Огни в долине

— Чего звал, Егор Саввич?

— Нет, ты посмотри на него, мать. Отец ему волю свою высказал, а он заладил — «не будет», «не будет».

— Да о чем вы?

— О чем, о чем, — раздраженно перебил Сыромолотов, — говорил же я тебе, женить пора Якова. А ему, видишь ли, невеста не по нраву. Ишь, прынц какой выискался. Дуня ему не невеста. Так какого еще тебе рожна надо?

Последние слова были обращены к Якову. Он сидел, не поднимая головы. Аграфена Павловна подошла, присела рядом, положила мягкую, пухлую руку на кудрявые волосы сына, провела ласково.

— Слушаться надо отца, Яшенька, он худого не присоветует. Да и чем Дуня тебе не нравится? Дурного слова о ней никто не скажет. Женись, Яшенька, успокой нас. Бог знает, сколько нам с отцом по земле ходить осталось. А мне ведь тоже охота внучат понянчить.

Аграфена Павловна продолжала гладить голову сына.

— Не упорствуй, Яшенька. Вот помянешь потом нас добрым словом.

Яков слушал тихий, ласковый голос матери и готов был разреветься, прижаться к ней, как в детстве, когда прибегал домой в царапинах и синяках после очередной драки с ребятами и находил у матери утешение от всех горестей. Рассказать бы ей про Любу, она поймет. А отец…

Его не переспоришь, не докажешь. Только хуже будет.

Егор Саввич поднялся из-за стола.

— Значит так: осенью свадьба.

И вышел из комнаты, давая понять, что вопрос решен и говорить больше не о чем.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Федя легонько подергивал вожжи, негромко посвистывал и время от времени говорил:

— Но-но, родимые. Пошли, но-о-о…

Майский смотрел, как мелькают вдоль дороги темно-зеленые разлапистые ели, увешанные гроздьями шишек. Изредка однообразие нарушали одинокие осины. Листва на них начинала краснеть, верный признак — близко осень. Вот и трава, густая и высокая, местами полегла. Небо, такое чистое утром, начинало хмуриться. С запада тянулись унылые серые облака. Сколько раз он, Майский, проезжал по этой дороге в Златогорск и почти каждая поездка давалась нелегко. Вот и нынче предстоит трудный разговор с начальством. Опять надо выпрашивать материалы, инструменты и многое другое, бегать по разным организациям, каждому доказывать, как нуждается Зареченский прииск в помощи. Нет, уж если его послали поднимать прииск, он, черт возьми, будет работать, как велит совесть, и других заставит. В полевой сумке есть веские аргументы. Все проверено и подсчитано. Секретарь укома Земцов, конечно, будет за него, поддержит. Не может не поддержать. Управляющий треста Громов — тоже. А вот разные там плановики, экономисты, бухгалтеры, с этими придется повоевать. Э, да не впервой.

— Послушай, Федя, как, успеем до дождя в Златогорск?

Паренек глянул на небо и уверенно ответил:

— А успеем. Раньше ночи дождя не будет.

— Хорошо бы. В спешке я и плащ не захватил. Начнется дождь — вымокну.

— А не вымокнете. У меня брезент припасен.

— Ого, да ты хозяйственный, — похвалил Александр Васильевич паренька. Сегодня Федя был одет не так броско, как при первой встрече. То ли он понял, что новому директору его щегольской наряд не понравился, то ли, собираясь в дальнюю дорогу, пожалел красивую одежду. Но бархатный картуз он все-таки надел.

Чтобы отвлечься от деловых беспокойных дум, Майский продолжал говорить с Федей, да и привычка давно выработалась: встречал нового человека — старался узнать про него как можно больше.

— Ты где живешь, Федя?

— А у тетки Васены.

— Родственница, что ли?

— А мамкина сестра. Сводная, — помолчав, паренек самодовольно добавил: — Тетка меня любит.

— Свои-то дети у нее есть?

— А никого нет. Она и замужем-то не была, откуда же детям взяться. Кривая ведь тетка-то Васена. Некрасивая. Кто бы на такую посмотрел.

— Трудно вам, наверное, живется. Заработок твой невелик. А тетка работает?

— Знамо, нет. Хворает часто. Однако ничего, живем помаленьку. Огородишко есть, куры, козу держим. Опять же я кому дров наколю, кому траву косить пособлю, люди и благодарят.

— В школу ты ходил? Читать, писать умеешь?

Федя оглянулся на директора и чуть усмехнулся.

— А какая там школа. Когда бы ходить-то в нее. День на конном дворе. Старший конюх наш, Егор Саввич, строгий. Порядок любит. А выдается время, так по хозяйству роблю.

