Юность, Мурманск и журфак

О студенчестве

Только молодежь может победить коррупцию. Потому что именно она не знает ценности больших денег.

  Студенческие годы… когда-то они казались  такими ощутимыми – праздными, влекущими, полными приключений.  Невероятно бесконечными. После окончания школы ты ворвался  воронкой  в большой город, в пыльную романтику съемной квартиры с просевшими стенами. Еще несовершеннолетним, но уже взрослым. Родительская опека осталась на телефонных проводах. А ты  в полной недосягаемости. Сам себе хозяин. Ты – студент. Да, возможно ты теперь живешь на одну только стипендию, приходишь ближе к семи и завариваешь бэпэшку, потому  у тебя, что нет сил приготовить что-нибудь съедобное, да и времени тоже нет – завтра семинар. Да, возможно, ты до сих пор не повесил шторы, и твои окна по-прежнему открыты для глаз.  И вероятно ты сегодня снова стрельнешь сигарету по дороге в институт, хотя позавчера ты выкинул новую пачку и купил отбеливающую пасту… Но ты юный. И все твои ошибки – это просто твой опыт. Таких, как ты, чудаков у нас в России 7 миллионов. Тысячи из них мечтают стать астрономами, биологами, бухгалтерами, переводчиками, экономистами, врачами, педагогами. И большинство верит, что в конце своего пути непременно окажется хорошим специалистом – тем, на кого будут равняться.  Но пока мы учимся, у нас есть свои кумиры. У студентов журфака они всегда остаются на виду – голосом в радиостанциях, авторскими программами на телевидении, отличительным стилем в печати. Пока ты студент, ты словно слепой котенок, двигаешься наугад, боишься неудач, непонимания, насмешек. Ты еще не знаешь, что ты станешь делать будучи выпускником вуза. Ты тешишь себя надеждами устроиться хорошо в жизни, хотя к третьему курсу неожиданно понимаешь, что в жизни многое решают связи.  И твое место может занять не хороший специалист, а чей-то брат или друг. По официальной статистике из всех дипломированных журналистов по специальности удается устроиться лишь 30 процентам, остальные же 70 остаются не удел. Но пока ты учишься, ты не думаешь об этом.

Студенчество – это крепкий кофе по утрам в большой кружке, без молока… Зевки между глотками. И два состояния – сна и желания спать. Студенчество – это затратная вечеринка в пятницу и макаронная диета всю следующую неделю. Студенчество – это первые серьезные отношения. Это твое становление.

          Студенчество… Приходишь поступать с родителями, получаешь диплом, держа за руку жену или мужа. Это дрожащее сердце в гулком зале филармонии, где совершают трогательный ритуал  посвящения в студенты. Ты теперь один из гильдии. Ты идешь к цели. Ты носишь новый статус. Здесь все серьезно. Все по желанию.  Это твоя новая  жизнь, которую ты выбираешь сознательно.

           На первом курсе ты безосновательно смел, и тебе ложно кажется, что тебе все по плечу. Но ты приходишь на телевидение, на ознакомительную практику, и твоя уверенность улетучивается, когда ты,к большому разочарованию, для себя читаешь громко вслух на телесуфлере подсказку для оператора «КРУПНЫЙ ПЛАН». Ты недоумеваешь и уже не можешь правильно удерживать педаль. Все смеются, но все же хвалят тебя за то, что ты вышел первый. В это самое время у тебя закладывается соревновательный дух. Ты начинаешь понимать: чтобы тебя заметили, нужно стараться. Нужно выделяться. Нужно правильно и красиво говорить, выработать свой стиль написания текстов.

          Ко второму курсу тебя даже хвалят и аплодируют после прочтения каких-нибудь материалов. Ты начинаешь верить в себя, участвуешь в литературной конференции, но там не получаешь даже призового места. Почему? Наверно, выронил где-то голову. Любовь… она приходит как раз к этому времени. Начинаешь жить с кем-то, по крайней мере пробуешь, это отвлекает от учебы, но порой и идет на пользу – вдохновляет тебя на новые стихи. Ты все еще поэт в душе, у тебя по-прежнему есть выбор. Ты еще не связан узами брака. Продолжается твоя клубная жизнь. И даже иногда ты встречаешься с однокурсниками. Но чувствуешь разрозненность коллектива. Вас тридцать на курсе, но все общаются по пять-шесть человек. По интересам. И ты знаешь, что вы соберетесь вместе лишь на выпускном, когда обстоятельства заставят. А пока вы ведете невидимую борьбу, результаты которой будет видно в конце года, когда вы сравниваете количество публикаций в портфолио. Кто-то принесет на защиту практики толстую папку с гордостью, некоторые даже с высокомерием. Другие придут с несколькими листочками в прозрачных файлах, застенчиво зажимая их подмышкой и завистливо озираясь по сторонам.

