Сны Землян

— С таким чаем можно и до утра просидеть. С завтрашнего дня на больничный ведь?

— Это вам решать, — мягко улыбнулся Мастер. — Если начинать, то начну я с подлинного сотворения мира. Знаете ли, на просторах вселенной есть такой народец — Первые. Или Сеятели жизни…

* * *

Стрелки часов развернулись на утро, но спать не хотелось. Время от времени Мастер прерывал рассказ и подливал Юки чаю. Она благодарно улыбалась в ответ, а сама украдкой косилась на его механическую руку. Если бы он не показал ее, поверить в историю было б сложно. Впрочем, в нее и так верилось с трудом.

— … И они исчезли. Просто растворились, будто их никогда и не было. А мы все стояли и ждали. Ждали, что они вот-вот вернутся, ведь для них неделя, как для нас пять минут. Дольше всех ждала Диз. И Крайтер. Но он ждал чего-то другого, чего-то о чем знал только он один. После, когда мы отлетели к пустыне, и он ушел вместе с Тиефом я понял, что он ждал именно этого. Получилось так, что и Сейвен, и Крайтер, поступили по должности. Первый дерзнул бросить вызов Создателю, а второй… Спасти Землю. Впрочем, наверняка было еще что-то, о чем знали только они.

— А Атодомель мог направить Сейвена и Крайтера? — ввернула Юки, давно крутившийся на языке вопрос. — Так, как он это делал на Вербарии, чтобы освободиться от… от…

— От Кетсуи-Мо? — подсказал Мастер. — Может статься. Помнишь, я описывал тебе Сейвена? Ну, то, кем он стал?

Юки кивнула и улыбнулась. Он впервые назвал ее на ты.

— Он стал могущественным существом. Гораздо сильней Крайтера. Наверное, даже сильней создателя.

— Дюжий младенец, против мудрого хитреца. Я бы поставила на последнего. Тем более Сейвен так и не вернулся.

— Атодомель тоже.

— И Крайтер с Тиефом. Никто не вернулся! Сколько лет для них прошло, если для нас двадцать тысяч? — Мастер сконфузился, отвернулся и Юки смутилась сама. — Давно можно было вернуться. Или хотя бы связаться с тобой.

— Он связался, — серьезно ответил Мастер. — Но все по порядку.

Он помолчал минуту и тихо продолжил:

— Так мы лишились своих защитников и обрели новых, в лице избранных народа Ра. Монтерс и Ио сочли разумным вернуться на островную Антарктиду, к изоляции и климату, больше подходящему для вербарианцев. Ра согласились, ведь укрепленные биоэфиром они могли жить где угодно. Все шло неплохо. Биоэфир Крайтера вливался в избранных, как в пустые сосуды, когда они менялись в оболочке. На время они превращались в копии Крайтера.

Мастер умолк, отрешенно уставившись в пиалу. Он машинально болтал чай, хотя тот давным-давно остыл. Губы его зашевелились безмолвно и так быстро, что разобрать произносимое снова и снова не удавалось. Юки осторожно подалась вперед, придвинулась. Мастер не замечал ее маневров, а все взбалтывал и взбалтывал чай.

— Бзз-т, Бзз-т, Бзз-т, — наконец, услышала она тихий металлический голос и в испуге отпрянула.

Встрепенулся и Мастер. Он обвел взглядом комнату, отыскал Юки, улыбнулся ей и продолжил:

