Крейг Кеннеди

Как раз в этот момент вернулся Спенсер с мисс Уайт. Она была чрезвычайно привлекательной девушкой, худощавой, но с таким видом, которого не могли бы придать все импортные платья в Нью-Йорке. Они были увлечены оживленной беседой, настолько контрастирующей со скучающим видом, с которым Спенсер слушал доктора Лита, что даже я заметил, что знаток полностью исчез в этом человеке, чья любовь к красоте ни в коем случае не ограничивалась неодушевленным. Я задавался вопросом, не был ли его интерес к ее истории тем, что просто побудило Спенсера. Чем больше я наблюдал за девушкой, тем больше убеждался, что она знала, что она интересна миллионеру.

– Например, – говорил доктор Лит, – знаменитая коллекция изумрудов, которая исчезла, всегда была тем, что вы, американцы, называете "проклятием". Они всегда приносили несчастье, и, как и многие вещи такого рода, с которыми связано суеверие, они были, так сказать, "спрятаны" их последовательными владельцами в музеях.

– Можно ли их продать; то есть, может ли кто-нибудь избавиться от изумрудов или других диковинок с разумной безопасностью и по хорошей цене?

– О, да, да, – поспешил доктор Лит, – не как коллекцию, а по отдельности. Одни только изумруды стоили пятьдесят тысяч долларов. Я полагаю, что мистер Спенсер купил их для миссис Спенсер за несколько лет до ее смерти. Однако ей не хотелось их носить, и она велела положить их сюда.

Мне показалось, что я заметил тень раздражения на лице магната.

– Не обращайте на это внимания, – перебил он. – Позвольте мне представить мисс Уайт. Я думаю, вы найдете ее историю одной из самых жутких, которые вы когда-либо слышали.

Он поставил для нее стул и, все еще обращаясь к нам, но глядя на нее, продолжил:

– Похоже, что в то утро, когда впервые был обнаружен акт вандализма, она и доктор Лит сразу же начали тщательный обыск здания, чтобы выяснить масштабы грабежей. Поиски продолжались весь день и далеко за полночь. Я полагаю, что вы закончили только в полночь?

– Было почти двенадцать, – начала девушка музыкальным голосом, который был слишком парижским, чтобы гармонировать с ее простым англосаксонским именем, – когда доктор Лит был здесь, в своем кабинете, проверяя объекты в каталоге, которые были либо повреждены, либо пропали без вести. Я работала в библиотеке. Шум чего-то похожего на хлопанье ткани на ветру привлек мое внимание. Я прислушалась. Казалось, он доносился из художественной галереи, большой комнаты наверху, где висят некоторые из величайших шедевров в этой стране. Я поспешила туда. Как только я подошла к двери, меня охватило странное чувство, что я не одна в этой комнате. Я стала искать выключатель электрического освещения, но от волнения не смогла его найти. В комнате было достаточно света, чтобы смутно различать предметы. Мне показалось, что я услышала низкий стонущий звук из старого фламандского медного кувшина рядом со мной. Я слышала, что он должен был стонать по ночам.

Она остановилась и вздрогнула при воспоминании об этом, и огляделась вокруг, словно благодарная за поток электрического света, который теперь освещал все. Спенсер протянул руку и коснулся ее руки, чтобы побудить ее продолжать. Казалось, она не обиделась на это прикосновение.

– Напротив меня, посреди открытого пространства, – продолжила она, ее глаза расширились, а дыхание участилось, – стоял футляр с мумией Ка, египетской жрицы Фив, я думаю. Футляр был пуст, но на крышке было нарисовано изображение жрицы! Какие чудесные глаза! Они, кажется, проникают прямо в твою душу. Часто днем я прокрадывалась, чтобы посмотреть на них. Но ночью, вспомните и час ночи тоже, о, это было ужасно, ужасно. Крышка саркофага сдвинулась, да, действительно сдвинулась, и, казалось, поплыла в сторону. Я могла это видеть. И за этим вырезанным и нарисованным лицом с пронзительными глазами было другое лицо, настоящее лицо, настоящие глаза, и они смотрели на меня с такой ненавистью из места, которое, я знала, было пустым…

Она поднялась и смотрела на нас с диким ужасом, написанным на ее лице, как будто взывая о защите от чего-то, что она была бессильна назвать. Спенсер, который так и не убрал руку с ее плеча, мягко усадил ее обратно в мягкое кресло и закончил рассказ.