           Ты продолжаешь с азартом посещать фотовыставки и даже начинаешь сам делать неплохие снимки. Но твоему преподавателю по фотоделу все же они не нравятся, и он снова приглашает тебя на праздник севера, чтобы ты «отснял чего-нибудь». Ты тщетно тратишь деньги на печать фото, но отличных кадров так и не получается. Но ты все еще надеешься. Так что макаронная диета продолжается. Ради искусства.

            На третьем курсе ты вдруг понимаешь, что можно немножко передохнуть и не корпеть так упорно над конспектами, как первые два года. Ты знаешь известную всем истину – до экватора ты работаешь на зачетку, после – зачетка работает на тебя. И вот уже ты протягиваешь свою зачетку в форточку и зовешь так называемую «халяву». В глубине души ты не веришь в эту чушь, но делаешь, как все. Потому что, если получишь неуд, ты будешь обязательно винить зачетку, а не себя, даже если ты не суеверный. А еще на третьем курсе, чаще всего на третьем, ты понимаешь, неожиданно,  внезапно, что тебя очень волнует политика. Ты задумываешься над тем, в какой стране живешь. И как много у нее пороков. Начиная от повсеместной коррупции и заканчивая низкой демографией. Ты, правда, еще не умеешь приводить достойные аргументы, поэтому не вступаешь в отчаянные споры с однокурсниками. Ты видишь плохое только во власти и не допускаешь мысли, что каждый из нас попускает эти пороки. Твои тексты становятся более обстоятельными. Это уже не просто эссе о том, в каком СМИ ты будешь работать, когда закончишь.  Это анализ, ретроспектива, дедукция. Ты даже уверен, что тебе под силу написать самостоятельно курсовую. И тебе это даже интересно. Когда ты до сих пор никому не признался, что на втором курсе за практическую часть курсовой ты заплатил…

          На четвертом курсе тебя уже мало интересует институт, ты думаешь, что если перешагнул экватор, то тебя не отчислят. И действительно, ты видишь это на примере однокурсников-прогульщиков, которых все равно оставляют до последнего, давая шанс закрыть хвосты. Вуз-то негосударственный. Ты все больше уходишь в работу. Носишь материалы по редакциям, суетишься, куда-то бежишь, не успевая пообедать, откладываешь деньги на фотоаппарат, но потом тратишь их на свою девушку, когда она начинает капризничать, намекая на то, что вы давно  не ходили в клуб или в кино. Хотя, положа руку на сердце, ты уже довольно «отклубился», и все чаще тебе хочется просто вкусно поужинать, принять ванну и, наконец, выспаться. Зато твои достижения замечают родители и начинают верить, что не зря платят больше двадцати тысяч за семестр. Некоторые из твоих однокурсников обучаются в Норвегии или Финляндии. И тебе, конечно, завидно. Но ты понимаешь, что как бы не трудился, английский тебе не по зубам. И твое произношение не поймет даже русский. Так что в который год в программу обмена студентами ты так и не попадаешь. Но ты говоришь себе, что у тебя и так много дел, здесь, в России…

На пятом курсе тебе становится смешно, что ты когда-то мог не спать, волнуясь перед каким-то зачетом, когда ты уже пережил «госы». У тебя появляются любимые преподаватели. Те люди, без которых ты бы не стал тем, кто  ты есть. А других ты видишь насквозь. Фальшь, лицемерие.  Пятый курс – это конечная точка, где становится все понятно. Тебе предлагают десять тысяч в редакции, когда твой знакомый получает тридцать продавцом в «Ранчо».  Но ты же знаешь, что там выше тридцати не прыгнешь, а работая по специальности, ты когда-нибудь можешь стать главным редактором. И даже открыть свое СМИ. Но это потом… А сейчас ты держишь в руках заветный диплом, синий, а не красный. Потому что до красного не хватило исправить пару троек. Но эти тройки по техническим дисциплинам и тебе просто лень снова напрягаться. Ты и так выжат, и хочешь скорее уехать на юг. Ведь это твои последние каникулы в жизни. И пока ты внештатник, ты можешь позволить себе отдыхать более 52 суток. И даже те, кто отчаянно пересдают свои неуды, не пробуждают в тебе рвения что-либо исправить. Получая этот долгожданный диплом, ты радуешься, облегченно вздыхаешь, и тебе кажется, что все… «отстрелялся», что это конец пути. Но это только начало… Начало большой дороги в твою профессию.

О времени

Кто понял жизнь тот больше не спешит,

Смакует каждый миг и наблюдает,

Как спит ребёнок, молится старик,

Как дождь идёт и как снежинки тают.

