Г.) отослать по прежнему в коллегию Экономии»[690]. Таким образом, даже высокий статус гвардейского офицера не помог в определении в землемеры.

23 марта 1766 г. прапорщик лейб-гвардии Преображенского полка Илья Киселев успешно прошел экзамен на землемера[691], но спустя месяц подал прошение освободить его от должности по причине болезни[692]. Освидетельствованию, как впоследствии многие желающие покинуть службу, он не подвергался, и мы уже не узнаем, вызвано ли это было в действительности болезнью или иными причинами, быть может тяготами службы.

Объединяет представленных офицеров одно – их приход на землемерную должность нередко был связан с отставкой из армии, часто по болезни. Как правило, для стабильно служащего офицера переход на землемерную должность был нежелателен[693].

Но несмотря на все это, ведущая роль в начале Генерального межевания принадлежала офицерам, участвовавшим в Семилетней войне; для ряда руководителей землемерных партий межевая работа означала возвращение к активной деятельности, затруднительной или невозможной в действующих войсках. Для руководства межевания кандидатуры с боевым прошлым представляли огромную ценность, как правило, они с легкостью проходили вступительные экзамены. При этом выйти в отставку было существенно сложнее, на многочисленные просьбы об увольнении редко давался положительный ответ.

Насколько стабильной оказалась землемерная служба для офицеров Семилетней войны через десять лет? В 1776 г. были составлены формулярные списки 1445 чинов, в числе которых были как руководители межевых партий, так и канцелярские служители. Единого шаблона для описания биографии землемера не было выработано, в документе выделяется пять основных типов, различавшихся по подробности, но все включали в себя сведения о военном опыте. За прошедшие десять лет штат землемеров (первого и второго классов) вырос примерно в два раза. В списке встречаются люди, прошедшие Семилетнюю войну с самого начала, например первого класса землемер Нестеров[694], который участвовал в Гросс-Егерсдорфской битве, сражениях при Пальциге, Франкфурте, при взятии Берлина, причем отмечалось, что он «в сражении против неприятеля действительно был»[695]. Упомянут на этих страницах и премьер-майор Василий Дельвиг.

Однако сличение имен показало, что из первых наборов землемеров спустя десять лет практически никого на службе не осталось, примерно 80% канцелярских служителей вступили в службу после 1766 г.; решением проблемы подготовки будущих землемеров вместо войсковых частей стали заниматься в чертежных, куда зачислялись дворяне с 13−15 лет. В известной степени это соответствовало общей тенденции смещения принадлежности землемеров из военной в гражданскую область.

Таким образом, офицеры Семилетней войны сыграли неоценимую роль при начале стабильной работы по межеванию, их заслуга заключается в позитивном восприятии землемерных работ со стороны землевладельцев и крестьянства, их твердость и верность долгу позволили избежать лавинообразного роста споров, как это случилось при Елизавете Петровне. В то же время казавшаяся «тихой гаванью» для отставных, больных или отличавшихся специфическим подходом к несению службы офицеров Межевая экспедиция в реальности таковой не стала, через 10 лет контингент практически полностью сменился, как изменился и принцип воспроизводства кадров – от приглашения из армии к обучению на месте.

Михаил Павлович Милютин

ОЧЕРК ИСТОРИИ СЕМИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ В МЕМУАРАХ А. Т. БОЛОТОВА

История текста

Мемуары Болотова традиционно рассматриваются как важный источник по истории Семилетней войны. Уже на заре становления отечественного изучения обстоятельств этой войны оживленную дискуссию вызывали значение, характер, степень самостоятельности и достоверности сведений, содержащихся в мемуарах Болотова[696]. Впрочем, эта дискуссия имела характер незавершенного обмена мнениями: при существенных расхождениях в оценках стороны по сути остались на своих первоначальных позициях. Да и сами болотовские мемуары не становились предметом отдельного исследования: участники дискуссии вписывали их в широкий контекст возможных источниковедческих подходов (особенности свидетельств очевидцев, пропагандистских материалов, официальной документации) и затрагивали лишь отдельные сюжеты из мемуарного наследия Болотова, которые представлялись им наиболее важными и показательными[697]. К этому времени воспоминания Болотова выдержали лишь первое полноценное издание[698], которое при всей своей монументальности далеко не учитывало всего состава мемуаров и лишь положило начало процессу их научного исследования.

