Юность, Мурманск и журфак

О начале пути

По сути, мой вид одиночества пережить тяжелее всего. Одиночество вовсе не означает, что ты заперт один в своей комнате. Ты можешь быть в людном месте и ощущать себя по-прежнему самым одиноким человеком, потому что никому по-настоящему не принадлежишь.

Фредди Меркьюри

Детский дом. Открытые окна. Запах столовой соды и хлорки на этажах. Мальчик, стоящий у рамы. Только что очнувшийся от приятного сна. Такого сладкого, как три ложки сахара, разбавленные в стакане чая, такого нежного, словно прикосновение вербы до ладони, такого реального, будто эти свежеокрашенные рамы перед глазами. Этой ночью ему снился папа.

Он часто видел других отцов, которые приходили к его сверстникам. А своего – никогда. Тогда он его придумал. И каждую ночь перед сном он представлял папу и верил в то, что его отец обязательно должен быть моряком. И тогда ему снились черные стонущие волны, достающие до неба и усатый мужчина с аксельбантами на плечах на борту корабля, крутящий неукротимый штурвал. Худенький сонный мальчик стоял у окна. Строптивые масляные глазки, острый нос. Мальчик, еще не лишенный веры. Веры в то, что где-то жизнь счастливее. Веры в то, что где-то время идет быстрее.

Время отягощает сознание, переплетает кадры жизни, запутывает, подталкивает к стене. Нет тупиков. Но люди их ищут. Время не лечит. Время не знахарь. Люди только сами в состоянии что-либо забыть. Время играет ими. Оно логично расставляет все по местам. Все временно. Никто никому не должен. Ничего. Никогда. Кажется, проснешься сегодня утром, и жизнь станет сказкой. Но сказки у каждого свои. Но не все хорошо заканчиваются. Есть плохие финалы, где опять на жизненные весы садится время. Время ставит какие-то непонятные рамки. То заставляет спешить, то наоборот останавливаться на «передоках».   Время в этом Детском доме стоит. Холодные простыни. Тугие жгуты железного дна кровати сквозь тонкий матрац. Мальчик, глядящий в дырочку тапки. Глаза уже гаснут. Сон забывается. Сон растворяется… Сон разбивается о деревянный пол этого здания, по которому передвигаются взрослые. Кто они? Каждый идет своей дорогой по головам других. Каждый давит другого, чтобы быть хотя бы на сантиметр выше. Расслоение масс. Бедный, значит, ничтожный. Богатый – уважаемый. Человеческая жизнь продается и покупается, как любой товар. Индивидуальность потерялась под напудренными масками. А их не сорвать с лица. Только вместе с кожей. Интеллектуалы и маргиналы. Равенства нет. Не было и никогда не будет. Ни здесь, ни после смерти. Даже на кладбище пытаются выделиться памятниками. Нищие. Обеспеченные. Суд?! Разве что Божий. Земной тоже куплен. Жизнь справедливости ради. А есть ли она? Мальчик лет 14-ти вдыхает воздух, плывущий из открытого окна. Одинокий мальчик. Еще не гнилой внутри. Мыслящий не по годам. Слишком рано ставший взрослым. Свербящий ужас прилип засохшей коркой грязи к его детству. Тающая тоска по чему-то, по кому-то. Люди встречаются. Бывает так, что остаются вместе на всю жизнь. Любовь ведь все же есть. Она ведь должна быть, да? Любовь, если она настоящая, не умирает. Этот мальчик просто хотел, чтобы его любили. Он всего-навсего стремился стать очевидцем любви или ее частью. Попробовать ее на вкус. Попробовать как это… когда у тебя есть своя комната, свой письменный стол, свое собственное окно, своя мама. Когда есть кто-нибудь, кому ты не безразличен, кто заботится о тебе, видит, как ты растешь и какой ты все-таки удивительный ребенок. Один. А не такой, как все. Что ты ни на кого не похож.