Омар Хайям

Городской автобус. Гулкий звон голосов, скрежет монет, кашель и вздохи. В неудобные кресла опустились две девушки – совсем молодые, даже юные. Им по 17, 18 лет. Боже, их лица – прекрасны! Как спелые наливные яблоки!

Канун Нового года. И у них, видимо, удивительные планы на грядущую неделю и рождественские праздники. Одеты в спортивные костюмы. Возможно, их ждет лыжный уикенд! Говорят о парнях. Улыбаются, их улыбки искренни и женственны, их жизни не обременены никакими проблемами. Проблема взрослых. Они не страдают от неудачного замужества, изматывающей работы, тесного логова квартиры, обманчивых надежд на отдых заграницей. У них есть «СЕГОДНЯ» – яркое, солнечное, чавкающее эмоциями. И не без разочарований… но легкомысленных, не фатальных. Они верят в любовь, даже отрицая ее. У них – белая кожа, нежная, тонкая, без морщин, прыщей и отеков. Блестящие, яркие-яркие глаза, живые, горящие. Горящие и говорящие. О том, что их жизнь впереди! И они возложили на нее много-много желанного! Они верят, что все просто – наивные. Но в их наивности исчерпывающая жадная привлекательность для мужчин. Нет никакого жизненного багажа! Чертовски радостны, заливисто смеются. Они так счастливы, они так молоды! И так красивы. Украшены кистью жизни. Ведь жизнь – обратная монета твоего отношения к ней.

На следующей остановке в автобус взбираются, тяжело дыша, словно на Эльбрус, две пожилые дамы. Они, конечно, уже не так красивы. Их веки опущены, лица покрыты волнами морщин, голоса не так остры. Но одеты и накрашены они со вкусом. Иные темы для разговоров, другое мышление, разные воспоминания и ощущения. Но, подумайте, сколько, сколько жизни в жизни? Между этой и той? Между нашими 17-ю и нашими 60—ю? Действительно ли мы постарели? Или это только тело, тело неизбежно становится дряблым, слабым, ленивым? Почему нет в нас той юношеской наивности, того юношеского максимализма, тех бесполезных мечтаний, грандиозных планов, той веры в людей, той охватывающей щиколотки страсти от скорого поцелуя перед дверями парадной? Мы так быстро стареем, мы так мало живем…

Когда-то мы были молодыми

Юность сама по себе уже поэзия жизни, и в юности каждый бывает лучше, нежели в остальное время жизни.

Виссарион Григорьевич Белинский

Сегодня у меня было четыре пары. Но я не чувствую себя уставшей, ведь завтра долгожданное воскресенье. Помню самые первые выходные, проведенные в Мурманске. Мы впервые не поехали к родителям, а пошли в областную библиотеку, не за книгами, как положено первокурсникам, а на экскурсию. Я потянула Юльку с Максом туда. Стоял солнечный сентябрьский день. Такой ветряный, сухой и ароматный. Осень на севере непередаваемо прекрасна, разноцветна, благоуханна. Да и нас в то время радовало все – от отличной погоды до бродячей дворняжки…

Cегодня у меня было четыре пары. Откуда-то появляются силы на отдых. Для студента хороший отдых – это наличие здоровых почек, хотя бы пяти свободных сотен в кармане и конечно, любимые друзья. Мой отдых редко проходил в ночных клубах, 3-4 раза в учебный год, почему-то чаще не получалось. Остальные выходные я проводила на домашних посиделках. И это правда было прекрасное время – у лучшей подруги Ольки в большой компании друзей, с друзьями своих парней (за время студенчества понятно, что их было достаточно) или с Юлькой дома с сигареткой, роллами и задушевной беседой.

Сегодня я захожу тихонько, я знаю, она спит… Она часто спала днем. Так и есть… Сажусь перед ней на пол, чтобы посмотреть, как она спит. Хочется разбудить ее немедленно, ведь у меня за день столько всего произошло – как тут удержаться? Я вздыхаю. «Ой, неужели!», «Вот дела!».

– Да рассказывай уже! – улыбается моя Юлька и садится сонная на кровать.

Юлька – моя соседка по квартире, которую мы вместе снимаем… моя самая близкая подруга, как-никак живем вместе, знаем друг о друге столько, сколько мамы наши не знают… Мы встретились впервые еще в Гаджиево. Нас познакомил мой бывший парень Витя. Единственное, за что ему можно сказать спасибо. Жить вместе стали случайно… но теперь…

Вместе ужинаем, вместе готовимся к зачетам, вместе встаем по утрам, вместе засыпаем. Делимся друг с другом шмотками, косметикой. Помню, однажды мы перепутали гель и молочко для тела, которые обе заказали в «Эйвоне». Мне повезло больше – я всего лишь помылась молочком, и собой разницы не заметила, а вот Юльке пришлось долго смывать с тела пенистый гель для душа. Он надолго впитался в кожу.