– Она закричала и упала в обморок. Доктор Лит услышал это и бросился вверх по лестнице. Там она лежала на полу. Крышка саркофага действительно была сдвинута. Он видел это. Больше ничего не было потревожено. Он отнес ее сюда и привел в чувство, сказал, чтобы она отдохнула день или два, но…

– Я не могу, я не могу, – закричала она. – В этом и заключается очарование этой вещи. Это возвращает меня сюда. Я мечтаю об этом. Мне показалось, что я видела эти глаза прошлой ночью. Они преследуют меня. Я боюсь их, и все же я не стала бы избегать их, даже если бы это убило меня. Я должна встретиться и бросить вызов силе. Что это? Неужели на меня пало проклятие четырехтысячелетней давности?

Я слышал истории о мумиях, которые пробуждались от многовекового сна, чтобы рассказать о чьей-то судьбе, когда она висела на волоске, о мумиях, которые стонали, булькали и боролись за дыхание, отчаянно били своими обмотанными руками в колдовские ночные часы. И я знал, что соблазн этих мумий был настолько силен для некоторых людей, что их непреодолимо тянуло посмотреть на них и посовещаться с ними. Было ли это дело для окультистов, спиритуалистов, египтологов или для детектива?

– Я хотел бы осмотреть художественную галерею, на самом деле, осмотреть весь музей, – вставил Кеннеди самым будничным тоном.

Спенсер, взглянув на часы, извинился, кивнул доктору Литу, чтобы тот показал нам окрестности, и, пожелав спокойной ночи мисс Уайт с заметным сочувствием к ее страхам, сказал:

– Я буду в доме еще по крайней мере полчаса, на случай, если произойдет что-то действительно важное.

Несколько минут спустя мисс Уайт ушла на ночь с явной неохотой, и все же, как мне показалось, с легкой дрожью, когда она оглянулась на лестницу, ведущую в художественную галерею.

Доктор Лит провел нас в большой сводчатый мраморный холл и вверх по широкой лестнице, мимо красивой резьбы и фресок, на которых мне хотелось остановиться и полюбоваться.

Художественная галерея представляла собой длинную комнату внутри и на самом верху здания, без окон, но освещенную огромным двойным потолочным окном, каждая половина которого, должно быть, была около восьми или десяти футов в поперечнике. Свет, падающий через это окно в крыше, проходил через стекло изумительной прозрачности. Можно было смотреть на небо, как будто сквозь сам воздух.

Кеннеди на время проигнорировал изобилие бесценных произведений искусства в галерее и направился прямо к гробу с мумией жрицы Ка.

– У него странная история, – заметил доктор Лит. – Не менее семи смертей, а также множество несчастных случаев были приписаны пагубному влиянию этого зеленовато-желтого гроба. Вы знаете, что древние египтяне, хороня своих священных умерших, пели: "Горе тому, кто разрушит гробницу. Мертвые укажут злодея Пожирателю Подземного Мира. Душа и тело будут уничтожены".

Это была действительно потрясающая вещь. На ней была изображена женщина в одеянии египетской жрицы, женщина среднего роста, с непроницаемым лицом. Раскосые египетские глаза, как и сказала мисс Уайт, почти буквально смотрели сквозь вас. Я уверен, что любой человек, обладающий природой, на которую влияют такие вещи, мог бы через несколько минут, глядя на них в состоянии самогипноза, действительно убедить себя, что глаза двигались и были реальными. Даже когда я повернулся и посмотрел в другую сторону, я почувствовал, что эти проницательные глаза все еще смотрят на меня, никогда не спящие, всегда проницательные и ищущие.

В Кеннеди не было никакого благоговения. Он осторожно отодвинул крышку и заглянул внутрь. Я почти ожидал увидеть там кого-нибудь. Мгновение спустя он вытащил увеличительное стекло и внимательно осмотрел внутренность. Наконец он, по-видимому, был удовлетворен своими поисками. Он сузил свое внимание до нескольких отметин на камне, частично в тонком слое пыли, которая собралась на дне.

