Явление Сатаны. Записки провинциального сыщика

Одна из призванных в качестве понятой баб, по виду кухарка, уже лежала в беспамятстве, а дворня отливала ее водой. Мужики с бледными лицами трусливо толпились у входа в подвал, мелко и суетливо крестясь. Лишь бородатый кряжистый дворник со спокойствием взирал на происходящее, покуривая почернелую обгрызенную трубочку.

Признаюсь, я тоже не сразу совладал с собою, бегло оглядел подвал, решив более тщательный осмотр отложить, и направился к флегматичному дворнику. Завидев меня, тот стащил с головы картуз, поздоровался:

– Здравия желаю, господин ротмистр7!

– Здорово, борода. Вижу, знаешь меня. А ты кто таков?

– Как не знать, господин Шванин. Я тут, у них, значит, – он кивнул на распахнутую дверь подвала, источающую слегка заглушенные толстыми стенами вопли, – уж второй десяток лет служу, потому всех значительных лиц по городу знаю. А меня Федором Зайцевым кличут. Отставной гвардейской пехоты рядовой. С села Ильинского я. А служу вот здеся.

– Славно, – я был несколько сконфуженный отнесением себя к «значительным лицам». – Ну, Федор, что видел, что знаешь?

– Так что, ваше высокобродь, – взяв метлу «на караул», начал он доклад. – Вчерась с вечера хозяин всю дворню отправил по домам…

– Что, так заведено было? На ночь никто из дворни не оставался?

Дворник слегка помялся:

– Дык, нет. Завсегда оставались. Ежели только выходной кому давали. А в этот раз всех разом распустили. А почему – нам про то не ведомо.

– Гм… Странно. Ну, да ладно, продолжай, Федор.

– Значит, распустили всех по домам. Ага. А ноне я первым пришел – я завсегда первый встаю. Так, значит, пришел я первым, да и сразу эту вот музыку, – опять жест в сторону подвала, – услышал. Удивился – эко диво, баба какая-то голосит. Попервой-то я не понял, что это не баба, а младший барин-то. Ага. Хозяева были людьми верующими, смирными, чтобы баловство какое, али непотребство – ни-ни. А тут – на тебе! Ага. Сунулся я, стало быть, к подвалу, глядь! – ан дверь-то подвальная приоткрыта. Правду сказать, оробел поначалу, но опосля все ж скрепился, зашел. Увидал всю картину эту и аж не помню, как наружу выскочил. Охолонул малость и побег за городовым, они тут завсегда на площади стоят. А там уж господа полицианты прибыли.

– Ясно. А чужих, как утром пришел, никого не видел?

– Нет, ваше высокобродь, чужих не видал. Не было таких. Тут ведь кобели-то страсть какие злющие. Ажно из дворни их некоторые боятся. Как я пришел, все они по двору бегали, хвостами виляли – я им корм завсегда задаю. Это уж опосля, как господин городовой Прибытков пришли, я их, кобелей, значит, на псарне запер. Так вот, если б чужой кто был – они б его в лоскутки распустили! Нет, не было чужих.

В этот момент в ворота вошел полицмейстер. Едва оглядевшись, он сразу направился ко мне.

– Ступай, Федор, – отпустил я дворника. – Но будь недалеко – может статься потребуешься.

Выслушав мой короткий доклад о произошедшем, Александр Григорьевич несколько побледнел, с опаскою посмотрел на дверь подвала и, крякнув, заложил руки за спину. Оно и мне не особенно хотелось спускаться в подвал, но тут, на наше счастье, дверь его распахнулась и трое дюжих полицейских выволокли визжащего и крутящегося наподобие червяка юношу. За ним показалась невозмутимая физиономия Розенплентера.

– Его сразу в лечебницу нужно, – имея ввиду юношу, сказал доктор. – Не думаю, что в ближайшее время можно будет с ним разговаривать.

Полицмейстер хмуро кивнул городовым и те поволокли несчастного к воротам.

– А картинка-то знакомая, Иван Иванович, – продолжил меж тем Владимир Карлович. – Одно в одно как на Шацкой, в доме купчихи Дюжевой – сердечный удар. Я бы сказал, опять же, как и на Шацкой, что их всех что-то до чрезвычайности напугало, вследствие чего и произошел разрыв сердечной мышцы. Хозяйку, по-видимому, удар так быстро хватил, что она сразу скончалась, не сходя с места. Да и мужчины-то не на много ее пережили, может миг какой-то спустя померли. А младший, Семен, возможно, покрепче оказался. Всего лишь рассудка лишился. Хотя… Кто знает, что хуже, – проявил, наконец, некие человеческие чувства невозмутимый эскулап. – Смерть наступила не ранее полуночи. Внешних повреждений на трупах не обнаружено. Это все.

