Рашен-2

– Ну, если ты человек добрый, тогда милости просим, места не жалко, – сделал пригласительный жест рукой дед-богатырь, восседавший во главе стола. Я сразу его так окрестил за высоченный рост и могучее тело, килограмм под сто семьдесят. Густая седая борода придавала его облику черты свирепого викинга.

Разложив доминошные кости на гигантской ладони одной рукой, другой он держал увесистую курительную трубку черного цвета. Долго обдумывал каждый ход. Перед тем как стукнуть костью по столу брал трубку в рот и делал глубокую затяжку. После чего обрушивал маленький кусочек пластика на деревянную поверхность, заставляя подпрыгивать кости других игроков, и блаженно выдыхал паровозную струю дыма.

Рядом с ним сидели четверо совсем молодых парней, лет двадцати и мужчина лет сорока пяти по имени Михаилер с лицом человека, уставшего от жизни и дешевого алкоголя. Перед ним стояла стеклянная банка с чем-то желтым (очевидно пивом), к которой он периодически прикладывался. После каждого глотка Михаилер морщился и крестился.

Как я понял, ради азартной игры здесь собрались только Хоттабыч (так звали исполинского старика) и баночный алкаш. Молодежь же пришла поглазеть и послушать авторитетов, ведь Хоттабыч провел в Сибирейской тайге больше двадцати лет.

По молодости он имел неосторожность подраться с отпрыском благородного партийного семейства. Ему не понравилось, что тот на дискотеке унижал девушку, обзывая грязной нищебродкой и недостойной шалавой.

Хоттабыч велел мажору извиниться, тот послал его куда подальше. Отношения решили выяснить на кулаках. Мажор был явным дебилом или совсем пьяным – даже сейчас внешний вид Хоттабыча напрочь убивал мысли о возможной потасовке с богатырем. Чего уж говорить про его молодые годы… Но как бы там ни было, впаяли нашему физкультурнику срок за побои – аж целых десять лет поселения в Сибирейской тайге. А потом на пересылке еще добавили столько же. И снова из-за же женского пола – Хоттабычу категорически не понравилось, что один из конвойных, пользуясь служебным положением, решил изнасиловать в тамбуре заключенную. Не долго думая, добрый молодец взял да и выкинул ублюдка из электрички на полном ходу.

После года карцера определили Хоттабыча в лесорубы. Целыми днями он махал огромным двуручным топором и валил корабельные сосны, да березки с осинами. Тогда же увлекся собирательством, стал знатным травником. Лечил от всякой хвори, к нему даже с воли приезжали недужные – кто от пьянства страдал, кто геморроем мучился. Там и получил прозвище Хоттабыч.

Отбыв срок от звонка до звонка, вернулся в родной город, открыл гомеопатическую лавку и влился в ряды унылых обывателей. Но убеждений своих не поменял.

– «Запомните! Фашист, он и в Африке фашист», – не раз говаривал он друзьям и знакомым. Вот и сегодня речь в доминошной компании зашла о коричневой чуме.

Молодежь с интересом слушала, кивала, но мало что понимала. Наконец, один из юнцов по имени Гришка (Григориус) не выдержал:

– Тогда что такое фашизм? – возопил он, совершенно сбитый с толку.

– Чтобы тебе было понятнее, зайду издалека. Все мы рождаемся разными, так уж постаралась природа. Архитекторы бытия над кем-то поработали лучше, над кем-то хуже. В итоге имеем мир, населенный красавцами и уродами, толстяками и обладателями идеального тела, умными и тупицами, трудоголиками и лентяями и так далее, до бесконечности…– пояснял Хоттабыч, медленно раскуривая исполинскую трубку.

– Поэтому, когда ты хвастаешься: «Я спортсмен лучше, чем сосед Ванька, или я талантливее, чем многие писатели моего города. Я лучший муж, любовник, отец, химик, физик, астроном – это нормально. Это обычный соревновательный процесс, который мы начинаем еще на стадии сперматозоидов. Но даже в этом случае, выпячивая свое превосходство, не забывай, что львиная доля твоего успеха – это дело рук природы-матушки: и здоровье, и выносливость, и скорость реакции, и болевой порог, и ум, и смекалка. И лишь малая толика – плод личного упорства и целеустремленности, которые являются только приправой к супу.

Но как только в твоем мозгу рождается мысль «Как человек, я лучше, чем он, она, они…», знай, что в этот самый миг ты становишься фашистом. Человек создан по образу и подобию Бога. Это, пожалуй, то немногое, в чем единодушно сходятся мировые религии. В каждом из нас Его частица. И в этом смысле все мы абсолютно одинаковы. Нет лучших людей, равно как нет и худших. Не взирая на национальность, вероисповедание и цвет кожи.