— Все-таки скажи, хотел бы учиться?

— И чего вы пытаете, Александр Васильич. Кому же неохота грамоте знать. Вот другие ребята с книжками бегают, разные истории читают, а потом рассказывают. Интересно же. Будто города большие-большие есть, а еще — будто в других странах черные люди живут. И красные, и желтые. Правда это или врут все?

— Правда, Федя. И города есть большие, и люди черные есть.

— Чудно. С чего бы им черными-то быть?

— Такие уж родятся. Жарко в тех странах, а зимы не бывает. Это негры. А у индейцев кожа красная, у китайцев — желтая.

— Ух ты! А с зеленой кожей бывают люди?

— Вот таких нет, — засмеялся Александр Васильевич. — Давай, Федя, договоримся с тобой: я немного огляжусь, а потом попрошу Любовь Ивановну в школу тебя принять. А там — в техникум поедешь учиться.

— А правда?! Вы вправду говорите, Александр Васильич? Вот Владимир Владимирыч тоже посулился, да и забыл.

— Я не забуду.

— Вот бы здорово! Только как же кони? На кого их оставить?

— Не беспокойся, найдем на кого.

— А Пегаска? Он, окромя меня, никого не подпускает, даже самого Егора Саввича.

— И на Пегаску найдем управу.

— А коли так, то ладно. Только жалко Пегаску.

Показался Златогорск: сначала домишки, прилепленные к склонам гор, потом позолоченные церковные купола, и, наконец, сам город, дымящие трубы заводов и фабрик. Лошади побежали быстрее, и скоро ходок запрыгал по булыжной мостовой.

— Ты ведь правильно предсказал, Федя, дождя-то нет. Хорошо доехали. Сверни вон на ту улицу.

Федя натянул вожжи так, что коренник, присев на широкий зад, заплясал на месте, а пристяжной едва не выскочил из постромок. Навстречу по дощатому тротуару шла молодая женщина. Увидев ходок с разгоряченными лошадьми, она остановилась, прижалась к забору. Александр Васильевич взглянул на нее, и ему показалось, где-то он видел это лицо. Женщина тоже смотрела на него, вдруг улыбнулась и воскликнула:

— Александр Васильич, здравствуйте!

Майский попросил:

— Попридержи-ка лошадей, Федя.

Он пристально смотрел на женщину. Молодая, лицо знакомое. Где же ее видел? Ба, да ведь это…

— Ксюша! Вы!

— Признали, стало быть. Я, Александр Васильич.

Майскому стало неловко. Как он сразу не узнал Ксюшу. Эта девушка столько для него сделала. Несколько лет назад, когда он едва живой попал в больницу, Ксюша ухаживала за ним. Она буквально не отходила от его койки. Помнится, выздоровев и прощаясь с Ксюшей, он обещал навещать ее всякий раз, когда будет приезжать в Златогорск.

С тех пор ни разу не нашел времени заглянуть в больницу, проведать старичка-доктора и Ксюшу, а приезжал много раз. Черт знает, как это получается, но всегда не хватало времени, всегда было столько дел. И вот неожиданная встреча. А Ксюша все такая же: миловидная, необыкновенно женственная, с мягкой улыбкой. Вот только толстая и тугая коса раньше свободно спускалась вдоль спины или на грудь, а теперь уложена на голове кругами. И от того девушка кажется выше.

— Здравствуйте, Ксюша. Поверите ли, как я рад вас видеть. Можете на меня сердиться и ругать как угодно, я это заслужил, но, право, я всегда помнил о вас. А вот такая жизнь, нет свободной минуты.

Девушка негромко и счастливо засмеялась.

— А уж я-то как рада. И зачем вы так? Не буду ругать и не сержусь. Значит, вы меня не забыли? Вспоминали иногда? Я тоже вспоминала вас… часто…

Майский во все глаза смотрел на Ксюшу и не знал, что говорить дальше. Федя нетерпеливо поглядывал на него. Лошади фыркали и мотали головами, словно тоже высказывали недовольство непредвиденной задержкой.

— Знаете, Александр Васильич, — снова заговорила девушка, — а мы теперь часто будем видеться. Я ведь к вам еду, на Новый. Буду работать в больнице.

— Едете на прииск? Это хорошо, там интереснее, чем в городе, да и нужны вы там больше. Народ у нас хороший, вам будут рады. Вот увидите. А я, Ксюша, теперь не на Новом работаю.

— Как, не на Новом?! Да разве такое возможно? Вы, наверное, пошутили.

— Нет, Ксюша, не пошутил. Меня перевели в Зареченск. А на Новом директором теперь Шестикрылов. Очень хороший человек, дельный инженер, заботливый хозяин. Уверен, он встретит вас хорошо.