– Это была очень современная и материальная реинкарнация, – заметил он, поднимаясь. – Если я не ошибаюсь, призрак носил обувь, обувь с гвоздями на каблуках и гвоздями, которые не похожи на те, что имеются в американской обуви. Мне придется сравнить следы, которые я нашел, с отметинами, которые я скопировал с гвоздей для обуви в замечательной коллекции М. Бертильона. Навскидку я бы сказал, что туфли были французского производства.

После того, как библиотека была осмотрена, и ничто особенно не привлекло внимания Кеннеди, он спросил о подвале или кладовке. Доктор Лит осветил путь, и мы спустились.

Внизу стояло бесчисленное множество огромных упаковочных ящиков, только что прибывших из-за границы, наполненные последней партией произведений искусства, которые купил Спенсер. Очевидно, доктор Лит и мисс Уайт были так поглощены выяснением того, какой ущерб был нанесен сокровищам искусства наверху, что у них не было времени осмотреть новые в подвале.

Первым шагом Кеннеди был тщательный обыск всех маленьких зарешеченных окон и двери, которая вела в своего рода небольшую зону для удаления пепла и мусора. На двери не было никаких признаков взлома, как и ни на одном из окон на первый взгляд. Тихое восклицание Кеннеди привлекло нас к нему. Он открыл одно из окон и протянул руку к решетке, которая с лязгом упала на тротуар снаружи. Прутья были полностью и тщательно пропилены, и все это было вставлено на место, чтобы ничего не было обнаружено при беглом взгляде. Он рассматривал замок на окне. По-видимому, все было в порядке; на самом деле он был установлен так, что был бесполезен.

– Большинство людей, – заметил он, – недостаточно знают об отмычках. От них обычный дверной замок или оконная задвижка не защитят. С помощью отмычки длиной восемнадцать дюймов даже малокровный взломщик может оказать давление, достаточное, чтобы поднять две тонны. Ни одно окно из тысячи не выдержит такого напряжения. Единственное применение замков – это не пускать воров-проныр и заставлять современного образованного взломщика шуметь. Это место со всеми его сказочными сокровищами должно охраняться постоянно, сейчас же все так, как если бы входная дверь была широко открыта.

Решетка была заменена, а окно, по-видимому, заперто, как и прежде, Крейг посвятил свои усилия осмотру упаковочных ящиков в подвале. До сих пор, по-видимому, там, внизу, ничего не было потревожено. Пока он рылся, из угла, образовавшегося за одним из ящиков, он вытащил трость, по всей видимости, обычную трость из малакки. Он немного подержал ее в руке, затем покачал головой.

– Слишком тяжелая для малакки, – размышлял он. Затем ему, казалось, пришла в голову идея. Он повернул ручку. Конечно же, она отошла, и в этот момент вспыхнул яркий маленький огонек.

– Ну, что вы об этом думаете? – воскликнул он. – Для научного темного фонаря это самая аккуратная вещь, которую я когда-либо видел. Электрическая осветительная трость с маленькой лампой накаливания и спрятанной в ней батарейкой. Это становится интересным. Должно быть, мы наконец-то нашли тайник настоящего джентльмена-взломщика, который, по словам Бертильона, существует только в книгах. Интересно, не спрятал ли он здесь что-нибудь еще?

Он наклонился и вытащил странный маленький инструмент – один синий стальной барабан. Он плотно вложил в ладонь жесткий резиновый колпачок и первым и средним пальцами обхватил барабан стальным кольцом на другом конце.

Последовал громкий звук, и только что распакованная ваза в противоположном конце подвала разлетелась вдребезги, как будто от взрыва.

– Фу! – воскликнул Кеннеди. – Я не хотел этого делать. Я знал, что эта штука заряжена, но понятия не имел, что кольцо с пружинкой на конце было настолько тонким, чтобы отстрелить его одним прикосновением. Это один из тех аристократических маленьких пистолетов "апач", которые можно носить в кармане жилета и прятать в руке. Скажи-ка, работает! И еще здесь есть маленькая коробочка с патронами.

Мы посмотрели друг на друга в изумлении от такой случайной находки. Очевидно, вандал планировал серию визитов.

– Теперь позвольте мне посмотреть, – продолжил Кеннеди. – Я полагаю, что наш очень человечный, но тем не менее таинственный злоумышленник ожидал использовать их снова. Что ж, пусть попробует. Я пока положу их обратно сюда. Я хочу понаблюдать сегодня ночью в картинной галерее.