Мы делили все пополам – успехи, начинания, переживания. Юлька долгое время встречалась с Максимом, и никак не могла с ним расстаться, все-таки они были вместе шесть лет. Я до встречи с мужем была не из святош. Юлька только успевала привыкнуть к моему новому парню, как появлялся следующий. Но зато есть что вспомнить, с чем сравнить. Вы, знаете, а ведь это правда, что все познается в сравнении. Особенно время. Пройдет еще лет десять, будем вспоминать, какими были забавными наши дети, какие задавали вопросы, как смешили и радовали нас и как сейчас они невыносимы в своем пубертанте.

В студенчестве мы были так наивны, романтичны! Мы любили просто жить, просто кофе по утрам, просто накраситься поярче, просто прогулки перед сном в новых кедах. А еще мы любили суши. Сколько денег мы потратили на них. Думаю, на них уже можно было бы купить б/у автомобиль отечественной марки. Первый раз я их попробовала в кафе «Токио». Там я приняла за суши с подсказки Юльки влажную салфетку, сложенную колбаской. И даже стала ее резать, придерживая вилочкой. Вот Юлька смеялась! Разыграла меня. Мы еще долго вспоминали этот вечер.

Мы ходили друг к другу в институт. Сидели на парах, слушали лекции. Это было крайне забавно, наблюдать в жизни тех людей, о которых до этого только слышал. Вместе смеяться над ними, по-доброму. Вы не думайте, мы не были девочки-подружки, не разлей вода. Мы ссорились очень часто, обижались, завидовали, соперничали. К чему скрывать? Я хотела большую грудь, Юля хотела сбросить пару килограммов. У нее был внушительный гардероб. В одном огромном ящичке вещи для 52 килограммов, в другом – для 54-х… А я только худела, если худела – на мне тупо просто все висело… Мне хотелось стабильных серьезных отношений, как у Юли, Юле хотелось свиданий, как у меня. Я была ужасной лоботряской, даже не убирала пыль под своей кроватью. Юля убиралась за нас обеих. А я нет, чтоб поддерживать чистоту, еще везде свинячила. У меня пыль чернела под кроватью. Честно говоря, я и сейчас не отличаюсь чистыми полами. Меня бесило, что Юлька не читает художественных книг. Но и важно ли это, «зачем мне читать чужие мысли?» – говорила она. Как-то мы все-таки прочли вместе книгу. Это была «Чернобыльская молитва» Светланы Алексеевич. Обе плакали навзрыд. Книга пронзает насквозь – такая она настоящая. Но это и не была художественная книга. Документалистика. Потом Юлька по моему совету читала художественную книгу – «Маленького принца» и ей тоже очень понравилось. Так что возможно вскоре научные труды известных экономистов на ее письменном столе она бы заменила душевными книгами классиков, кто знает.

Юлька была логичной, целеустремленной, с математическим складом ума. Училась на менеджера, управленца. И без книжных романов, окончила институт с красным дипломом, любила учиться, была старостой в группе, педантичной, ответственной. Пропускала пары только по уважительным причинам. Я слыла творческой натурой, училась на журналиста, витала в облаках, писала стихи и танцевала перед зеркалом. Юлька была моим слушателем и критиком. Могла вообще не приходить на пары по субботам, только потому что хотела выспаться…или пойти в библиотеку к своему парню Сашке. Он открыл для меня новых авторов, режиссеров, всегда умел находить даже в самом печальном событии что-то смешное. Романтические отношения у нас не выдержали больше полугода, зато мы продолжили дружить. И кто говорит, что дружбы после любви не бывает? Все мои романы наблюдала Юлька, они ее смешили, изумляли, вызывали неподдельный интерес. Ведь после каждого моего приключения на свет рождались новые стихи или рассказы.

Под маской скептицизма в Юльке пряталась сентиментальная душа. Она очень любила родителей. Все праздники она старалась отметить в кругу семьи. Юля была хитрой, не скрою. Но хитрость в жизни только помогает. Женщина должна быть хитрой. С хитростью в Юльке уживалась и доброта. Максим был из обеспеченной семьи, не скупился на подарки. Для студенток, которые выживают в большом городе, очень важно иметь рядом парня, который всегда поможет материально. У меня такого парня тогда не было – не повезло… Так что дорогие подарки приходилось покупать себе самой… Но на парфюм я уж точно не тратилась. До того, как моя мама занялась косметикой Ламбре, Юлька часто дарила мне духи. У нее их было очень много – Макс старался, а наши вкусы в ароматах часто не совпадали. Юлька люблю сладкие, фруктовые, а я свежие и терпкие. А ее парень, видимо, так и не изучил ее предпочтения за столько лет отношений.