– В точку! – поддержал собутыльника Михаилер. – Человеки не должны доказывать свою видовое превосходство над другими людьми. Хочешь продемонстрировать миру, что ты венец природы – иди и победи голыми руками льва или медведя. А еще лучше – покори Эверест без теплой одежды, или переплыви синий океан в одних трусах.

– Если бы все было так просто… – начал упрямиться Гришка. – Все равно не понимаю, зачем тогда природа создала нас разными? Ведь и ежу понятно: у сильного всегда будут чесаться кулаки, чтобы навалять хилятику. Красивая баба будет с высокомерием относиться к окружающим ее страхолюдинам, пусть и не скажет об этом вслух. Уродины же в ответ будут ненавидеть красотку и желать ей прыщей на жопе и мужа-алкоголика.

– А это как раз и есть то испытание земным миром, про которое толкуют попы и прочие любители воскурений. Провокация небес, змей-искуситель, если быть совсем точным. Запомни: тебе Дано лишь с одной целью – своей жизнью облегчить общее существование.

– Ага, щас, разбежались! – со злостью возразил Гришка. – С какой это стати я буду свою единственную жизнь тратить на помощь другим? А они мне чем помогут? Всем давать – сломается кровать!

– Не кипятись, – пустил ему в лицо струю плотного дыма Хоттабыч. – Вдохни поглубже и задержи дыхание. Моя травка кого хочешь успокоит, – улыбнулся старик.

– Как я уже говорил, в каждом из нас есть частица Бога, а точнее – каждый из нас и есть частица Бога, понимаешь?

– Не очень, – признался выдохнувший парень. По довольному выражению его лица стало понятно, что друидские навыки Хоттабыча не подвели – эффект от курева наступил незамедлительно.

– Все мы являемся частицами одной и той же сущности, которую привыкли называть Богом, Высшими силами, Вселенским разумом. Для чего нужно было такое распыление, я не знаю. Может быть, для безопасности (поди попробуй убей Бога, то есть всех людей разом, если каждый час на Земле рождаются тысячи новых человек, читай: «новых частиц Бога»). А может, так Ему удобнее управлять земной жизнью, когда глаза, уши, руки есть в каждом уголке Земного шарика. Не знаю, да и никто не знает. Слишком сложный вопрос для такого «ничто», кем, по сути, является человек.

– Ну ты загнул, травокур, – хихикнул Гришка. – Частицы Бога… Чего тогда брешут, что Всевышнего никто никогда не видел, когда мы его частицы?

– В том-то и дело. Чтобы увидеть Бога, надо собрать ВСЕХ живущих на Земле в одном месте, а это нереально даже всем полицаям. Пока одних будешь собирать, другие уже умрут, родятся новые – и начинай все сначала. Сизифов труд, одним словом.

– Поэтому и стоит помогать окружающим, воспринимая их не как конкурентов и инопланетных захватчиков, а как единое целое, частью которого являешься ты сам, – подытожил Михаилер. – Ты же не будешь воевать с собственной ногой или унижать свои яйца и бить по ним молотком! С яичницей между ног далеко не уйдешь, и новый дом не построишь…

– Вот так всегда у вас, стариков: начали про фашистов, а все свели к Богу. Как будто других примеров нет.

– Так уж устроен мир. Ни с чем родился, ни с чем и умрешь. И никакое золото, алмазы, армия и атомные бомбы тебя не спасут от встречи с сырой землей и жирными червями.

– Совсем меня запутали, старые черти, – вскочил Гришка и махнул рукой.

– Что я теперь в отчете для Министерства охранения исторической правды напишу? Про частицу Бога, про отбитые яйца? Там решат, что и у меня кукуха поехала, и отправят на «лечение» в Сибирейскую тайгу.

Расстроенный юноша бросил на стол кости, встал и, не прощаясь, зашагал в темноту, бурча себе под нос.

– Чего это он? – поинтересовался я у Хоттабыча. – Хорошо же сидели. Куда он поперся один на ночь глядя?

– Не бери в голову, – доверительно склонился ко мне старик. Будучи стреляным воробьем, он с первых минут знакомства просёк, что я тоже бывший арестант и нарушитель социального спокойствия. – Гришка проходит стажировку в Министерстве охранения исторической памяти. Чтобы быть принятым на постоянную службу, ему необходимо написать не менее двадцати доносов. И по этим доносам не менее пяти человек должны осудить и наказать – расстрелять, повесить или сгноить в Сибирейской тайге. Только тогда он докажет свой профессионализм и лояльность к русиянским властям. А без этого бегать нашему щеглу в рядовых стукачах безвозмездно, то есть даром.