Мальчик отошел от окна. В глазах стояли слезы. В его сердце словно залезли кием. Поворочали там. И кий не вытащить теперь из груди, он прирастет. И как его не крути там внутри, уже не вынешь.

Он знал одно – его сон никогда не сбудется.

О боли

– A где же люди? – вновь заговорил наконец Маленький принц. – В пустыне все-таки одиноко…

– Среди людей тоже одиноко, – заметила змея.

«Маленький принц». Антуан де Сент-Экзюпери

Я села в такси, когда боль уже затянула глаза. Вот так просто, без лишних слов, без последствий, и так прозаично он мне сказал, что он остыл. Остыл ко мне…К той самой, у ног которой просил родить ему ребенка, к той самой, которая прощала ему свои синяки, в чье тело он входил каждую ночь несколько лет подряд. Остыл… И я знала ее. Ту, к которой прикипел. Ее бедра, стянутые в узкую юбку, искусственный смех, белые зубы, приторный парфюм. Ее хамоватые интонации и раскачивающуюся походку. Она никогда не грустила. Ведь в ее жизни было все хорошо. Всегда. Обеспеченные родители. Сдержанные рутинеры. Престижная работа. Хорошие авансы, гибкий график. Отдых три раза в год за границей. Связи с Рублевки. И куча, большая навозная куча шмотья. Она блестела, совершенно не умея блистать. И от белизны ее зубов хотелось жмуриться. И она была так недоступна.

А кто я? Безработная домохозяйка с синим дипломом и помятыми от родов бедрами. Роющаяся в вакансиях сети. Еще ухоженная, но уже так уставшая от жизни. Бегущая или наоборот дремлющая. В сонном состоянии души. Фонтанирующая идеями, которые никогда не окупятся. Что было у меня? Наш общий ребенок, не пристроенный в сад. Родители, не достающие до среднего класса. Сердечные, с широченной душой. И зубы свои я чистила бленд-а-медом, но от этого они не становились белее… И я была доступна ему. Ежедневно, ежевечерне…

Мы едем. Шофер молчит. Автомобиль трясется на кочках.

Это происходит в раз. Просто люди живут, живут вместе, а потом вдруг один из них понимает: «Все. Больше так жить нельзя…». Но для другого это обух по голове. Его-то сердце еще любит.

«Я люблю ее»… – говорит он мне и медленно так, по носочку собирает в свой пакет. Ведь у него даже чемодана своего нет. Она ему купит. Она его купит. А он будет надеяться, что она, возможно, сделает его, наконец, счастливым…просыпаясь по утрам у нее под гладкоэпиллированной подмышкой. Она будет спать крепко. Ведь после ночи, проведенной с ним, хочется спать до полудня.

Боль заволакивает глаза. А за поволокой этой его родное любимое лицо, разные его выражения…морщинки, родинки, слезы, улыбки. Оно отпечатано у меня на нескольких пленках в моей голове. И я буду вспоминать, вспоминать, вспоминать, терзая себя и упиваясь горем разлуки. Но разлука – это ведь когда вдали, а не расставшись навсегда… А я навсегда, а мы навсегда, и «нас» больше нет… значит, это конец…конец всему…

Мы подъезжаем к моей улице. Сквозь окно авто я вижу человека. Он ниже машины, в которой я сижу. Он вообще какой-то маленький и невидимый. Он сгорбился. А там, где заканчивается его туловище, начинается доска…на колесиках. И он едет на ней, переставляя руки по асфальту. Глаза его еле заметны на сером лице, желваки нервно перекатываются, и уголки губ опущены… И вот он катится на зеленый свет среди рева сонмища этих грузных машин. И они так сильны, а он так…слаб… Сколько боли помещается у него внутри, там в половине его тела? Места мало, но одиночества много… Мне еще сильнее хочется плакать… может, мой конец еще не конец? А начало другой жизни……здоровой, нормальной, счастливой, просто без него.

О взрослении

Если не достигают желаемого, делают вид, что желают достигнутого. Мишель де Монтень.