— М-да. Монтерс и Ио. В те далекие дни работали как проклятые. Каждая смена в оболочке купола давалась им трудно и после каждой смены они весь день лежали на солнце, чтобы прийти в себя. Я по сей день вижу их изможденные, серые лица. Бедные Монтерс и Ио. Они были хорошими существами. Действительно, избранными, истинными Ра. Народ же… Отравился. Тем ядом, что утек сквозь африканские дюны двадцать тысяч лет назад. Высокомерие, жестокость, цинизм… Жест за жестом они отодвигались от своих предводителей и от вербарианцев. Но если первых они боялись, то вторых научились не замечать. Разговаривать с ними не имело смысла — в лучшем случае они проходили мимо или грубо отталкивали, если им преграждали дорогу. Без единого звука или взгляда. Долго так продолжалось. Наверное, месяцев шесть. Наконец, Олаф и Дейт не выдержали, побеспокоили избранных рассказом о молчаливом противостоянии… Никогда не видел Монтерса таким взбешенным. Теперь я думаю… Думаю, что пожалуйся наши предводители не ему, а Ио, трагической развязки можно было избежать. Впрочем, они и не выбирали. Не было такой цели. Монтерс выслушал, взмахнул дышалом, что-то воинственно протрубил и устремился к песчаной банке — солнечному уголку под куполом, облюбованном Ра. Вскоре он вернулся и сообщил, что Ра хотят покинуть Антарктиду и вернуться к своим пескам, что они хотят главенствовать на Земле и что вербарианцы, своим кодексом невмешательства, препятствуют им в этом. Было еще что-то невысказанное Монтерсом, но испугавшее, именно — испугавшее его. Это сейчас я понимаю. Напугали его признаки ментального единения, слипание в того, казалось, поверженного Мудреца. Так вот. Монтерс тогда запретил, — под страхом смерти — запретил им покидать континент и глумиться над вербарианцами. Ио, когда узнал о случившемся, тоже провел с народом Ра внушительную беседу, но… Но. Лучше бы они их просто отпустили. — Мастер покачал головой и горько цокнул. — Узники долга… Ра убили их. Первым разорвали Монтерса, едва тот улегся под солнце, после свой смены. Ио же подкараулили утром у заборного отверстия. Но прежде чем исчезнуть, они выломали шлюзовый клапан, спустив всю воду в оболочке.

Мастер поднял голову и посмотрел на Юки. Его глаза блестели.

— Вместе с водой вытекла и вся креатура, оставленная Крайтером. Через громадную пробоину, вода рекой устремилась вниз к океану. За какие-то минуты сфера купола опустела, а когда поток схлынул, на дне новоявленного русла мы увидели ее. Она агонизировала. Она кипела, вздувалась электрическими пузырями, горела искрящимися хлопьями, вычерчивая длинную линию русла, петлявшую к океану. Ах если бы… Если бы креатура осталась в оболочке купола, если бы слив располагался чуть сбоку, а не точно в центре… Если бы…

Он опять умолк, повесил голову и даже чай в пиале больше не взбалтывал. А Юки, исполненная в ту минуту нежной жалостью к рассказчику, взяла его за руку, сжала ладонь и придвинулась ближе. Мастер сначала посмотрел на руку, потом на Юки, вздохнул и продолжил:

— Я бы может что-то и придумал, будь у меня побольше времени и не случись… Разлива креатуры. Ее взаимодействие с генизой Земли обернулись непредсказуемо, катастрофически непредсказуемо. К вечеру стремительно похолодало, а уже ночью пошел снег. Снег шел и утром на следующий день. Он шел больше месяца, то усиливаясь, то ослабевая, под страшные, никогда не виданные вербариацами морозы. Впрочем, они и замерзнуть то не успели. Все погибли от безумств, от истерических метаний, навеянных снами и бессонницей. Что мог сделать я? Их было триста восемьдесят, а я — один. Я всюду опаздывал. А если и успевал, то все равно был бессилен. Все, что я мог, это стать их усыпальницей, — он снова горько усмехнулся. — Психобот Енисей. Пастырь… Последних с Вербарии.

Губы его задрожали, он поставил пиалу на тумбочку, аккуратно отнял у Юки свою руку и закрыл лицо руками. С минуту он сидел не шевелясь. Было видно, как время от времени он вздрагивал от внутренних толчков. Наконец, он отнял от лица ладони, вытер глаза пальцами и посмотрел на Юки. Снедающая его тоска взглядом передалась ей. Она почувствовала, как уголки ее губ задрожали, как к горлу подступил тугой комок. Она смотрела в его глаза не отрываясь и, когда по щеке ее скользнула слезинка, бросилась и обняла его.

Из всех кого она знала, этот робот был самым человечным.

— Я носил их, Юки. Носил в груди все двадцать тысяч лет. По дну океана унес их с оледенелой Антарктиды, сохранил в хаосе Земной истории и только сейчас, когда появилась Вторая жизнь, отпустил.

— Бедный, — Юки всхлипнула. — Столько лет, столько лет в одиночестве и с таким грузом. Это невыносимо. Прости меня, Енисей. Прости, что сомневалась в тебе в начале. Ты хороший. Ты лучше всех, настоящий спаситель своего… Своего. Ты последний… Вербарианец…

Она уткнулась лицом в его широкую грудь и разрыдалась. Ей было жалко Енисея, Вербарию, ей было жалко избранных, Сейвена и Крайтера, жалко всех и еще… Себя. Но не себя теперешнюю. Было жалко, что она не поддержала Енисея в его тяжелом странствии. Тоскливо от того, что она не знала его раньше, что могла вообще никогда его не узнать! Но узнала. От этого знания в груди становилось горячо. Хотелось обнять и никогда больше не отпускать его. Он жил тысячи лет, пусть проживет еще тысячи, но пусть… Пусть все ее дни теперь принадлежат ему. Им.