Мои друзья постоянно интересовались Юлькой. Они не понимали – как мы, такие разные, можем жить вместе? Юлька любила смотреть клипы, я любила слушать музыку. Врубить рок так, чтоб стены дрожали. Юлька ругалась и поэтому потом мы сменили однокомнатную квартиру на двухкомнатную… Юля умела готовить, а я лишь разогревала мамину еду. Она бережно гладила одежду, собирала ее на завтрашний день с вечера, развешивала на стуле, а я одевала то, что увижу первым в шкафу. Зачастую это были мини и какие-нибудь яркие колготки. Или того хуже – чулки. Как следствие – хронический цистит. Девочки, не повторяйте моих ошибок…

Юлька сначала делала макияж, а потом одевалась, а я наоборот. Юлька постоянно меняла цвет волос, я всегда была брюнеткой. Она одевалась со вкусом, а я чтобы прилечь внимание. Неважно три цвета в комплекте одежды, или пять. «Светофор!» – называла меня Юлька. Много-много таких различий, всего уж не упомнишь. Юлька превосходно рисовала, я неплохо писала. Потом мы незаметно стали превращаться друг в друга. Каждая научила чему-то другую. Мы обе были красивы, молоды и жизнерадостны. Чтобы с нами не случалось! Как-то я стала свидетельницей акта эгсбиционизма прямо в 10-ом автобусе на соседнем кресле, а Юльку однажды обворовали прямо на улице у дома. Это была Роста. Роста-Вегас – так называлось казино на нашей остановке. Вегасом там и не пахло, а вот криминалом точно. По слухам Роста – самый опасный район Мурманска.

Потом я решила съехать на другую квартиру. Мы поругались с хозяйкой квартиры. И новую я нашла за день совсем случайно. Встретилась на лестнице с преподавательницей по физкультуре. Она как раз в этот день объявление в институте повесила, искала квартирантов.

– Ты мне стала как младшая сестра! Не уезжай! – плакала Юлька.

И я плакала. Мы действительно породнились за те два года.

Боже, Юлька, я так рада, что ты стала снова жить со мной. Представляю, что бы было если бы я жила с N. Ее уже через месяц увезли в психбольницу. А через полгода она меня вообще не узнала. Или сделала вид… Юлька даже не видела квартиры, но в день моего отъезда, мгновенно собрала вещи. Позвонила папе, он уже через пару часов приехал на Камазе и забрал нас с ценным грузом из двух кроватей, холодильника и телевизора и перевез в двухкомнатную квартиру на залитую зеленью улицу Ивченко.

Мы переехали в двушку. Нам необходимо было сделать. Каждой нужно было свое пространство. Ведь, чтобы заняться сексом одной со своим парнем, другой надо было торчать в туалете. А это было иногда не очень удобно. Особенно перед зачетами. У меня тоже появился компьютер, мы все чаще стали собираться вместе и смотреть «Друзей». До этого все фильмы мы смотрели на Юлькином ноуте, первые клипы (свое недолгое хобби) я делала тоже на ее ноутбуке. Через время Юлин Макс снял квартиру, и Юлька все меньше времени стала проводить со мной. А потом и вовсе переехала к нему. После в моей жизни появился любимый Сережа, потом я вышла замуж. Юлька нашла в себе силы уйти, наконец, от Макса. А, когда узнала, что я беременна, съехала….навсегда…и стала жить с одноклассницей Y. Через полгода к ней приехал парень из Камышина. Юльку накрыла любовь с головой. И они снимали другую двухкомнатную квартиру втроем, но уже без меня…

Я так боялась, что мы разъедемся из-за большой ссоры. И я счастлива, что все случилось именно так. Я сильно ревновала Юлю к Y. Ведь по идее Юля оставила меня с парнем, а я «отдала» ее другой девчонке. В глубине души я так хотела, чтобы у нее не сложилось взаимопонимания с Y. Чтобы лучшей соседки в ее жизни не было. Юлька рассказывала, что Y – дебоширка еще та. Собирала толпу, курила травку. И что со мной ей жилось лучше… Вот так бальзам на душу.

– Я влюбилась! – сообщаю я Юльке, сидя на ее пушистом ковре в однокомнатной квартире на улицы Нахимова. – Короче, его зовут Макс, сегодня я планирую написать ему сообщение. А завтра поеду к Юсову на квартиру. Они там все соберутся. Знаешь, как он представился: «Очень приятно, Царь!». Его фамилия Царь, прикинь. Он короче учится…

– Пойдем покурим и расскажешь, – Юлька включает СТС, там скоро начнется «Моя прекрасная няня».

– У меня нечего, – как всегда, я развожу руками.