«Когда я была маленькой, как ты…я делала также, любила тоже самое»… говорим мы своему ребенку. «Как же, неужели моя взрослая мама была такой? Могла меня понять?» – думает он. И на его недоумевающий взгляд в ответ нам самим как-то и не верится в свои слова. Вроде бы, вот оно, детство, рукой подать… и кто знал, что так рано можно стать матерью… Хотя в 24 женщины имеют и по трое детей, тебе кажется это невозможным. Это не с тобой. Это со взрослыми тетями, пригвожденными к земле своими проблемами, счетами, долгами, разводами, отпусками. А ты еще маленькая. Ты бы с удовольствием проснулась без этой тоски однажды утром, без этих тянущих от боли шишек на лбу, тех самых от граблей, на которые ты наступила по следам всех. С радостью бы отвела от себя руками весь груз ответственности. Ведь так приятно, когда ответственны за тебя, а не ты. Однажды утром, лет так в 13. И дожила бы до 18. Можно без сегодняшних «мозгов». И если с ними, тогда какой смысл? И осталась бы навсегда в этих теплых юных 18-ти. Не стареть. Не «мудреть». Ведь, как известно, знания приумножают скорбь. Не толстеть. Не потеть, как мышь, когда отводишь ранехонько ребенка в сад, и стремглав мчишься на работу. Не вступать в эти странные отношения. Которые называются – стабильные. А проще говоря, невозможные. Которые становятся мертвой акулой. Ведь как говорил культовый режиссер Вуди Аллен, «Отношения подобны акуле. Они должны быть вечно в движении, чтобы выжить». А движение-то заканчивается, где-то от года до трех. У каждых из них свой срок. Но это реальность. И ты просыпаешься в 24, 25, 26 лет. И понимаешь, как это глупо, бездарно, абсурдно, смешно! Смешно жить вместе, пытаться вести совместный быт, стирать его носки, засыпать в разных комнатах, когда в ногах усталость и от нервных ссор дергаются веки, чистить зубы, когда он рядом сидит на унитазе. А еще смешнее надеяться, уходя к другому, что с ним не будет так скучно. И он ведь, в свою очередь надеется, что его бывшая просто не способна была понять, что ему нужно. А все просто. Через время – и в вашей паре будет также. Состояние «разбивания надежд». Но есть короткий отрезок времени сжигающей страсти, ухаживаний, дрожащего тела… которые хочется вновь пережить, потешить кровь. Именно поэтому после долгой утомительной стабильности так хочется влюбиться. Беззаботно. Легко. И приятно.

С фонарями, которые я наблюдала на днях также. Я шла по улице поздним вечером. Свет ближнего фонаря горел желтым, дальнего – ярко-белым, ослепляющим. Хотелось скорее двинуться к нему. Но когда я дошла, к моему разочарованию, он был таким же желтым и некрасивым, как и предыдущий. И неизвестно, как лучше было бы: идти в темноте или смотреть на этой отвратительный свет?

О душе, одиночестве и вере

Если тебе плюют в спину, значит, ты впереди. Конфуций

 Душа – неотъемлемая часть тела. Подобно фантику, снятому с конфеты. Конфета без него не перестанет быть конфетой. Человек не перестает существовать, когда теряет оболочку. Он никогда не умирает. Кто-то живой. И ты живой. Живой чьими-то мыслями.       Мы проживаем разные жизни – бесполезные и нужные, длинные и короткие, жизни, подобные рычанию вулкана и тихие, словно штиль…   Мы можем стать счастливыми в один миг, и стать несчастными ничуть не за больший срок. Мы верим в судьбу и случай. Мы знаем, что многое не зависит от нас. Мы любим одних, а засыпаем   с другими. В одной жизни мы богаты, как цари, в другой – наши дети мучительно умирают от рака, потому что у нас нет нужной суммы на операцию.   В одной – мы эти несчастные родители, которые плачут от платной медицины, в другой – бессердечные врачи, вальяжно торгующие жизнью. Методом проб и ошибок мы пытаемся что-то менять, но наши грабли каждый раз ударяются о шишки на лбу.