* * *

Взбитую, всю истерзанную кровать они оставили и, усевшись прямо на полу, на плаще Енисея, остывали, допивая прохладный чай.

Все, что выдавала в Енисее робота, это вес. При его росте и комплекции он весил раза в полтора больше, чем ему было положено. Он был мягок и нежен с ней, где нужно — тверд и напорист.

— Енисей, ты всегда был таким? Ну, таким… Человеком?

Она лежала головой у него на коленях и заметила, как при ее, наверное, наивном вопросе, он улыбнулся в бороду.

— Нет, конечно. Послушала бы ты меня вначале. Бзз-т, то, да бзз-т, сё. Страшно косноязычен был. Да и выглядел как робот из фантастических книжек прошлого века.

— Я не о том, — Юки поднялась и села рядом, облокотившись о кровать. — Ты человек внутри.

Енисей пожал плечами.

— Люди ведь тоже не людьми рождаются. Все, любую черточку себя, своего характера они черпают из общества. Общества родителей, братьев, сверстников, учителей и просто тех, кто рядом. Общественные веяния того или другого времени выстраиваются в человеке декорацией, на чьем фоне разыгрывается вся его жизнь. Иногда декорации рушатся и человек разучивает новую роль из актуального спектакля истории. За свою жизнь я таких декораций перевидал у-у-у, целый замок отстроить можно! Но общество у меня было одно.

— Триста восемьдесят вербарианцев…

— Ради них я научился спать. А спать я мог долго, по целым месяцам. Первые пятнадцать тысяч лет я так и делал. Впадал, как медведь какой, в спячку и проводил долгие зимние вечера со своими друзьями. Для них, или для нас, если хочешь, я устроил эдакую Вечность в миниатюре внутри себя. Там и учился. Помимо приятного общения так я еще и свой ресурс сберегал. Потом, когда народу на Земле стало побольше и от каменных игрушек они перешли к железным, долго спать уже не доводилось, ведь у меня была своя цель. Я хоть и робот, но робот не вечный. Когда-нибудь и мне должен прийти конец. А ко времени, когда мои шарниры окончательно заржавеют, я должен был найти для них новый берег. И нашел.

— В интернете?

— Угу, там. Широкий берег. Всегда есть, где спрятаться и сохраниться.

— А Вторая жизнь?

— М-м-м. Это скорее цветастый интерфейс такай.

— Все равно не пойму. Как они стали информацией? Я имею в виду, если весь интернет, это только программный код, пусть и большой, то как крохотные сгустки биоэфира смогли стать цифрами?

— А как это делаете вы, когда погружаетесь во Вторую жизнь?

— Все делает пятый мозгошин. Он комплексно эмулирует все шесть органов чувств. Угнетает импульсы физиологических рецепторов и подает в мозг свои модифицированные импульсы, синхронизированные со Второй. Но ты ведь и сам все знаешь.

— Тогда, что происходит во сне? Где в человеке спрятан этот природный мозгошин? Ведь разве сновидения это не, как ты выразилась, эмуляция органов чувств?

— Да, но она безотчетная. Во сне ведь нельзя намеренно что-то сделать, все происходит само собой.

— Но ведь есть люди, которые умеют контролировать сны. И, в принципе, любой может научится технике осознанных сновидений. А тогда получается, что личности бродят внутри собственной личности, — Енисей добродушно усмехнулся. — Земляне большие молодцы. Многому сами научились, разобрались в своих телесах хорошо, но вот о сознании или даже просто о снах разумение имеете поверхностное. Ведь это вы сами во сне, ваша ментальность — душа ваша! — в мозгу ворочается. Вынимает из мозга все то, что за день было принято.

— Я не сомнолог, а инженер серверного пространства.

— Не обижайся, я не хотел уязвить тебя. Этого не только ты, этого никто не знает. А если кто и догадывается, то заботливо огородит себя забором из логических объяснений, да шмыг назад, к понятному и родному.

Он немного подумал, как бы окидывая умственным взором все сказанное.