Ксюша, опустив голову, теребила концы платка, свободно повязанного на шее. Но вот она несмело спросила:

— А в Зареченске… тоже больница есть?

— Конечно! И, между прочим, Ксюша, медиков у нас тоже не хватает. Вы подумайте, может, вместо Нового-то в Зареченск поедете, а? У меня, вот видите, ходок. Места много. Я бы вас и захватил с собой.

— Вы серьезно, Александр Васильич?

— Самым наисерьезнейшим образом. Хотите, побожусь и даже перекрещусь, хотя не верующий.

— Ой, не надо, — засмеялась Ксюша, — вдруг кто увидит. Скажут, директор, а крестится.

— Ладно, не буду. А вы подумайте. Завтра у меня дела, а послезавтра утром, возвращаюсь в Зареченск. Если решите ехать — приходите в гостиницу «Серп и молот», спросите меня.

— Спасибо, Александр Васильич, я подумаю.

— Вот и ладно. Вы извините меня, Ксюша, рад бы еще поговорить с вами, да дела ждут.

— Понимаю. До свидания, Александр Васильич.

— До свидания, Ксюша.

Федя дернул вожжи, прикрикнул на лошадей, и ходок, подпрыгивая на камнях, покатился по дороге. Ксюша еще долго смотрела ему вслед.

Федя повернулся к Майскому.

— А ничего баба, подходящая, — и подмигнул.

— Вот уж это не твое дело, — строго сказал Александр Васильевич. — И никогда не смей говорить о женщинах так неуважительно. Ксюша не баба, а девушка. Медсестра. И чтобы ты не думал разных глупостей, знай: она меня от смерти спасла.

— А я что же, я ничего, — смутился паренек. — Я только хотел сказать, что она славная. Хорошая то есть.

— То-то. И не будем больше об этом. Видишь, вон там большое здание под зеленой крышей? На него и держи.

Начинало темнеть, и Майский подумал, что сегодня он нигде не успеет побывать или с кем-нибудь встретиться из нужных людей. Правда, он знал, где живет Земцов, бывал у него, но явиться поздно и неожиданно считал неудобным. Однако хорошенько поразмыслив, Майский решил, что повидать Петра Васильевича надо непременно сегодня. Наскоро смыв дорожную грязь и наказав Феде никуда-не отлучаться, Александр Васильевич отправился на Уфимскую улицу, переименованную недавно в улицу Труда, где и жил секретарь уездного комитета партии Земцов. Безошибочно нашел дом, окруженный высокими тополями. Сквозь щели в ставнях пробивались тонкие лучи света. Майский поднялся на невысокое парадное крыльцо и постучал. Открыла жена Земцова. Узнав гостя, она пригласила его войти.

— Петра еще нет, но жду с минуты на минуту. Видимо, задержался на работе. Это с ним частенько бывает.

— Так я уж лучше завтра зайду прямо в комитет.

— Не отпущу, и не думайте. Если Петр узнает, что вы были и не дождались его, влетит мне, а не вам. Неужели вы этого хотите.

Александр Васильевич понимал, что женщина шутит, и в тон ей ответил:

— Чтобы вам влетело из-за меня, Полина Викентьевна? Нет, уж лучше войду.

— Вот и хорошо, что заглянули. Верочки, дочки нашей, тоже нет дома, собрание у них. Ах, да вы, наверное, не знаете, она ведь теперь на металлургическом заводе работает в лаборатории.

— Уже работает?! А, кажется, давно ли бегала в школу.

— Не говорите. Летит время. Не успеешь оглянуться — и жизнь прошла. Нам-то хорошего мало пришлось увидеть, так хоть дети поживут.

— Да, — согласился Майский, — время летит.

— Вот сижу одна, скучаю. Ни мужа, ни дочери дома нет. У них свои дела, не до меня. Да что это я вам все о себе. А как вы живете? Слышала, вас перевели в Зареченск. Как там работается? Все еще не женились?

— Не успел, Полина Викентьевна. Некогда.

— Ой, смотрите, Александр Васильевич, не опоздайте. Дела всегда будут. Свою жизнь тоже надо устраивать. Говорю вам это не для того, чтобы поддержать разговор, а как мать. И вот вам мой материнский совет: женитесь. Будет у вас семья, — и работать, и жить интереснее станет. Помните, у Чехова: мужчина состоит из мужа и чина. Чин у вас есть, и немалый, а мужем до сих пор не стали.

— Помню, помню, Полина Викентьевна, не знаю, что вам ответить. Все как-то не получается, все некогда подумать о себе.