Слегка кивнув нам, он был таков. Полицмейстер недовольно покосился ему вслед, по своему обыкновению пожевал сухими губами, но ничего не сказал. Взаимная неприязнь Владимира Карловича и Александра Григорьевича была давней. Как-то раз, тогда еще городской пристав Дорошенко сильно обидел недоверием земского врача Розенплентера. Но это совсем иная история. Ныне не досуг…

Меж тем осмотр подвала никаких особенных улик не дал. Тут даже и пыли-то не было, как в доме Дюжевой. Но, что интересно, здесь имелись такие же свежие отверстия в стене, что и в доме на Шацкой улице – одно расположенное пониже, другое повыше. Однако, мусора, как то осколков кирпича и штукатурки, не было.

Полицмейстер поморщился, как от зубной боли и вопросительно глянул на меня.

– Теперь уже очевидно сходство смерти Владимирова на Шацкой с нынешним происшествием. Кроме того, имеются подозрения, что под видом Петра Ежецкого действовал некто неизвестный, заманивший с непонятной целью Владимирова в дом Дюжевой, где тот и скончался, – и я рассказал начальству о своей встрече с Ежецкими.

– Да-да, Иван Иванович, – сокрушенно вздохнул полицмейстер. – Вы оказались правы. Надобно по обоим случаям провести тщательнейшее расследование. Однако… э-э… Надо бы без огласки… Ни к чему обывателей-то пугать. Вы уж, голубчик, озаботьтесь.

Я неопределенно пожал плечами. Ну, дворню можно на время расследования под административный арест поместить, для пресечения разглашения сведений. Но потом-то? А впрочем, подумалось мне, там уж поглядим.

Я проводил господина полицмейстера до коляски, затем вернулся во двор, где мой помощник о чем-то оживленно разговаривал с длинным и тощим как жердь городовым. Завидев меня, он возбужденно замахал руками:

– Иван Иванович, сюда! Тут дело такое, что это уж давно тянется!

– Что тянется? – не понял я. – Ты, Иван Владимирович, так-то не шути. Благо их высокоблагородие отбыли. А то б тебе на орехи досталось!

– Да вот! – с радостной улыбкой юноша ткнул пальцем городового в грудь. – Ну, говори, Шишкин!

Полицейский растерянно дернул себя за ус:

– И попутал же бес меня ляпнуть!

Видимо, мое упоминание о недовольстве полицмейстера так на него подействовало.

– Ты, Шишкин, не причитай, а дело говори. Ежели это касается преступления, то ты, как лицо, состоящее на охране спокойствия обывателей, молчать не должен, – ласково, как малого ребенка, начал уговаривать его Пульхров.

Городовой кашлянул, помялся и выдохнул:

– Я уж такое видал! – Он ткнул прокуренным пальцем себе за спину.

Признаться, я слегка опешил. А довольный помощник победно глянул на меня и нетерпеливо подтолкнул городового в бок, мол, продолжай.

– Так точно, видал, – подтвердил тот. – Аккурат перед Николой Вешним8.

– Ты не тяни, Шишкин, – опять толкнул городового Пульхров. – Говори толком!

Тот покосился на нетерпеливого чиновника и, снова тронув усы, продолжил:

– Стало быть, я тогда нес службу на площади у трактира в Хомутовской слободке. И вот за складами там нашли двух девок мертвых. Тож с вылупленными глазищами да рожами перекошенными. Приезжали господин помощник пристава Чернявский, осматривали. Да выбранили нас со старшим городовым Егоршиным. За то, что зазря прогоняли – никаких, говорят, следов насилия-то нету, стало быть померли сами. Может марафету обнюхались, а может с перепою, аль с похмелья. Что с них, желтобилетных, взять.

– Это что ж, проститутки были?

– Так точно, ваше выскобродь! Как есть гулящие! Сонька Рыжая да Глашка Метла. Они там, у трактира и промышляли. Кот9 ихний – Мишка Груздь. Нашел покойниц один из ломовиков, что на складах обретаются. Забрел по нужде малой за склады, да и обомлел. Мне сразу сообщил. Я вызвал Егоршина, а потом и господина пристава. Вот, стало быть, и все, – развел он длинными как весла руками. – Соньку ейные родители забрали, они в Соломенских двориках проживают. А Глашка та безродная. Ее за счет казны на бугре за Тамбовской заставой закопали.