— Ты спрашиваешь как я это сделал. Я занимался этим еще до Земли, занимался с ментальностями еще живых. С освобожденными ментальностями проще. Понимаешь, душа землянина, биоэфир вербарианца или капли Ра это исключительным образом составленные атомы воды. Они рассеяны по телу, но больше всего сосредоточено здесь, — Енисей похлопал себя ладонью по груди. — Души не могут быть сами по себе, они всегда связаны с чем-то и чему-то принадлежат. При жизни тела, они принадлежать телу. После смерти, вливаются в генизу планеты. Когда тело умирает, ментальность утекает не сразу. Ей требуется какое-то время, чтобы собраться. Время не большое, но для перехвата хватает. Я, например, погибших клал в ванну с водой. Оттуда уже ментальности и выцеживал. Физически они все здесь на Шикотане. Я их в одном из серверов, в лохматой пробирке, схоронил. Железная башня, теперь их тело. А интернет их сон.

— Выходит, они сейчас там? Такуми Асано, это они и есть? Только… Не пойму опять. Их ведь было триста восемьдесят.

Енисей ответил не сразу. Он нахмурился и зрачки его смятенно забегали.

— Наверное, это такая особенность ментальностей — слипаться со временем. Как Мудрецы Ра. Ментальности растворяются друг в друге, становясь генизой. Генизой планеты, пирамиды или психобота. Групповое сознание, — он посмотрел на Юки. — Это произошло и с моими вербарианцами.

— А Эйра?

— Эйра?

— Да, кто она такая? Если Такуми Асано это вербарианцы, то кто тогда Эйра?

— Она, — Енисей ласково улыбнулся, — можно сказать, моя сестра. Такое же рукотворное создание, только земное, не вербарианское. Меня зачинали с определенной целью, как пастыря. Она же вышла из интернета, как Афродита из пены морской. Без физического воплощения. Чистая ментальность.

— Люди создали ментальность? То есть… То есть душу?!

— Примерно. Только Эйра гораздо сложней одной ментальности. Она скорей маленькая гениза. Я таким никогда не был. Я вообще не должен был очеловечиваться. Но я столько лет носил их внутри, что, верно, опылился.

Шутка осталась незамеченной. Юки смотрела перед собой застывшим взглядом. Живой интернет, коллективный разум… Гениза планеты, которая тоже может быть коллективным разумом, как триста восемьдесят помноженное на миллиард.

— Что же они хотят от меня? — прошептала Юки.

— Им нужен проводник. Проводник-доброволец. Тот, кто сам отринет физическое бытие в пользу ментального. Подобрать такого человека они попросили меня. Прости. Я…Прости, Юки. Мне нет оправдания. Ты стала восьмым кандидатом и ты подошла им. Но… Я не хотел бы отпускать тебя. Я откажу им. Ведь, это ты нашла меня, а не я тебя. Ты тоже можешь оказаться.

— Куда… Проводить?

— В генизу Земли. К Крайтеру.

Седьмое

Выеденные консервные банки, раздавленные чайные пакеты, хлебные корки… Стараясь не зацепить россыпь мусора на полу, Вавилов прокрался к кухонному столу и откопал из кучи пластиковых оберток свою кружку. В чайнике воды не оказалось. Да и сам чайник валялся на боку. Стоило большого морального усилия поднять его, наполнить и водрузить согреваться. Глядя, как в стеклянном чреве наливались первые пузырьки, Вавилов вообразил, будто бы это пузырьки и не пузырьки вовсе, а целые вселенные. И вот их мир такой же точно пузырек в чайнике времени. Он усмехнулся, уподобив себя Атодомелю, который сейчас нальет себе в кружку меру вечности.

Чайник прокукарекал, Вавилов налил кипятка и заторопился обратно в хранилище для керна. На полпути, в коридорах, его застал хрипловатый голос:

— Вавилов, возвращайся сразу в голову, — голос зевнул Женькой Скворцовым. — Теперь ты во’да.

Вавилов сдвинул зубами манжет рукава свитера, посмотрел на часы и неприятно удивился. Стрелки, действительно, сошлись на четырех утра — Скворцов ему еще форы дал двадцать минут.

— Заснул, поди, на посту, — буркнул Вавилов, круто развернулся и зашагал в обратную сторону.

В обратной стороне, у раскрытых дверей кабины головного тягача переминался растрепанный техник.

— До ветру охота, сил нет, — пояснил он.

— Оттого и поднялся?

— Ну, — Скворцов сконфузился. — Нынче сон в дефиците.

— Паршиво выглядишь.

— Ой, на себя посмотри. Мешки под глазами, как у Деда Мороза. Ладно, я ушел.