Я не мог отделаться от мысли, что, в конце концов, это может быть не внутренняя работа, а починка окна – просто ширма. Или вандал был очарован тонким влиянием мистицизма, которое так часто, кажется, исходит от предметов, пришедших из отдаленных веков мира? Я не мог не спросить себя, была ли история, рассказанная мисс Уайт, абсолютно правдивой. Было ли в явном испуге девушки что-то большее, чем суеверие? Я был уверен, что она что-то видела, потому что она была очень встревожена. Но что же она на самом деле видела? До сих пор все, что нашел Кеннеди, доказывало, что реинкарнация жрицы Ка была очень материальной. Возможно, "реинкарнация" проникла сюда днем и провела часы до ночи в ящике с мумией. Это место вполне могло быть выбрано как самое безопасное и наименее подозрительное укрытие.

У Кеннеди, очевидно, были какие-то идеи и планы, потому что, как только он договорился с доктором Литом, чтобы мы могли попасть в музей в тот вечер, чтобы понаблюдать, он извинился и ушел. Едва завернув за угол на следующей улице, он поспешил в телефонную будку.

– Я позвонил первому заместителю О'Коннора, – объяснил он, выходя из будки четверть часа спустя. – Ты знаешь, что двое людей О'Коннора обязаны посещать все ломбарды города по крайней мере раз в неделю, просматривая последние залоги и сравнивая их с описаниями украденных предметов. Я дал ему список из каталога доктора Лита и думаю, что, если, например, какой-нибудь из изумрудов был заложен, его люди будут начеку и узнают об этом.

Мы неторопливо поужинали в соседнем отеле, и большую часть этого времени Кеннеди рассеянно смотрел на свою еду. Только один раз он упомянул об этом случае, и это было почти так, как если бы он думал вслух.

– В наши дни, – заметил он, – преступники исключительно хорошо информированы. Раньше они крали только деньги и драгоценности; сегодня это также знаменитые картины и антиквариат. Они кое-что знают о ценности античной бронзы и мрамора. На самом деле распространение вкуса к искусству научило предприимчивого грабителя тому, что такие вещи стоят денег, а он, в свою очередь, научил получателей краденого платить разумный процент от стоимости его художественной добычи. Успех европейского похитителя произведений искусства просвещает американского вора. Вот почему я думаю, что мы найдем кое-что из этого в руках профессиональных скупщиков краденого.

Был еще ранний вечер, когда мы вернулись в музей и открыли дверь ключом, который доктор Лит одолжил Кеннеди. Он очень хотел присоединиться к нам в дозоре, но Крейг дипломатично отказался, и это обстоятельство озадачило меня и навело на мысль, что, возможно, он подозревал самого куратора.

Мы расположились под таким углом, чтобы нас невозможно было увидеть, даже если бы была включена полная мощность электричества. Час за часом мы ждали. Но ничего не произошло. Было много странных и непонятных звуков, не рассчитанных на то, чтобы успокоить кого-то, но Крейг всегда был готов дать объяснение.

Все длилось до полудня следующего дня после нашего долгого и бесплодного бдения в картинной галерее, когда сам доктор Лит появился в нашей квартире в состоянии сильного волнения.

– Мисс Уайт исчезла, – выдохнул он в ответ на поспешный вопрос Крейга. – Когда я открыл музей, ее там не было, как обычно. Вместо этого я нашел эту записку.

Он положил на стол следующее наспех написанное послание:

Не пытайся следовать за мной. Это зеленое проклятие преследовало меня из Парижа. Я не могу избежать этого, но я могу предотвратить его влияние на других.

ЛЮСИЛЬ УАЙТ.

Вот и все. Мы посмотрели друг на друга в недоумении, пытаясь понять загадочную формулировку – "зеленое проклятие".

– Я ожидал чего-то в этом роде, – заметил Кеннеди. – Кстати, гвозди на ботинках были французскими, как я и предполагал. Следы французских каблуков. Это была сама мисс Уайт, которая спряталась в футляре с мумией.

– Невозможно, – недоверчиво воскликнул доктор Лит. Что касается меня, то я понял, что бесполезно сомневаться в Кеннеди.