Чего-либо еще рассказать городовой не мог. Следовало выяснить у Чернявского что там да как было. А еще опросить второго полицейского, бывшего на месте происшествия в Хомутовке.

По счастью, старший городовой Егоршин был тут же – стоял у ворот злосчастной усадьбы, отгоняя любопытствующих. Увы, он мало что добавил к рассказу Шишкина. Следов насилия на телах покойниц, либо беспорядка в одежде, действительно не было. Лежали они рядком у стены сарая, за высокими кустами крапивы. Лежали поврозь. Крапива и трава рядом с трупами была примята – либо покойницы сами прошли к месту своей смерти с близлежащей тропки, либо их туда кто-то пронес. Точнее сказать городовой затруднялся. При себе имели только желтые билеты да денег почти по рублю у каждой. Значит, грабежу не было.

Осмотр места происшествия был уже окончен, и я отправился в управление, поручив городовому Шишкину разыскать и доставить ко мне Мишку Груздя.

Кот оказался лупоглазым нагловатым парнем в шикарном черном казакине, полосатых гамашах, рубахе красного атласа и начищенных до блеска сапогах. Он дурашливо поздоровался, коснувшись лакового козырька картуза и, не дожидаясь приглашения, вальяжно сел на стул, закинув ногу за ногу.

Городовой Шишкин, несколько покоробленный таким поведением Мишки, кашлянул в кулак. Но тот столь тонкого намека не понял. Тогда городовой спросил напрямую:

– Ваше выскобродь, дозвольте, я ему харю на бок сворочу, чтобы он в разум вошел?

Кот, лениво оборотясь к нему, хмыкнул:

– Эт-то за что ж харю-то? Было б за что, я б не воздражал. Но я чист перед их высокоблагородием и законом, аки невеста. А, значится, и харю мне воротить прав у тебя нет!

Шишкин аж засопел.

Я встал, молча подошел к окну и поглядел во двор, слегка кивнув перед этим городовому. За спиною послышался сочный удар и грохот упавшего тела заносчивого кота.

– Ты часом не пьян, Мишка? – посмеиваясь спросил я.

Груздь зло сверкнул круглыми глазами то на меня, то на потиравшего кулак довольного городового, но благоразумно промолчал. Лишь аккуратно вытер покрасневшие губы платком. Потом подобрал слетевший с головы картуз, но одевать его уже не стал.

– Ступай за дверь, Шишкин. А мы покуда поговорим.

Когда за городовым закрылась дверь, я сел за стол:

– И в том, что ты чист, Мишка, ты тоже ошибаешься. Ведь ты месяц назад двух своих подопечных убил.

Груздь удивленно вскинулся, но я жестом остановил его:

– Убил, убил, Мишка. Я пока не знаю, как и за что, но убил.

Возмущенный кот потирал ладонью горло, словно ему внезапно стало душно. Потом, не стерпев, сипло выдавил:

– Эт вы про Соньку и Глашку что ль, ваше высокоблагородие?

– Вижу, что ты вошел в разум.

Мишка хотел было сплюнуть на пол, но, украдкой оглянувшись на дверь, передумал.

– Так я ж их ни пальцем, господин пристав! – воскликнул он. – Как есть правду говорю!

– Так ты еще ничего и не сказал, Мишка. Давай, все выкладывай, что про их последние часы знаешь.

Груздь торопливо, взахлеб начал говорить.

За два дня до Николы вечером его в трактире нашла Сонька Рыжая. Она сказала, что подвернулись выгодные клиенты, ищут трех барышень провести с ними время. По виду – из приказчиков, молодые, при деньгах – один показал Соньке объемистый кожаный кошель. Сонька уже сговорилась с Глашкой Метлой и Зинкой Пышкой. Клиенты дожидаются на площади в коляске, но Сонька, барышня осторожная, решила взять плату вперед. Мишка, чтобы продемонстрировать себя клиентам, вышел из трактира, подождал у дверей пока Сонька принесет деньги, взял их и вернулся за стол.

С той поры никого из трех своих подопечных он не видел. В праздник, на Николу, ему сказали, что Соньку и Глашку нашли мертвыми за складами. Он кинулся на квартиру к Зинке, но ее там не оказалось. Хозяйка сказала, что Зинка приходила, должно, ночью. Сама она ее не видала, но на утро обнаружила, что вещи ее пропали, а на столе лежал обговоренный рубль – плата за комнату.