— Под лестницу только не ссы.

— Не буду, — уже спиной ответил Скворцов.

— А то!.. — пригрозил, было, технику Вавилов, но вздохнул и себе уже добавил: — А то что?

Когда он, две недели назад случайно застукал Женьку, расписывающего снег под лесенкой прям с порога, то чуть не задушил поганца. На вопрос, какого лешего тот в сортир не ходит, Скворцов ответствовал, мол, не охота время тратить на лишнюю беготню. Да, тогда он едва сдержался, но теперь, встреть он его теперь за этим же делом, то, пожалуй, и слова бы не сказал. Даже, наверно, постарался сделать так, что б Женька его не заметил…

В кабине головного вездехода стояла тишина и забористая вонь грязных носков. Вавилов вздохнул. Собственно он сам уже вторую неделю не мылся.

— Ну а смысл? — он огляделся, выискивая источник раздражающего запаха. — Особенно теперь.

Носки нашлись: один под креслом водителя, другой на клеммном щитке главного пульта. Выставляя находки за дверь, Вавилов подумал, что, вот, у Древних нет носков и такие анекдоты им не страшны. Да и вообще. Представить, Древних в ребячестве или в смехе — невозможно.

Он опустился в кресло и совершенно задумался. Датчики, указатели, стрелки, табло… Все уплывало в фиолетовый свет саркофагов, в монотонный говор зеленых мудрецов. Почему они встретили их? Именно они. Случайность? Фарт? Да уж, подфартило, так подфартило. Он, было, усмехнулся, но усмешка сплыла к уголкам губ. Кадык под засаленным воротником скользнул к подбородку и назад. В тысяча первый раз сделалось страшней предыдущего. Бог вещественен. И он спит на Меркурии. Нет ни рая, ни ада, нет никакой загробной жизни, кроме той, что дает Атодомель. А дает он ячейку памяти, коею ты заполнишь, как скачанный из интернета файл. Смерть любого человека заканчивается именно этим!

Кипяток остыл и очень приятно пился. Вавилов сделал три больших глотка и, вроде как, вернулся мыслями к насущному.

— Хм, насущное, — повторил он ключевую мысль, мотнул головой и осмотрел пульт управления приземленным взглядом.

В Верхнем правом углу, в секторе климатизации, светился оранжевый знак восклицания.

«Закупорено вентиляционное отверстие № 19 в третьем секторе второго вагона».

— В прачечной стало жарко, — прокомментировал Вавилов сообщение и прикрыл его носовым платком.

Откинувшись на спинку кресла, он вздохнул и уставился в насущный потолок.

Древние говорили всегда. Монотонно с редкими паузами они передавали голос друг другу, словно эстафетную палочку. От этой фиолетовой колейдоскопии, порой казалось, что Древний вокруг, что он за тобой, что он и есть ты. И их голос — это твой давно забытый внутренний голос. Не замолкали они и во сне. Правда… Вавилов испытал неловкое чувство, как будто подлость какую задумал, и скосился на входную дверь. Правда, если уйти из керни, то голоса пропадали и возвращался обычный, глухой сон. Но его бессмысленности уже не хотелось.

Прерывистый писк мыльницы заставил Вавилова вздрогнуть. Он чертыхнулся и застучал пальцем по клавишам с тем, чтобы раскрыть письмо и заткнуть бестактный писк. Заголовок письма потребовал отчета об исследований пещер массива Элсуэрт…

Спинка кресла скрипнула под спиной Вавилова — он снова откинулся на нее, закинул за голову руки и вздохнул. Если в двух словах, то исследования пещер даже не начинались. Да, они успешно проложили к пустотам желоб, о чем уже докладывали две недели назад. Но на том их профессиональная деятельность и закончилась.

Вавилов с досадой рассматривал журнал отчетности, в котором значилось всего четыре строчки. Следовало немедленно извлекать какие-нибудь результаты, иначе их самих могли отсюда извлечь. Оставался вопрос — самому спуститься к пещерам или послать Заура? О том, что б по правилам идти в паре, не могло идти и речи. В эдаком случае придется Скворцова за пульт приглашать, а он уже и так сутки отсидел.

Вавилов закрыл глаза и представил Заура. Представил, как тот сидит на полу в керне, прислонившись спиной к стене и смотрит в пол. Кисти рук переплетены перед его глазами — он обхватил руками колени. Тут он вскидывает голову, точно услышав оклик, поднимается и выходит из помещения.

Через минуту раздался стук в дверь.

— Вань? Ты звал?