Мгновение спустя дверь открылась, и вошел один из людей О'Коннора, переполненный новостями. Некоторые изумруды были обнаружены в ломбарде на Третьей авеню. О'Коннор, памятуя об исторической судьбе мексиканской Мадонны и украденной статуе египетской богини Нейт, провел тщательный обыск, в результате которого была найдена по крайней мере часть похищенных драгоценностей. Была только одна зацепка к вору, но она выглядела многообещающе. Ростовщик описал его как "сумасшедшего француза-художника", высокого, с заостренной черной бородой. Закладывая драгоценности, он назвал имя Эдуарда Делаверда, и городские детективы обыскивали более известные студии в надежде выследить его.

Кеннеди, доктор Лит и я отправились в пансион, где жила мисс Уайт. В нем не было ничего, от хозяйки до сплетен, что отличало бы его от множества других мест лучшего сорта. Нам не составило труда выяснить, что мисс Уайт вообще не возвращалась домой накануне вечером. Хозяйка, казалось, смотрела на нее как на женщину—загадку и призналась нам, что ни для кого не секрет, что она вовсе не американка, а француженка, чье имя, по ее мнению, на самом деле было Люсиль Леблан, которая, в конце концов, была белой. Кеннеди ничего не сказал, но я колебался между выводами о том, что она стала жертвой нечестной игры, и о том, что она сама могла быть преступницей или, по крайней мере, членом преступной группы.

Никаких ее следов не удалось найти через обычные агентства по розыску пропавших без вести. Однако была середина дня, когда до нас дошло известие, что один из городских детективов, по-видимому, обнаружил студию Делаверде. Это было связано с интересной информацией о том, что накануне там видели женщину, примерно отвечающую описанию мисс Уайт. Сам Делаверде исчез.

Здание, в которое нас привел детектив, находилось в центре города, в жилом районе, который оставался чем-то вроде небольшого водоворота в стороне от потока бизнеса, который охватил все, что было до него в городе. Это было старое и большое здание, полностью отданное под мастерские художников.

Нас направили в один из самых дешевых номеров. В комнате почти не было мебели и царил странный беспорядок. В центре комнаты стояла наполовину законченная картина, а несколько законченных были прислонены к стене. Они обладали самым диким характером, какой только можно себе представить. Даже концепции футуристов выглядели по сравнению с ними скучными.

Кеннеди сразу же начал рыться и исследовать. В углу шкафа у двери он обнаружил ряд бутылок темного цвета. Одна была наполовину заполнена изумрудно-зеленой жидкостью.

Он поднес ее к свету и прочитал этикетку: "Абсент".

– А, – воскликнул он с явным интересом, посмотрев сначала на бутылку, а затем на дикие, бесформенные картинки. – Наш сумасшедший француз был абсентером. Я думал, что картины были скорее продуктом расстроенного ума, чем гения.

Он поставил бутылку, добавив:

– Только недавно наше собственное правительство ввело запрет на ввоз этого вещества в результате решения Министерства сельского хозяйства о том, что оно опасно для здоровья и противоречит закону о чистых продуктах питания. Во Франции его называют "бичом", "чумой", "врагом", "королевой ядов". По сравнению с другими алкогольными напитками он обладает наибольшей токсичностью из всех. Во Франции, Швейцарии и Бельгии существуют законы, запрещающие это вещество. Дело не только в алкоголе, хотя его содержание составляет от пятидесяти до восьмидесяти процентов. В нем алкоголь становится таким смертоносным. Абсент – это масло полыни, горечь которого вошла в пословицу. Действующее вещество абсентин является наркотическим ядом. Это вещество создает самую коварную привычку, от которой трудно избавиться, стремление, более требовательное, чем голод. Он почти так же смертелен, как кокаин, по своему разрушительному воздействию на разум и тело. Полынь, – продолжал он, все еще роясь, – обладает особым сродством к клеткам мозга и нервной системе в целом. Это вызывает особое расстройство ума, которое можно было бы назвать абсентизмом. Потеря воли следует за ее использованием, грубостью, размягчением мозга. Это порождает самые дикие галлюцинации. Возможно, именно поэтому наш абсентер решил сначала уничтожить или украсть все зеленое, как будто в этом цвете была какая-то проблема, когда он мог бы избавиться от стольких более ценных вещей. Абсентеры, как известно, выполняют некоторые из самых сложных маневров, требующих большого мастерства и использования тонких инструментов. Они склонны исчезать и не помнят о своих действиях после этого.