– Я тебе дам. Ты хлеб купила?

– Черт, забыла. Давай суши закажем.

Мы проходим в ванную комнату.

– Давай. Только я газету не могу найти. Макс выкинул, по-моему. Придется звонить.

– Я новый стих написала на парах. Прикинь, сегодня Троценко видела… Это пипец, она ко мне подошла, она читала мои стихи, ну те, что в газете! Говорит, что они на Шекспира похожи. А, и еще, ты не против, если ко мне Аня с Сюзанной в пятницу придут?

– Я не успеваю не тороторь! Пусть приходят. Потом прочтешь.

– Нет, я сейчас хочу, – я убегаю за блокнотом.

– Вика с Дэном поссорились. Как пить дать, он ей не пара. Маленький еще, только школу закончил. Говорю ей это, она меня не слышит! Яновский сегодня опять приставал. Сколько можно? Непонятливый такой. Медом что ли я намазана? Липнут, как пчелы! – кричит мне вслед Юлька.

Я прибегаю с блокнотом.

– А, кстати – сегодня опять пришла на фотожурналистику с кипой распечатанных фоток к Александру Михайловичу, ждала хотя бы одобрительного взгляда, а он мне…

– «Можешь лучше, Алина!» – продолжает Юлька за меня, и мы смеемся.

– Завтра поедем на праздник Севера оленей фоткать! Может, там шедевр создам и он меня похвалит! А еще попозируете мне с Максом на тему любви? Надо портреты.

Юлька кивает, садится на закрытый унитаз, подворачивает под себя ногу. Закуривает. Мы начинали с Вок, потом перешли на Эссе. Теперь курим Гламур. Обожаю ее кукольное личико, ее зеленые глаза, ее бардовые скулы, маленький рот. Она стряхивает указательным пальцем пепел в раковину, но при этом приподнимает мизинец. Вижу на нем кокетливую маленькую родинку. Аккуратный французский маникюр, никаких отросших кутикул, красивые мягкие руки. Это Юлька научила менять следить за маникюром, раньше мне на это было наплевать. Юлька научила меня быть вкусной для мужчин, я ее – разной.

Иногда на улицах Краснодара мне кажешься ты… Среди прохожих я вижу девушку с каштановыми прямыми волосами, в облегающей бедра юбке, на шпильках с небольшой яркой сумочкой, в короткой шубке, с подведенными белым карандашом уголками глаз, со сладким ароматом земляники от ее тела… Но это не ты… Это чья-то подруга, соседка, которая проживает студенчество сейчас. Наше уже позади… Его никогда не вернуть.

Прошло уже десять лет, но я знаю, что мы, ни на дюйм не отдалились друг от друга… мы все те же молодые девчонки…любящие моду и литературу, спорт и музыку, учебу и развлечения… Только нам уже не девятнадцать, и даже не двадцать. Я стала мамой, пришлось научиться готовить, убирать. И, когда Сережа с детьми разбрасывают где ни попадя свои вещи, я понимаю, каково было тебе… И ты, наверно, тоже в чем-то изменилась… Но кем бы ни стали, чтобы не случилось, то, что мы пережили вместе навсегда останется для нас обеих теплым и добрым воспоминанием нашей юности…

О северном городе

Чем больше город, тем сильнее одиночество. Евгений Гришковец

Иду по сырому рыхлому снегу. В четко продуманном направлении. А снег до мягкой кашицы рыхлый-рыхлый, что засасывает ступни. Иду по городу – шумному, мобильному, молодому. Он дикий и одинокий, как ковбой. Афиша. Фонарь. Рекламный щит с гигантскими буквами. Разноцветные кубики окон. Натыкаюсь на стенд. Поднимаю голову. Американские лозунги рекламы. Ловлю. Ищу. Что-то знакомое – кафе «ЮНОСТЬ». Люди в шарфах и с сигаретами. Трещат. Суетятся. Город… Темные ультрамариновые фигуры, спешащие, уходящие, плывущие. Они не могут остановиться. Нет ни одной свободной минуты. Сажусь в тесный клокот троллейбуса. Еду. Куда? Как и все. По делам. Влипли по шею в заботы. Клац…

– Следующая остановка – улица капитана Александра Егорова.

Дребезжит, хлюпает, плетется троллейбус под номером шесть… едет в темень гула. Надрывается, чихает на кочках. Пищит мобильный. Мужчина в кожаном плаще ныряет в кейс рукой.

– Черт, Вадик! Тачка сегодня в ремонте, с тормозами хрень какая-то. Я тебе еще звякну, когда выйду из этого вонючего тралика! Едрень-мать! Ага. Давай!