– И вы так просто об этом говорите? Не боитесь, что он настрочит донос на ваш доминошный клуб, и снова окажетесь с топором в лесу? – изумился я.

– Писал уже, и не раз. Только вот трусоват наш Григориус. Поэтому в его докладах нет правды жизни. Он, идиот такой, в своих записульках запрещенные и острые слова заменяет на обычные. Так, «фашисты» у него становятся «немецкими воинами», «вожди-идиоты» превращаются в «политиков, не понятых народом», и дальше в том же духе. Оттого Гришкины доносы больше напоминают официальные газетные статьи, а не секретные донесения. А за это у нас пока еще не сажают…

***

В сопровождении двух человек в длинных бежевых плащах и шляпах я вошел в помещение то ли морга, то ли мавзолея, в котором царила полутьма. Не могу сказать точно, потому что, в отличие от морга, здесь было тепло, отсутствовали холодильные камеры и разделочные столы. Судя по сводчатому каменному потолку и толстым стенам, не пропускавшим ни единого звука, скорее всего, мы находились в бункере. Меня подвели к открытому гробу, в котором лежал покойник – с впалыми щеками и высохшей кожей на довольно молодом лице.

– Это Борман, – подсказали мне. – Среди прочих его можно назвать счастливчиком: ведь он умер своей смертью. А это велено отдать вам, – один из сопровождающих передал мне серебряные карманные часы.

Это была модель без крышки, с арабскими цифрами и стрелками с фосфорным покрытием (такие светятся в темноте).

Я взял их в руки и, пытаясь рассмотреть, поднес к лицу. От несильной встряски часы повели себя весьма странно – из-под цифры двенадцать внезапно потекла густая темная кровь и почти мгновенно залила половину циферблата.

– Вау! Это же кровь самого Мартина Бормана. Повезло Вам, господин Неверов. Теперь наши ученые смогут использовать ее для клонирования одного из великих вождей. Пойдемте к выходу, обрадуем остальных, – без церемоний потащили меня спутники к свету в конце туннеля моего сновидения.

***

Глава 4. Не ходите, дети, в Африку гулять

– Скажи, Мари, почему в нашем городе на улицах почти нет детей? Никто не бегает, не озорничает. Ребенка обязательно ведут за руку строгие родители. Подростки по вечерам не сидят на лавочках с гитарой, не гоняют в футбол во дворе и не распугивают прохожих визгом раздолбанных скутеров. Вы что, сразу рождаетесь взрослыми и морально подкованными?

– Детё на улиц? Фу, какое безкультурье, – брезгливо поморщилась моя спасительница. – Теперь я понимай твой дикий статус. Тебя не таки воспитат. Ребенок без дела – пропащий взрослый!

– А как же беззаботное детство, самая счастливая пора в жизни?

– Вся жизн – счастие, если жевеш на благо страна, – отчеканила девушка.

Спорить с сотрудником СС было бесполезно, даже невзирая на почти семейные отношения, установившиеся между нами. Но мой пытливый ум продолжал мучиться вопросами: чем дышат, как думают, о чем мечтают маленькие русиянцы? Не может же быть, чтобы фашистами они сразу рождались, а не становились моральными ублюдками под влиянием обстоятельств! Попытка не пытка – решил я и попросил Машку устроить мне знакомство с каким-нибудь детским садом или школой. А лучше и с тем, и с другим. Поначалу она сильно удивилась, не понимая, чем меня могут заинтересовать детишки.

– Они пока есть незрелый, мало знать, ничё не осознавай. Какой тибе от них пользова? – пыталась она меня вразумить. Но я был настойчив, и после парочки бурных ночей всепоглощающей страсти девушка согласилась.

Ко мне снова приставили прыщавого Клауса, выдали памятку с маршрутом следования, включавшего посещение одного детского садика и средней школы. И строго-настрого запретили разговаривать с детьми на крамольные для фашистского мира темы.

– Не задавай свой тупы вопросня! Иначе снова вернуть тебя в Сибирейский мрак. Меньше говор, больша слушай! – приказала Мария, уточнив, что общение на запрещенные темы с детьми является в Русии отягчающим обстоятельством. И за одни и те же слова, сказанные взрослому и ребенку, тюремные сроки могут сильно разниться.