На забрызганном чернилами столе лежало несколько книг, в том числе "Дегенеративный мужчина" Ломброзо и "Преступная женщина". Кеннеди взглянул на них, затем на скомканную рукопись, которая была засунута в книгу. Текст был написан дрожащим, судорожным, чужим почерком, очевидно, был частью книги или статьи.

– О, порочность богатства! – было начало. – В то время как миллионы бедных тружеников рабствуют, голодают и дрожат, современные работорговцы, подобно рабовладельцам Древнего Египта, тратят деньги, выжатые из крови людей, на бесполезные и бессмысленные игрушки искусства, в то время как у людей нет хлеба, на старые книги, в то время как у людей нет домов, на драгоценности, в то время как у людей нет одежды. Тысячи тратятся на мертвых художников, но живому гению жалко доллара. Долой такое искусство! Я посвящаю свою жизнь исправлению ошибок пролетариата. Да здравствует анархизм!

Дело становилось все серьезнее. Но, безусловно, самым серьезным открытием в ныне опустевшей студии было несколько больших стеклянных трубок в углу, некоторые из которых были разбиты, другие еще не использовались и стояли рядами, как будто ожидая, когда их заполнят. На одном конце полки стояла бутылка с надписью "Серная кислота", на другом – огромная банка, полная черных зерен, рядом – бутылка хлората поташа. Кеннеди взял несколько черных зерен и положил их в металлическую пепельницу. Он зажег спичку. Послышалась затяжка и небольшое облачко дыма.

– А, – воскликнул он, – черный порох. Наш абсентер был изготовителем бомб, возможно, экспертом. Дайте-ка подумать. Я предполагаю, что он делал взрывчатую бомбу, искусно сделанную из пяти стеклянных трубок. Центральная, я рискну предположить, содержала серную кислоту и хлорат поташа, разделенные плотно упакованным куском ваты. Затем две трубки с каждой стороны, вероятно, содержали порошок, и, возможно, внешние трубки были заполнены скипидарным спиртом. В нужном положении кислота в центральной трубке находится сверху и, таким образом, постепенно впитывается через вату и вызывает сильное нагревание и взрыв при контакте с поташем. Это воспламенило бы порошок в следующих трубках, и это рассеяло бы пылающий скипидар, вызвав потрясающий взрыв и повсеместный пожар. С настоятельной идеей мести, подобной той, что раскрывается в этой рукописи, либо за его собственные ошибки как художника, либо за воображаемые ошибки людей, что может этот абсентер не планировать сейчас? Он исчез, но, возможно, он может быть более опасным, если его найдут, чем если он потеряется.

Саркофаг

Мне пришла в голову ужасная мысль, что, возможно, он был не один. Я видел, как Спенсер был без ума от своей привлекательной библиотекарши. Уборщик здания студии был уверен, что женщина, отвечающая ее описанию, была посетительницей студии. Будет ли она использована, чтобы добраться до миллионера и его сокровищ? Была ли она сама частью заговора, направленного на то, чтобы сделать его жертвой, возможно, убить его? Поначалу эта женщина была для меня большой загадкой. Теперь она была еще большей загадкой. Едва ли было возможно, что она тоже была абсентером, который на время избавился от проклятия только для того, чтобы снова впасть в него.

Если и были какие-то подобные мысли, проходившие в голову Кеннеди, он этого не показывал, по крайней мере, не в форме колебаний в том направлении, по которому он, очевидно, наметил следовать. Он почти ничего не сказал, но поспешил из студии на такси обратно в лабораторию. Через несколько минут мы уже мчались к музею.

У Крейга было не так много времени для работы, если он надеялся быть готовым ко всему, что может произойти этой ночью. Он начал с наматывания катушки за катушкой медного провода на складе в подвале музея. Было не очень трудно скрыть это, настолько переполненной была комната, или вывести концы через окно с противоположной стороны от того, где окно было разбито.

Затем он поднялся наверх в картинную галерею и установил несколько коробок, подобных тем, с которыми я видел, как он экспериментировал во время испытаний селена в тот день, когда мистер Спенсер впервые посетил нас. Это были коробки, похожие на камеры, около десяти дюймов в длину, три дюйма или около того в ширину и четыре дюйма в глубину.

