Убийца 20 лет назад

Я перебирал тогда снимки и пребывал в каком-то странном состоянии, словно все это сон. Только нужно было разобраться в том, что именно являлось сном – я, сидящий на полу с рассы-павшимися карточками в руках, или я, бегущий за улетающим воздушным шариком на берегу ка-кой-то реки. На мне были розовые штаны с большими синими заплатками и желтая рубашка, большая, размера на два больше, чем нужно, застегнутая на все пуговицы и надутая как парус. В глазах застыл страх, перемешанный с восторгом. Шарик, который только что был в руках, улетал к самому солнцу, и не было никакой возможности догнать его, остановить, взять снова в руки. А отец сидел за моей спиной, под деревом, со стаканом в руках, и смеялся.

На обратной стороне карточки была запись:

«Андрюха! Не упусти свой шарик! Не поймаешь. Жорик».

Кто такой был этот Жорик, я не знал. Так же, как и то, когда это было. Ну, тут попробуем вы-числить. Судя по всему, мне не больше трех лет. Сейчас –  семнадцать. Значит, не меньше четыр-надцати лет назад. То есть год 68-ой, в крайнем случае, весна или лето 69-го. Ну и что? Что это дает? А ничего.

Нет, стоп, подожди. Тогда мама еще жила с нами. Да, она уехала в 72-ом. Потом, лет через пять, внезапно умерла.

На похороны меня отец не взял. Хотя сам поехал.

Подожди, а когда это было? В каком году? В семьдесят седьмом? Да, похоже. Значит, мне было двенадцать. Почему же я остался дома? Все-таки мать. Попрощаться было нужно, проводить, так сказать, в последний путь. Нет, не помню.

Да и что мне сегодня от этого? Остался дома, потому что так решил отец.

Я знал, что мама уехала, что она ни разу за все это время нам не позвонила и не написала ни одного письма. Я видел ее фотографию, единственную сохранившуюся. Я знал, что она моя мама, но знание это было отвлеченным, теоретическим. И о ее смерти отец мне сказал сразу. И о том, что он поедет на похороны, а я нет.

А я не просился. И даже не плакал. Сел за учебники и больше об этом не думал.

Отца не было, наверное, с неделю. Все это время я жил один, тетя Катя приносила еду или уво-дила к себе, сажала за круглый стол под синим абажуром, ставила передо мной тарелку с картош-кой или макаронами, тяжело вздыхала, доставала сигареты, курила. Я ел, говорил «Спасибо» и уходил.

Приехав, отец купил водки, продуктов, они с тетей Катей долго копошились на кухне, потом накрыли стол для поминок. Кто-то приходил и уходил, кто-то что-то говорил, гладил меня по го-лове, курил на кухне или на лестнице, пил водку, закусывал, отец посылал меня то за хлебом, то за луком. Я ходил долго и медленно, надеясь, что все кончилось и, когда я приду, уже никого не бу-дет, но, конечно, ничего не менялось, меня ругали за «черепашью скорость», сажали за стол, и все начиналось с начала. А вечером, когда стало уже совсем темно и меня отослали спать, (а я, разу-меется, не спал), они втроем – отец, тетя Катя и ее муж долго сидели еще за столом, курили и то молчали, то о чем-то тихо говорили. А наутро жизнь пошла своим чередом. Как всегда. Как обыч-но. И больше мама в ней не присутствовала.

«Не упусти свой шарик!» – не о ней ли была эта запись на фотографии? Но если это так, таин-ственный Жорик должен был быть в курсе всех событий, причем, очень подробно. Отец не любил никому плакаться или вообще допускать до своих переживаний слишком близко. И, уже заболев, из дома не выходил только потому, что кто-то мог его пожалеть, молодого, и такого беспомощно-го, с дрожащими руками и припадающего на правую ногу.

Я сложил бумаги, и, посмотрев на часы, пошел в сторону Московского вокзала. Время близи-лось к полудню, пора было звонить Гарику, и я полагал, что на вокзале непременно должны быть междугородние телефоны-автоматы, а где их искать еще, я не имел ни малейшего понятия.

На улице было все так же холодно, да еще подул ветер. Ужасный, пронизывающий насквозь питерский ветер. Несмотря на непогоду, улицы не были пустынными. Ленинградцы вовсю снова-ли по своим делам, не очень-то обращая внимание на холод. Хотя, что им особо печалиться? Во-первых, здесь всегда так, а во-вторых, они дома, а не в чужом городе, да и не заняты их головы не-разрешимыми вопросами.

Я шел по Невскому и казался себе скомканным листком бумаги, который ветер швыряет вдоль тротуара, ударяя то о дома, то о парапеты мостов и нет от этого никакой защиты.

Я шел и думал. Наверное, впервые за всю свою жизнь вполне серьезно о ней, этой жизни, ду-мал.

А что, собственно, было о ней думать раньше? Я жил, как и многие, развлекаясь и иногда решая кое-какие мелкие проблемы. Наверное, это не было случайным. Я всегда стоял за спиной отца. Даже тогда, когда он слег, я не оставался один на один с этим миром. И не хотел этого одиночест-ва.