Я понимал, о чем она говорит, потому что частенько вспоминал лилипута-лифтера, получившего солидный срок из-за принесенного в школу романа Булгакова.

Естественно, что к моему визиту подготовились основательно. Садик, который шел в культурной программе первым, блестел как отполированная лысина престарелого плейбоя. Все детки как на подбор – симпатичные, розовощекие, в выглаженной одежде. Воспитатели им под стать, хоть фото на обложку журнала «Счастливая Русия» делай.

– Здравствуйте, девочки и мальчики, – широко улыбнулся я. – Как вы здесь поживаете?

– Здравствуйте, господин Петцев! Добро пожаловать в наш гостеприимный детский садик! – оглушил меня хор детских голосов, пытающихся переорать рев взрослых.

– Живем мы очень хорошо, чего желаем всем остальным жителям нашей прекрасной могучей страны!

– Тише, вы меня так глухим сделаете, – морщась, попросил я.

– Простите! – снова проорали они.

Я понял, что диалога с этими выдрессированными детишками не получится. Вся надежда оставалась на школу. Поэтому надо было быстрее сваливать из этого питомника. И я решил схитрить.

– Как вы знаете, я очень занятой человек. Давайте-ка вы быстренько расскажете мне, чем вы тут занимаетесь, и я пойду дальше выполнять важные государственные дела.

– Так, детё, внимание! – скомандовал директор садика. – Начинать наш торжественный выступление. Не волнуйтесь, делаем все так, как у репетиций. Кто ошибется – поедет в Сибирейскую тайгу муравьев кормить! Никаких поблажка не быть, не смотреть, что вы еще маленькие. Раз, два, три, начали!

Послушные воспитанники выстроились полукругом в три ряда и запели:

«Если б дети мира знали,

как живется на Русии.

Тоже б пели песни эти,

побывать у нас просили.

Только злые извращенцы,

из Европы и сША,

где мужчина не мужчина,

а родитель номер два.

Не хотят, чтоб дети знали,

как прекрасно мы живем.

Ходим строем, валим сосны,

кровь для опытов сдаем.

Не роптать и не канючить,

так учили нас вожди.

Если с этим не согласен –

ты прощения не жди.

Пуля в лоб, петля на шею,

много может наш народ.

Мы врагами удобряем

в каждом доме огород.

За границей ад кромешный,

там едят людей без соли.

Сплошь насилуют прохожих,

дети корчатся от боли.

Нам бы только стать взрослее,

поскорее подрасти.

Чтобы матушку-Землицу

от погибели спасти!

До школы ехали молча. Моя теория, что фашистами не рождаются, а становятся по мере взросления, трещала по швам. Хотя, рассуждал я, при каждодневной муштре и агрессивной пропаганде, перемешанной с воздухом и водой, можно добиться и не таких «успехов». То, что психику русиянских детей уродуют с пеленок я, уже понял. Но это малыши. Их просто обмануть, убедить, запугать в конце концов. Другое дело школьники, особенно учащиеся старших классов. В их душах и телах уже разгорается огонек взрослой личности. И в этот период подросткового бунтарства ой как непросто убедить их в чем-то, особенно если убеждают надоедливые взрослые.

Подъехав к школе, я буквально выпрыгнул из автомобиля. Прямо с порога заткнул на полуслове расфуфыренную до невозможности директрису, которая вышла на встречу с огромным караваем в руках. Позади нее в почтительном молчании парадной коробкой выстроились преподавали и ученики. Отчеканив дежурную фразу про дикую загруженность, я грозно приказал:

– Обойдемся без похвал и торжественного митинга. Хочу посетить самый обычный урок истории, который проведет рядовой учитель в самом обычном классе!

Директриса была явно шокирована, но сумела совладать с собой и не грохнуться в обморок, велев провести меня в кабинет истории на втором этаже, а сама засеменила следом. Пока мы шли, она шепотом наставляла взрослых и детей:

«Вота, учитеся: такой большой человк и такой скромный! Не то что вы, сволота. То вам зарплату маленький, то суп жидкий. На великих надоть равняться, а не о живот свой думата».

В классе меня хотели усадить за первую парту, чему я воспротивился и уселся на последний ряд.

– Я хочу слушать, а не говорить! Отсюда мне будет удобнее это сделать, – объяснил я свой поступок, чем повторно чуть не довел директрису до комы.

Спорить с теми, кто выше по социальному статусу, в Русии было смертельно опасно, поэтому все засунули языки в задницы и вытянулись по стойке смирно у стенки позади меня. После того, как кабинет наполнился учениками, приступили к занятиям.