Кот не поленился и разыскал Зинку в ее деревне, в Погореловке. Зинка была сильно напугана, вся дрожала и волосы сделались у нее седыми, как у старухи. Она несла какую-то несусветную чушь про вылезающих из стен бесов.

«Умом тронулась», – заключил Груздь. Ничего от Зинки не добившись, кот решил разыскать клиентов и взять с них за причиненные убытки – двух девок уходили, а третью с ума свели. Разыскал клиентов ему помог знакомый извозчик. Те квартировали в доходном доме Пальцева. Взяв с собою троих дружков, Мишка наведался к обидчикам. Те не стали спорить, да, мол, оказия вышла – перепоили девок вином. Оплатили щедро убыток и кот ушел довольный.

– А давно ль ты этих клиентов видел?

Кот чуть задумался:

– Надысь или вообще?

– Что значит надысь? Ты их что, не раз видел?

– Так и есть! – довольный тем, что все ж сумеет мне угодить, кот сызнова заложил ногу за ногу. – Первый-то раз как их искал, значит. А еще раз вовсе недавно… На прошлой неделе. В воскресенье вечером. Я по случаю был в городском саду, так они там все трое гуляли.

Описать внешность клиентов Мишка смог с трудом. Только и запомнил, что двое молодые и стройные, один с густыми черными бакенбардами, а у другого светлые тонкие усы. Третий же был в возрасте и непомерно толст.

Отпустив кота, я вызвал Пульхрова и велел ему немедля отправляться в Погореловку. Сам же решил наведаться к доходному дому Пальцева и понаблюдать со стороны за тремя неизвестными.

Однако, меня ждало разочарование – неизвестных по указанному адресу уже не было. Об этом рассказал дворник, тайно приглашенный в закрытую коляску, на которой я приехал. Он сразу вспомнил описанных мною со слов Мишки Груздя господ.

– Они только одни втроем квартеру сымали. А так жильцы все больше по одному квартируют, – пояснил он свою памятливость.

Снять они пожелали квартиру не в доме, а во флигеле, что во дворе. Квартира там была из пяти комнат с кухней, гостиной и двумя ваннами и стоила не дешево. Но имела весьма большое преимущество – отдельный ото всех вход что с улицы, что со двора.

Два брата Поповы, Валерий и Владимир Петровичи и Иванов Матвей Матвеевич записались представителями некоего московского торгового дома Лопухова (как выяснилось позднее, такого дома и на свете не было). С собою они привезли большой ящик.

– И нести эту махину никому не доверили. Сами перли! – пожаловался дворник, верно все еще державший на приезжих обиду за то, что лишился своих законных чаевых.

Иванов, тот, что блондинистый, сказал ему, дескать, в ящике – образцы товаров, а именно китайского фарфора. Вещи эти хрупкие и требуют аккуратного отношения. Однако, на следующий день ящик куда-то увезли.

Оплатили московские гости за неделю, но прожили меньше.

– Аккурат через четыре дня съехали. Но со всем уважением – мне за хлопоты аж целковый дали.

– Это за какие хлопоты?

Дворник хитро прищурился и крякнул:

– Так ведь больно нетерпеливы оказались. Едва приехамши, сразу же навострились до развлечений. Присоветуй, говорят, Митрич, где б нам женского полу найтить. Да поавантажнее. Теми, что при нашем заведении вьются, оне побрезговали. Я было их к мадам Куркиной направил, но оне говорят, что надобны такие, чтоб к ним на квартеру приехали. Так я и свел их в Хомутовку, она недалече. И с Сонькой Рыжей их и познакомил.

– А что было, когда они девок привезли?

Митрич неловко замялся, почесал затылок и конфузясь сказал:

– Тут извинения просим, господин ротмистр – пьян я был. Господа на радостях мне хорошо отвалили, вот я и не сдержался.

– А приезжал ли кто еще к господам?

– За все время никого. Но вот накануне, как им съехать, были четверо, – бодро закивал Митрич. – Приехали под вечер, по виду – шантрапа, – понизил он голос. – Однова, поговорили тихо и быстро ушли. А на другое утро господа и съехали.

Это он про Груздя, сообразил я.

– Мишка что ль был, Груздь?

Дворник помялся, но все ж кивнул – он, с дружками.

Я усмехнулся, не таи, мол, от меня ничего. Но все ж таки отблагодарил Митрича полтинником. Тот остался весьма доволен.

Было совершенно ясно, что братья Петровы и их приятель Иванов непосредственно связаны со смертью гулящих. Но вот имели ли они отношение к появлению прочих покойников?