Когда его три года назад увезли в больницу, я ходил к нему каждый день, подмывал и убирал, носил еду и кормил, а потом, когда он приехал домой и уже начал понемногу вставать, я был сча-стлив, что он дома. Сколько мне тогда было? В восьмом классе учился.

Поправлялся отец довольно быстро и вскоре я был вполне свободен от массы бытовых забот, разумеется, кроме тех, которые есть у каждого – ковры-половики, хлеб-молоко и пр., и т.д.

Мы разговаривали немного и не очень часто. Иногда он вспоминал о своей юности, но чаще не обращал на меня внимания, окунувшись в свои книги и газеты. Меня это не волновало и не очень заботило. Все было нормально. Жизнь шла своим чередом.

Собственно, и в Питер, если уж сказать совсем честно, я поехал, в глубине души, больше для того, чтобы развлечься – посмотреть город, погулять. И вот – гуляю.

Единственное, что сейчас следовало бы сделать, так это развернуться и ехать домой. Немедлен-но. Может быть, так и поступить? В самом деле – я здесь, а отец там, к тому же больной.

Но, с другой стороны, именно он настаивал на этой поездке. И что я скажу ему, приехав?

Я неожиданно остановился, чуть не налетев на ограду одного из скверов. Как там писала мама в своем письме?

«Наверное, меня уже не будет в живых, когда ты прочтешь все это. Все складывается так, что меня скоро не будет».

Почему она так была уверена, что ее не будет? Что к этому вело? Что складывалось? Тем более, если верить Анне Матвеевне (а не верить ей, у меня оснований нет), она не умерла от болезни. Ее убили. Кто? Какой-то вор. Но что может быть нужно вору в нищей комнатке с видом  на помойку?

И еще, как, собственно, ее убили? Что-то там говорилось о крови на полу. Зарезали?

Боже! О чем я думаю?!

А что? Думаю о преступлении, свершившемся около пяти лет назад. О преступлении, в котором жертвой было моя мать. Уехавшая от нас с отцом по непонятной причине, жившая, как оказалось, одна, помнившая нас и любившая.

Наверное, неплохо было бы еще раз навестить Анну Матвеевну. Так и сделаю. И на кладбище надо съездить. Кто знает, когда я выберусь в Питер еще. А тут вроде как в гости. Вот, получил письмо и приехал в гости.

Нет, не о том. О преступлении, об убийстве – вот о чем надо думать. Но как узнать, что там произошло? В милиции? Да кому я нужен, кто со мной разговаривать будет? Пришел пацан разо-браться с преступлением пятилетней давности. Ха-ха-ха! Гуляй, мальчик. Тьфу.

А если попробовать? Ну не убьют же меня в конце концов! И не посадят. Выгонят и все.

Я так и решил, после разговора с Гариком съездить по Игореву адресу, а потом, может быть, зайти в милицию. Только вначале следует еще раз пообщаться с Анной Матвеевной, хотя бы уз-нать в какое отделение милиции идти. Что ж, это уже хоть какой-то план.

Глава 3.

За три дня до поездки

(Глава, которая, возможно, должна была быть первой)

Наверное, давно уже пора рассказать о том, с чего, собственно, все началось. Итак, вернемся на три дня назад.

Каждый день в семь утра я выходил из своего подъезда, пробегал через три двора до автобус-ной остановки, не выспавшийся и  плохо позавтракавший, чтобы в автобусе, прижавшись к гряз-ному стеклу, еще на какое-то мгновение закрыть глаза и попытаться вздремнуть.

Выйти, или, скорее, выбежать, из дома я должен был именно в семь. Минутная задержка при-водила к неминуемому опозданию – автобус уезжал без меня, я не успевал заскочить в последний вагон электрички, следующая отходила только через полчаса, и я оставался на вокзале.

Конечно, можно было выходить раньше, тогда не возникала бы необходимость бежать, но я был не в силах оторвать голову от подушки. А что удивительного, если на сон редко когда остава-лось более четырех-пяти часов?

Особенно неприятно было осенью. В ноябре. Семь утра еще совсем не день. С неба несет то ли дождь, то ли снег, асфальт полностью смешивается с газоном, деревья стоят голые, проезжающие машины разбрызгивают грязь.

То ли дело – зима! Снег – белый, дороги ровные, тропинки утоптанные, не надо шарахаться к стенам домов при виде  приближающихся фар. К тому же мороз быстро прогоняет сон. Я мечтал о зиме!

Но был ноябрь.

10 ноября, вылетев из дома чуть позже обычного, я остался на платформе, посылая проклятия вильнувшей последним вагоном электричке. Ничего не оставалось делать, как достать сигарету и, прислонившись к лестничным перилам у входа в туннель, обдумывать ситуацию.

– Не угостишь? – Я повернулся. Парень, обратившийся ко мне, стоял в туннеле, под крышей. Он был запыхавшийся, как и я. На стеклах его очков блестели капли дождя, длинные волосы намокли и приклеились ко лбу. Мы виделись достаточно часто, хотя и не были знакомы.

– Да, конечно. – Я протянул сигарету, он ухватил ее, чуть ли не ногтями – руки были мокрыми и почему-то грязными. Я достал спички и зажег огонь.

– Что будем делать?

– Ждем следующего паровоза.