Все искусственно. Все куплено. Мультимиллионеры… Умеют разрушать, но не умеют просто трогать. Шелестящий поток вываливается из троллейбуса. Выхожу. Упираюсь коленками в инвалидную коляску.

– Подайте копеечку! – глядит на меня сморщенное корявое лицо старика. Мультимиллионеры и нищие… Цивилизация. Иду дальше – ветер не дает пройти, встает каменным горизонтом, кистями гладит мои щиколотки. Ларек. Мальчишка лет семи расплачивается за пиво. Но по закону не должны продавать алкоголь детям! Тут нет законов… Он прямо у киоска открывает пластиковую емкость, делает жадные большие глотки. Северная окраина России. Такой же, как и сотни других. Мой город… Иду. Горизонталь пути рвется. Снова нахальный язык ветра, шершавый и колючий, лижет мои глаза. Смотрю… у Областного театра дерутся пьяные подростки. Через пару часов, вон за тем углом, у суши-бара снимут гламурных девочек в белых чулочках. Хорошо, если только снимут. А, может, напоят «Столичной» и убьют. Это правда. Правда, рефреном. Ловят кайф в клубе «ПИЛОТ». Кайф, что тело выворачивает и кидает на иглу, на самое заточенное острие. Потом в могилу, с такой же скоростью и силой удара.

Город-сказка… Нет вечности, мы в городе… Нам не понять вечности. Почему? Да потому, что наша с вами жизнь ограничена. Рождением и смертью. И еще УК РФ. А для кого-то нет… Живет же. Возможно, дольше, чем кто-либо из нас. Из нас… А кто мы? В этом мертвом городе?! Убогом, напичканном пороками. Каждый порок, как воспаление на коже. Настоящее, сегодняшнее…

Двигаюсь дальше… Пошел снег. На манто. На рукава. На желтые худые пальцы. Закостенели. Играем в игры Бёрна*. Искусные флористы, надменные писатели, менеджеры в очках на симпозиумах. Какой у нас жизненный сценарий? О, «ГЛОБУС»! Надо зайти. Купить блокнот. Завтра снова гости-журналисты. Расскажут о своей болезненно стремительной жизни. Закрыто. Уже восемь. Тихо. Страшно тихо. Бывает, будто город выпадает из плотного графика времени, словно он находится в клинической смерти. Небо черное, как смола. Пахнет инеем. Скоро Новый год. Заблещут огоньки сеток в деревьях. Замкнутый круг. Повтор. Город заснет, ляжет на снежное одеяло дорог, накроется сине-черным куполом неба. Так было. Есть. Будет. Девушка на балконе. Курит. Плачет. Дернулась. Пьяна и больна. Собралась прыгать. Вниз. Город… До чего ж довел?! Перекресток. Несколько поворотов. Мчащаяся серебристая «TOYOTA» около «ДЕТСКОГО МИРА» сбивает котенка… насмерть. Оборачиваюсь. На доме написано «ГОРОД-ГЕРОЙ МУРМАНСК». Не вижу, но знаю. Где же твой героизм, город, где? Его забыли. Все заняты переработкой отходов отвратной Америки. Мурманск, милый, родной, встань с колен. Мне стыдно…

*Эрик Бёрн – американский психолог и психиатр. Одна из его книг называется: «Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры».

О городском транспорте

Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить – кто написал четыре миллиона доносов?

Сергей Довлатов

Мурманск – шумный ледяной остров. «Кусочек Финляндии», воспоминание «Норвегии»… Мой город юности, мой свет, мой смех…

Вернулась в Росту*, сняла жилье в том же доме, где когда-то на первом курсе знакомилась с городом. И охватила меня такая пронзительная ностальгия. Вот когда приезжаешь в новый город, сразу нелепости цепляются на тебя, как микробы, и ты им искренне удивляешься. Стала вспоминать, как все начиналось и – смеяться…

Расскажу о нескольких из них. Больше всего меня поразили автобусы «10-тки». Знаете, вот сейчас езжу на троллейбусах и все статично, без приключений. А там, там жизнь просто кипит. Может, потому что пенсионеров и «опустившихся» в них больше. Вваливается однажды в такую вот «10-тку» в полдевятого утра хорошенько «принявший на грудь» мужчина, показывает проездной. Кондуктор останавливает автобус и кричит на весь салон: «Вы показываете питерский проездной! Вы бы мне еще из Чунга-Чанга проездной предъявили!» И почему иностранцы называют русских пьющими?