Мы – люди, борющиеся за свои права. За свою территорию, за своих самцов и самок, за своих детенышей. Где-то одинокие волки, где-то сытые коты. В одной жизни нам завидуют, в другой – завидуем мы…

Одиночество можно приручить. Это значит, оно не страшное. С ним можно жить. Его можно полюбить. Я не вижу разницы между одиночеством и жизнью среди людей, где люди только имеют внешности людей, но внутренности и поступки у них животного характера. Они пытаются занять лидерские позиции, вытеснить того, кто слабее, урвать у того, у кого больше. Люди завидуют и соревнуются и никогда искренне не радуются успехам друг друга. Может, это бывает в семье, то есть в стае. Но и там кто-то по-любому кого-то теснит. Одному достаточно похвалы, чтобы он что-то сделал лучше, другому наоборот – критики. В людском мире, как и в животном, выживет сильнейший и наихитрейший. Нет доверять кому-то. Получается, мы все по-своему одиноки. Просто того, кто это признает, называют циниками. А того, кто верит в родство душ – романтиками. Один и тот же человек может разрушить твою жизнь и заново ее построить, если он важен тебе. И каждый раз ты веришь в то, что ты не одинок. Наступаешь на те же грабли снова и снова, ошибочно думая, что ты чья-то половинка. Но нужно понять и принять, что единственная половинка – правая часть вас самих.

О противостоянии

«В России не любят богатых, потому что завидуют. Считается ведь, что они деньги украли. Ну, как можно признать, что какой-то человек смог заработать гораздо больше тебя? В России вообще культивируется ненависть к успеху. Это поразительная вещь. Это проблема. Это зависть, из которой происходит и нежелание самому что-то делать. Ведь, если признать, что кто-то смог добиться успеха, то получается, что и ты можешь. А если можешь, то почему не делаешь?» Владимир Владимирович Познер

За круглым столом сидел важный мужчина. Он чинно держал ручку в руках, рассматривая ее серебристые бока, расписывая ее вытянутый черный стержень. Из-за непроглядной плотной стены жалюзи он смотрел за окно и снова думал…

«Я же так много сделал для города. На этой улице у Детского дома № 4 теперь достроили детскую площадку, асфальтировали дорогу, положили новый бордюр, покрасили стены подъездов соседних пятиэтажек». Он сделал это, только дети все равно не улыбались. Чему улыбаться? Кому? Когда тебя бросила мать. А необъемные вонючие КАМАЗы не переставая, штурмовали потрескавшийся асфальт, обдавая его липкой горячей грязью, из-за лобовых стекол которых смотрели небритые пропойцы.. В подъездах снова появлялись нецензурные надписи, лужи мочи, битые стекла… Важный мужчина разглаживал руками на груди накрахмаленный алый галстук и снова думал…