Впоследствии, отчасти благодаря авторитету участников этой дискуссии, отчасти из‐за явно недостаточного внимания к истории Семилетней войны в целом, записки Болотова о Семилетней войне не становились предметом самостоятельного изучения. По сути, вплоть до настоящего времени затрагивающие эти материалы авторы[699] либо воспроизводят оценки конца XIX в., либо обращаются к отдельным сведениям из болотовских мемуаров, в зависимости от частной исследовательской проблемы или для сопоставления с иными источниками информации. Подчас их мнения отличаются глубиной и оригинальностью, но они не основаны на комплексном изучении болотовского мемуарного наследия, поэтому, как правило, характеризуются субъективностью; умозаключения на частных примерах без учета контекста мемуарного повествования, времени и обстоятельств написания отдельных частей воспоминаний обычно приводят к противоречивым общим оценкам[700].

Ил. 1. Очерк истории Семилетней войны в составе мемуаров А. Т. Болотова

Настоящая статья не претендует на исчерпывающий обзор сведений по истории Семилетней войны, содержащихся в мемуарах Болотова, однако может стать шагом в этом направлении, поскольку основывается на знакомстве со всеми рукописями мемуаров и реконструкции достаточно сложного процесса их создания[701].

Прежде всего, постараемся более четко сформулировать предмет исследования: под «очерком истории Семилетней войны» мы понимаем не весь объем «Жизни и приключений Андрея Болотова, описанных самим им для своих потомков», относящийся к соответствующему периоду времени, когда автор находился в составе Заграничной российской армии (эти сведения содержатся в 4−8‐й и отчасти в 9−10‐й частях мемуаров), а лишь ту часть болотовских мемуаров, которую сам автор называет «историей войны» (ил. 1)[702]. Этот очерк представляет собой совокупность текстов, содержащихся в различных частях и письмах мемуаров, из которых в целом могла бы сложиться полноценная книжка[703]. В очерке Болотов дает последовательное и достаточно подробное описание военных и дипломатических событий, которое не только существенно отличается по содержанию и характеру от перемежающихся с ним автобиографических записок, но и легко вычленяется из основного мемуарного текста[704].

Соответствующие части писались Болотовым более 10 лет (1789−1801), его работа над очерком шла продолжительное время и зависела от процесса создания мемуаров в целом. В ней можно выделить три основных этапа: 1) 1789−1790 гг. (части 4−6); 2) 1797/98 г. (75−77 письма 7‐й части); 3) 1800−1801 гг. (части 8−10)[705].

На первом этапе была написана почти половина очерка (от причин и начала Семилетней войны до начала кампании 1759 г.), причем характер входящих в него текстов заметно менялся. В 4‐й и 5‐й частях они представляют собой относительно короткие (от четверти до половины письма) вставки. Переход от автобиографических записок к истории войны на этом этапе (особенно в первых эпизодах) маркирован только механическим переключением на описание синхронных событий:

«Между тем как мы упомянутым образом упражнялись в приуготовлениях к походу и время свое препровождали в церемониях и убранствах, неприятели наши работали совсем иначе и были далеко не таковы медлительны» (письмо 38)[706].

«Между тем, как мы сим образом и с толикою медленностию тащились из Риги до Ковен и тут, со всех сторон понемногу собираясь, время свое не столько в деле, сколько в праздности и в пустых излишностях препровождали, в Богемии и в других местах продолжал гореть огнь военного пламени наижесточайшим образом» (письмо 39)[707].

«Между тем, как мы помянутым образом из Пруссии возвращались и потом спокойно в Самогитии и Курляндии стояли по квартирам, в Европе, напротив того, война продолжала гореть во всем своем пламени» (письмо 53)[708].

«Между тем, как мы помянутым образом из Курляндии к Торуню шли и тут по кантонир-квартирам стояли, помышлял новый предводитель нашей армии о том, как бы ему благовременно с армией своей выступить в дальнейший поход и успеть сделать все нужные к тому приуготовления, ибо надобно знать, что война не клонилась к окончанию, но еще час от часу возгоралась больше» (письмо 56)[709].

При этом история войны явно противопоставляется остальному тексту мемуаров содержательно:

«Сия-то причина была тогдашнему сборищу всех наших войск к Риге, о котором упоминал я в моем последнем письме к вам, а теперь, возвращаясь к прерванной тогда материи, скажу…» (письмо 37)[710].

«Вот какие дела и страшные кровопролития происходили уже в то время в Европе, как мы собирались идтить на войну. Но я возвращусь теперь к нам и буду продолжать свою повесть» (письмо 38)[711].

«Но я возвращусь к нашей армии и продолжению моей повести» (письмо 39)[712].

«Но я отложу повествование о том до последующего письма, а теперешнее окончу, рассказав вам, что сей несчастный и постыдный для нас пункт времени был в особливости счастлив для короля прусского…» (письмо 50)[713].