Или зашел как-то в автобус характерный маргинал с сигаретой, потом изумился,   что забыл ее выкинуть и кинул прямо под ноги кому-то из сидящих. Порой меня поражает русская невоспитанность, а потом мы бьем в грудь и выкрикиваем: «В Финляндии так чисто…» А однажды, не поверите, сам пассажир полез в драку с водителем. Автобус встал из-за аварии на дороге. И водитель объявил, что пока не уладится ситуация, мы никуда не двинемся с места. Тогда мужчина довольно больших габаритов пролез через дверь водительского салона и откровенно стал матюгаться, закончив свою речь угрозой: «Ты меня еще до Турции довезешь, скотина!». Великий могучий русский язык. Но зачастую мы русские на нем не говорим…

В этот же день по дороге обратно напротив моего сидения уселась прилично одетая девушка, в одной руке держит руку своего молодого человека, в другой – банку открытого пива. Хотя мы все прекрасно слышим объявление   в автобусе: «запрещается распивать спиртные напитки и другие напитки, содержащие алкоголь». Но же из чувства противоречия всегда стремимся плевать на правила. Это для нас условность. Но кондуктор отдает этой девушке билетик и равнодушно идет дальше по салону. Смею предположить, что контролер уже побывал в этом автобусе. Девушка собирается выходить, наклоняется вперед, а потом громко и смачно рыгает. Я не вру, честное слово. Прямо в десяти сантиметрах от моего лица. Потом улыбается и произносит, еле связывая звуки в одно целое: «Извините, дамочка!». Вот он, воспитанный русский народ. Интеллигенция. А напоследок, скажете, придумала. Хотя нет, вы и сами, возможно не раз были свидетелями эгсбиционизма. Ехала я на зачет по «введению в языкознание», даже скажу точно число – 28 января 2006 года – уж, надолго это событие отложилось в моей памяти. Села я по обыкновению в десятку, в середину салона, у окна – плейер в уши, тетрадь на колени. Ко мне подсел лысый мужчина средних лет, в черном пальто с кейсом. Я даже бы не обратила на него внимание, если бы мое кресло не начало пошатываться. Смотрю влево, а он, извините меня, удовлетворяет свою сексуальную потребность правой рукой, левой поддерживает кейс, чтобы тем, кто стоит над ним и держится за поручни, не было видно. Улыбается мне. Я только с брезгливостью отворачиваюсь, даже не ищу помощи в глазах других, зная, что эту картину «посчастливилось» наблюдать только мне. Потом, через минуту-другую он заканчивает, вытирает руки о кресло, застегивает ширинку и выходит. Люди, но будьте вы людьми, сдерживайте свои желания, мы же не животные. А сейчас знаете, мне кажется, меня уже ничего не удивит.

*Роста – микрорайон в городе Мурманске.

О расслаблении

«Господи, за что?! Мы же договорились! Пусть другие стареют, а не я!»

Джоуи Триббиани. Сериал «Друзья»

  Что-то клацнуло внутри. Яркая вспышка…и пронзило. Чувствую, как медленно, но верно кровь регенерирует и превращается во что-то теплое, терпкое, тягучее. Кажется, что я сейчас все смогу, уговорю любого, наступлю на небо или вдребезги уничтожу стену, которая стоит между всеми танцующими фигурами… Неважно, что будет завтра. Сейчас я здесь, в накуренном зале, в бесцветной дымке дыхания чужих гортаний. И мне хорошо. В таком состоянии хочется петь или плакать. Трудно определиться. Главное, ощущать этот непонятный двигатель в жилах. Мысли мутнеют, голова кружится, как на самой большом пике огромного колеса обозрения, когда пересыхает от страха и восторга все тело… а конечности не слушаются. Я выхожу на танцпол, слабая и расслабленная… Но мне чудится, причем довольно ясно, что я всемогуща или всесильна. Я сама абстракция. Я произведение авангарда. Я неуемность и необъятность. Я одновременно пуста, как допитый бокал, и наполнена, словно у меня в мозгу есть бескрайние кромки. Это состояние мы называем эйфорией. Нет ничего, кроме музыки и моего послушно настроенного и двигающего в такт существа. Мерцанье света, яркие мгновенные стремительные вспышки на рукав, юбку, носки сапог. До меня дотрагиваются. Чувствую отпечатки пальцев на восприимчивой коже. Осязаю каждую линию рисунка. Хочу контролировать свои движения… Не выходит. Тело поет. Тело звенит. Желание ползет от ступней к коленкам, затем выше к бедрам. Сливаюсь в поцелуе с губами своего мужчины. Отворачиваюсь, провожу глазами сливающиеся потоки света на стенах. Его руки скользят по талии, он шепчет что-то неприличное, навязчиво, но ласково. Сажусь и привстаю. Ощущаю его неукротимое возбуждение. Снова что-то щелкает внутри. Страсть заливается в меня, будто в сосуд. Не противостою. Я отдаюсь ей полностью. Вижу его горящие глаза, влажные виски, сильные предплечья. Он хочет меня. Горячо. Томительно. Потрясающе. Я совершенно пьяна…