Ему дали так много власти, и он так хотел распорядиться ей так, чтобы всем было хорошо. Он мечтал, чтобы его встречали, как второго народного освободителя. Только сейчас он желал избавить народ от сегодняшних пороков: от пьянства, наркотиков, проституции, насилия, коррупции, американизации, детоубийства, педофилии… и еще всякого дерьма,   в котором только один нигилизм, одно разложение, одна утопия. Ему было очень грустно, что теперь Россия   – это лишь пример гниения для других стран. Он верил, что Россия – многонациональная страна, но в ней, как и прежде, ежедневно толпы разъяренных скинхедов отправляют в мир иной нерусских юношей. Он пытался воспитать патриотизм, пуская в эфир старые добрые героические фильмы, но дети предпочитали им передачи о глупой американской молодежи. Дети, не помнящие Гагарина, Преминина*, не знающие стихов Белого и Мандельштама, не слышащие о Жукове, Матросове, Гастелло. Дети, не ведающие своей истории. Дети, не верящие в Бога. Даже уже не верящие в себя. Дети, научившиеся подглядывать за личными жизнями. За светскими тусовками, за острыми языками, за бестолковой роскошью. Привыкшие это делать. Не понимающие разницы. Дети, выросшие на вседозволенности. Важный мужчина думал, с чего все началось? Когда стала разваливаться, крошиться Россия? Пришла демократия. Исчезла совесть. Разрешено все, что не запрещено. В школах – принуждение, где лепят одинаковые туманные головы, не слышат и не прислушиваются, в ВУзах – повсеместное взяточничество, в Интернет-сайтах обожествленный культ разврата… А все от чего? От безнаказанности. Мы сами смотрим порно, мы сами увешиваемся американскими ярлыками, мы сами превращаемся в бесчувственных роботов. Мы сами обманываем и рады обманываться. Потому, что по-другому не умеем. Потому что менталитет такой. А он складывался годами. Его не сломать одному человеку. Мы сами допускаем ничтожеств в ряды своих знакомых, а потом жалуемся, что устали кормить тюрьмы. Мужчина в дорогом костюме думал о том, чтобы люди сами захотели изменить Россию. Чтобы они взяли себя в руки и перестали пить… Не чтобы другие страны не смеялись, слагая анекдоты о русских алкашах, а потому что сами увидели, как это низко и противно. Перестали становиться бомжами. Потому что сейчас попрошайничество вызывает жалость, а не презрение. А опустившихся надо презирать, чтобы другим неповадно было. Перестали быть мстительными и жестокими. Потому, что око за око, значит, оба слепые… Он помнил… если бы люди по-настоящему любили своих детей, не было бы войн. Он смотрел в окно на новую детскую площадку, на асфальтированную дорогу, ломая голову… Почему Россия занимает так много места на карте, имеет столько завидных ресурсов, так широка и необъятна, и так пуста и гнила внутри, как испорченный орех?… Кто виноват?

*Сергей Преминин – матрос, трюмный машинист, герой России посмертно. Сергей заглушил реактор, который взорвался 3 октября 1986 года в Саргассовом море в 4-ом ракетном отсеке подводной лодки К-219. Он спас других моряков, но сам выбраться из отсека он не смог: возросшим давление поджало переборку. Заклиненную дверь пытались открыть снаружи, но безрезультатно. Награжден Орденом Красной Звезды и медалью ордена «За служение Отечеству» посмертно.

О том, что «не твое»

Все мы гении. Но ,если  вы  будете  судить  рыбу  по  её  способности взбираться на дерево, она проживёт всю жизнь, считая себя дурой.

Альберт Эйнштейн

– Не проходите мимо! Вкусные тортики от «Мелифаро». Легкие, воздушные, состоящие из натуральных ингредиентов…

Все, больше не могу стоять посреди этого шумного зала. Гипермаркет «Патерсон» – в центре города Краснодара, огромное двухэтажное помещение, с асфальтированным парком и баром развлечений на первом этаже: боулинг, бильярд, караоке. Я стою здесь, в нелепом виде – синяя кепка и дурацкий накрахмаленный фартук от «Мелифаро», каблуки, которые скользят по плитам. Рядом – здоровый холодильник с тортами. Стою уже два с половиной часа. Жутко замерзла – кондиционеры работают, как сумасшедшие. Чувствую себя ужасно неловко. Я заменяю подругу. Сегодня она поехала на собеседование и попросила меня постоять за нее четыре часа. Людей в магазине мало, поэтому заняться вообщем-то нечем. Здесь нельзя слушать плейер, разговаривать по мобильному телефону, читать   и даже отлучаться в туалет! На экране третий час подряд крутят одни и те же клипы. Молодые продавщицы с соседних прилавков недовольно поглядывают на меня. И я уверена, что они обсуждают, что за эти три часа я не продала ни одного торта. Нет, один я все-таки продала. Но покупателем был мой папа!