Один конец был открыт или, по крайней мере, выглядел так, как будто его конец был засунут на несколько дюймов внутрь коробки. Я заглянул в одну из коробок и увидел щель в стене, которую кто-то сделал. Кеннеди был занят настройкой аппарата и остановился только для того, чтобы заметить, что в коробках находились две чувствительные поверхности селена, уравновешенные двумя сопротивлениями углерода. В коробке также был часовой механизм, который Крейг завел и заставил тихо тикать. Затем он передвинул стержень, который, казалось, закрывал щель, пока аппарат не был отрегулирован к его удовлетворению, что было тонкой операцией, судя по его осторожности. Несколько таких коробок были установлены, и к тому времени было уже довольно поздно.

Провода от аппарата в художественной галерее также вели наружу, и их, а также провода от катушек в подвале, он провел через сад позади дома Спенсера и вверх в комнату на верхнем этаже. В верхней комнате он подсоединил провода из кладовой к чему-то похожему на кусок хрусталя и телефонную трубку. Те, что были в картинной галерее, заканчивались чем-то очень похожим на аппарат, который радист носит на голове.

Среди прочих вещей, которые Крейг принес из лаборатории, был пакет, который он еще не развернул. Он положил его у окна, все еще завернутым. Он был довольно большим и, должно быть, весил пятнадцать или двадцать фунтов. Сделав это, он достал рулетку и начал, как будто он был геодезистом, измерять различные расстояния и, по-видимому, вычислять углы и расстояния от подоконника дома Спенсера до окна в крыше, которое было точным центром музея. Расстояние по прямой, если я правильно помню, было около четырехсот футов.

Когда приготовления завершились, ничего не оставалось делать, кроме как ждать, когда что-нибудь произойдет. Спенсер отказался встревожиться из-за наших опасений за его собственную безопасность, и только с трудом мы смогли отговорить его от того, чтобы перевернуть небо и землю, чтобы найти мисс Уайт, что, безусловно, должно было расстроить тщательно продуманные планы Кеннеди. Он был так заинтересован, что отложил одну из самых важных деловых конференций года, выросшую из антимонопольных исков, чтобы присутствовать с доктором Литом и нами в маленькой задней комнате наверху.

Было уже довольно поздно, когда Кеннеди закончил свои поспешные приготовления, но по мере того, как приближалась ночь, мы становились все более и более нетерпеливыми, ожидая, что что-то произойдет. Крейг, по-видимому, был еще более встревожен, чем накануне вечером, когда мы наблюдали за ним в самой художественной галерее. Спенсер нервно курил, яростно прикуривая одну сигару от другой, пока воздух не стал почти голубым.

Почти не было произнесено ни слова, пока час за часом Крейг сидел с трубкой у уха, подключенной к катушкам в кладовой.

– Вы могли бы назвать это электрическим детективом, – объяснил он Спенсеру. – Например, если бы вы заподозрили, что в какой-либо комнате происходит что-то необычное, это многое сообщило бы вам, даже если бы вы были за много миль отсюда. Это открытие ученика Торна Бейкера, английского специалиста по электрике. Он экспериментировал с высокочастотными электрическими токами, исследуя природу разрядов, используемых для электрификации определенных вещей. Совершенно случайно он обнаружил, что, когда комната, в которой он проводил эксперименты, была занята каким-то человеком, его измерительные приборы указывали на этот факт. Он проверил степень изменения, пропустив ток сначала через комнату, а затем через чувствительный кристалл к тонкой телефонной трубке. Было отчетливое изменение в жужжании, слышимом по телефону, когда комната была занята или незанята. То, что я сделал, – это намотал одиночные петли простого провода с каждой стороны этой комнаты внизу, а также намотал вокруг комнаты несколько витков скрытого медного провода. Эти коллекторы соединены с кристаллом карборунда и телефонной трубкой.

Каждый из нас пробовал эту штуку и слышал отчетливое жужжание в трубке.

– Присутствие мужчины или женщины в этой комнате было бы очевидно для человека, слушающего за много миль, – продолжил он. – Через эту кладовую постоянно проходит ток высокой частоты. Вот что вызывает это обычное жужжание.

Было уже около полуночи, когда Кеннеди внезапно закричал:

– Вот, Уолтер, возьми эту трубку. Ты помнишь, как звучало жужжание. Слушай. Скажите мне, можешь ли ты тоже обнаружить изменения.

Я быстро прижал трубку к уху. Действительно, я мог бы заметить разницу. Вместо гудения раздался лишь слабый звук. Он был медленнее и ниже.