Никогда в жизни не навязала ничего людям. Я стесняюсь, мне непривычно. Я знаю, что любой хороший товар продастся и так, без рекламы, без всяких там промоутеров, какие бы они не были очаровательные и как бы   искусно они бы тебе не втюхивали товар. Ко мне подошел парнишка – расфасовщик. Он первый день на работе и также неловко чувствует себя здесь. Мы познакомились, разговорились. И на четвертой фразе я призналась, что очень хочу есть. Через пару минут он принес мне «Сникерс». Парня звали Мишей. Он рассказал мне, что хочет поехать на море с друзьями и поэтому пришел сюда. Поработать недельку – другую. Он был совсем несимпатичный – рыжий, худощавый с густыми огненными бровями, немного неуклюжий. Но… так как заняться было больше нечем, мне пришлось вести беседу с совершенно неинтересным мне юношей.

– Ты заплатил за шоколад?, – вдруг появился за его спиной охранник.

– Да, вот чек… – промямлил мой новый знакомый. Мне стало как-то не по себе, потому что в моих руках осталась только обертка от «Сникерса». Что ж поделать, я очень хотела есть. Охранник удалился. Мы разошлись по местам. Снова стало скучно.

Холодно… Сзади висели большие белые часы. Минуты тянулись мучительно долго – еще целый час и пятнадцать минут до конца рабочего дня. Какой-то мужчина ходил вокруг да около последние полчаса. Я удивилась, что он ничего не выбирал. Просто смотрел на меня. Тут я поняла – плохи мои дела. Это был мой супервайзер – ну, тот, который ездит с проверкой по всем гипермаркетам города, где стоят другие девочки. Он был еще некрасивее Миши, направился быстрыми шагами ко мне с гневной гримасой:

– Плохо заменяешь Евгению, подводишь. С тебя штраф – двести рублей. Я вычту из оплаты.

– Но за что? – удивленно спросила я, озираясь по сторонам, где с разных углов смотрели на меня симпатичные загорелые охранники и улыбались.

– За разговоры в неположенное время. Я следил за тобой уже полчаса. Ты ничего не продала. Так еще и болтала. Лучше рекламный текст бы выучила! Зря твоя подруга говорила, что ты такая же ответственная, как и она.

И ушел, не дав мне ни слова сказать в свое оправдание. Мало того, что я бы получила всего четыреста рублей. Теперь я получу только двести. И что? Да еще и Женя может подумать, что я намеренно её подставила. За прошлые обиды. Мне стало так горестно, что я чуть не расплакалась прямо там под взглядами насмешливых охранников, язвительных продавщиц, проходящих покупателей. Людей стало заметно больше. Будто слетелись на мед.

Конец рабочего дня – седьмой час. Понятное дело – рядом строительная фирма. Все после работы в магазин… Усталые, голодные. Женщина лет пятидесяти долго кружила над моими тортами. Потом с сожалением сказала:

– Прости, девочка. Но у меня сахарный диабет. Но завтра я возможно приду. Куплю тортик сыну. Он возвращается из командировки.

А мне-то какая разница. Меня завтра здесь уже не будет. И в моей ведомости будет написано – один покупатель. Наименование товара – медовые трюфели. Стоимость покупки – 120 рублей. Хорошо, что там не пишут фамилию покупателя. А то сразу бы стало все ясно.

Ой, мне так стыдно. Да, торговля – это не мое ремесло. О, вот приближается женщина с маленьким ребенком. Конечно же, он сейчас попросит мать купить ему сладенького. Малыш остановился у моего холодильника, взглянул жалобными зелеными глазками на мать и промяукал:

– Мама, смотли, вишневый тольтик. Купи, мама, купи! Я хочу тольтик!

Она садится перед его просящим личиком на корточки.

– Ой, он такой дорогой, Вовочка. Через дорогу есть магазин. Я тебе там куплю, – шепчет она ему, но я конечно, все слышу. И они тоже уходят.