– Это означает, – взволнованно сказал он, – что кто-то проник в эту темную кладовую через разбитое окно. Позволь мне снова взять трубку. Ах, жужжание возвращается. Он выходит из комнаты. Я полагаю, он нашел электрическую трость и пистолет там, где оставил их. А теперь, Уолтер, раз уж ты привык к этой штуке, возьми ее и расскажи мне, что ты слышишь.

Крейг уже схватил другое устройство, связанное с художественной галереей, и держал беспроводной приемник над головой. Он слушал с пристальным вниманием, разговаривая, пока ждал.

– Это устройство, – говорил он, – было разработано доктором Фурнье д'Альбе, преподавателем физики в Бирмингемском университете, для помощи слепым. Оно известно как оптофон. То, что я буквально делаю сейчас, – это СЛЫШУ свет. Оптофон преобразует свет в звук с помощью этого замечательного маленького элемента, селена, который в темноте является плохим проводником электричества, но при свете является хорошим проводником. Это свойство используется в оптофоне при передаче электрического тока, который прерывается специальным прерывателем с часовым механизмом. Это делает свет и тьму слышимыми в телефоне. Эта штука у меня над головой похожа на беспроводной телефонный приемник, способный улавливать ток даже в четверть микроампера.

Мы все с нетерпением ждали, когда Крейг заговорит. Очевидно, незваный гость сейчас поднимался по лестнице в художественную галерею.

– На самом деле я слышу свет звезд, проникающий сквозь ваше замечательное окно в потолке из стекла, мистер Спенсер, – продолжил он. – Несколько мгновений назад, когда светила луна, я слышал ее, как грохот проезжающей повозки. Я знал, что это луна, и потому, что видел, что она, должно быть, светит, и потому узнал звук. Солнце гремело бы, как проходящий экспресс, если бы сейчас был день. Я могу различить тень, проходящую между оптофоном и светом. Рука, проведенная перед ним, издала бы мурлыкающий звук, а взгляд из окна при дневном свете прозвучал бы как кинематограф, отматывающий пленку.

– А, вот и он. – Крейг теперь слушал с большим волнением. – Наш злоумышленник проник в художественную галерею. Он светит своей электрической тростью на различные объекты, производя разведку. Без сомнения, если бы я был достаточно опытен и у меня было время изучить его, я мог бы сказать вам по звуку, на что он смотрит.

– Крейг, – перебил я, на этот раз сам очень взволнованный, – жужжание от высокочастотного тока становится все тише и тише.

– Клянусь Георгием, тогда там есть еще один человек, – ответил он. – Я не удивлен. Будь бдителен. Скажи мне, как только жужжание снова усилится.

Спенсер с трудом сдерживал свое нетерпение. Прошло много времени с тех пор, как он был простым зрителем, и ему, похоже, не нравилось, когда его кто-то сдерживал.

– Теперь, когда вы уверены, что вандал там, – вмешался он, от волнения затушив сигару, – не можем ли мы броситься туда и схватить его, прежде чем у него появится шанс нанести еще какой-нибудь ущерб? Он может уничтожить вещи на тысячи долларов, пока мы ждем здесь.

– И он мог бы уничтожить всю коллекцию, здание и все остальное, включая нас в придачу, если бы услышал от нас хотя бы шепот, – твердо добавил Кеннеди.

– Этот второй человек покинул кладовую, Крейг, – вставил я. – Жужжание снова вернулось в полную силу.

Кеннеди оторвал радиоприемник от уха.

– Послушай, Уолтер, тогда забудь об этом электрическом детективе. Возьми оптофон. Опиши мне подробно, что именно ты слышишь.

Он достал из кармана маленький металлический шарик. Я выхватил у него трубку и приложил ее к уху. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к новым звукам, но они были достаточно ясны, и я прокричал свои впечатления об их вариациях. Кеннеди возился у окна над тяжелым свертком, с которого он сорвал обертку. Он стоял к нам спиной, и мы не могли видеть, что он делает.

В моих ушах раздался ужасный грохот, от которого чуть не лопнули барабанные перепонки. Как будто меня внезапно швырнули в увеличенную пещеру ветров, и на меня обрушился водопад, более мощный, чем Ниагара. Это было так больно, что я вскрикнул от неожиданности и невольно уронил трубку на пол.