– Привет, Женя!, – машет мне рукой седоватый мужчина в бежевом костюме.

Я киваю головой. Мне уже все равно. Пусть думает, что хочет. Я очень устала и хочу домой. Я не чувствую ног, особенно ступней. Стоя на каблуках четыре часа! Ад. Рядом – мясной прилавок, где ароматно пахнет сырокопченая колбаса. И повсюду заманчивые вкусные таблички: «Сыр, молоко, творог», «Чипсы, орешки, сухарики», «Фрукты, соки, кофе, чай»… Тот мужчина подходит ко мне и, конечно же, он не – русский, каких полно в Краснодаре. Он азербайджанец – статный, стильный, обходительный…

– Ой, ты не Женя. Извини. Но тоже симпатичная…

– Спасибо, – отвечаю я. – Я сегодня за нее. Но мне уже все так безразлично… – он внимательно рассматривает меня.

– Ты здесь не замерзла? То ли у них кондюки с ума сошли, то ли им так жарко».

Я понимаю – он здесь шишка. Только кто, я спрашивать не буду. Я уже безучастна. Я очень устала и хочу домой.

– Нет. Мне не привыкать. Я из Мурманска.

– Из Мурманска? Да ты что? Ну, наверно, корни-то краснодарские есть.

– Да, у меня дедушка живет в Краснодаре.

Слово за слово. Вдруг придет супервайзер, а я снова не выполняю работу. Стою, болтаю. Поэтому мы прощаемся. Мужчина желает мне удачи. Смотрю на часы. Урааа! Ровно семь. Без трех минут. Ну, ничего пока я дойду до раздевалки через длинный гипермаркет, будет семь. И я иду через взоры охранников, покупателей, продавщиц. И мне уже так легко, хорошо. Я не подвластна времени. Я словно лечу к раздевалке. И усталость куда-то исчезла. Я чувствую, что у меня еще есть неисчерпаемый запас сил. Вот так.

Через день я получила свои сто восемьдесят рублей и печальный опыт работы промоутером. Женя на меня совсем не обиделась – она меня поняла. Наверно, потому что получила ту работу.

О расставании

Какая-то часть тебя уходит с тем, кого ты потерял. Марк Леви

Люди встречаются, люди влюбляются, женятся. Только вот в один день умирают далеко не все. Далеко не все остаются верны друг другу. Сохранить любовь весьма трудно. Любовь – это огонь, который непременно когда-нибудь догорит. Если вовремя не подкинуть дров, можно задохнуться от дыма…

Это была рябая тусклая осень, но удивительно ароматная… Рваные, беспорядочно разбросанные по асфальту листья, сизые клубы дыма из мусорных баков, пурпурно-серебряное небо и негаснущий ветер, бьющийся неустанно в подъездные углы. Рано пришедшая… осень. В их жизни она была последней.

Комнату, огромную полупустую комнату обволакивала тьма. Падал ноябрьский снег. Густой и упорный. Одна фигура стояла у окна, другая – в углу у детской кроватки посреди полукруга разбросанных кукол…

Пытались вести диалог.

– Я до сих пор не могу поверить в то, что произошло, – сказал Он и отдернул штору.

Кажется, Он вложил в это движение все оставшиеся капли своей обиды. Храбро продолжал смотреть Ей в глаза. Они блестели карим пламенем.

– Получается, все, что было… было впустую.

Долгое молчание.

– Ничему меня жизнь не учит!

Он опустился на диван. Сел на пол и обнял голову сильными полными руками.

– Ничего не было впустую. Я не хотела тебя предавать, – сказала Она оправдательным тоном.

– Но предала… – шепнул Он утвердительным…

Потом встрепенулся, как от продолжительного сна. Она увидела Его слезы. Второй раз в жизни. В первый – Он плакал от счастья на их свадьбе.

– А ты вообще меня любила? Или, как всегда, игру придумала? Хорошо в роль вжилась…