Доктор Данилов и медицина будущего

Пока Данилов беседовал по душам с посторонними женщинами, Елена оформилась на новую работу и решила отпраздновать это событие в ресторане. Мария Владимировна настаивала на том, чтобы заказать еду домой и даже приводила доводы в пользу такого решения – дешевле, удобнее и можно из разных мест назаказывать всякого, – но Елена была непреклонна. Такое событие заслуживает праздника в торжественной обстановке. Ну, если не в торжественной, то, по крайней мере не в домашней. Направленность заведения тоже вызвала дискуссию – Елене хотелось «чего-то китайского или, во всяком случае, восточного», а дочь тяготела к западным пиццам и пастам.

– Я второй раз в жизни устроилась на работу, и ты предлагаешь отмечать это в пиццерии? – ужаснулась Елена. – Может еще и «Точку» рассмотрим?

Третейское решение пришлось выносить Данилову.

– Предлагаю ресторан «Дуги-надуги» на Марксистской, – сказал он тоном, не допускающим выражений. – Из китайского там можно взять хинкали, а хачапури по-мегрельски лучше всяких пицц.

– Хинкали – китайская еда?! – рассмеялась Мария Владимировна. – Хороша шуточка!

– Все варианты вареного пирожка с начинкой пришли к нам из Китая, – просветил дочь Данилов. – Пельмени, хинкали, манты, равиоли, гёдза – все это потомки китайских цзяоцзы.

– А что такое «надуги»? – поинтересовалась Елена.

– Мягкий сыр, похожий на творог, его смешивают с мятой, заворачивают в ломтики сулугуни и так едят.

– Откуда ты все это знаешь? – удивилась дочь. – Ты же, кроме работы, нигде не бываешь…

– Я работаю на одной кафедре с ходячей кавказской кулинарной энциклопедией, – усмехнулся Данилов, имея в виду доцента Саакова. – Бабушка его была шеф-поваром, а дедушка – этнографом. Оба таланта соединились во внуке, который замечательно готовит и может часами рассказывать историю каждого блюда…

– Вот папе однозначно везет на интересных сослуживцев, – позавидовала Елена.

– Отчасти, – хмыкнул Данилов. – Когда сослуживец угощает чем-то этаким, – Данилов дважды прищелкнул пальцами, – то везет, а когда тебе под прихваченный из дома бутерброд рассказывают о том, как в старину на Кавказе готовили на углях форель, то рассказчика хочется придушить. Так что все относительно…

Пребывание в грузинском ресторане располагает к произнесению витиеватых тостов. Данилов собрался с мыслями, пока ехали в такси, и выдал трехминутный тост, в котором смог гармонично соединить похвалы в адрес супруги, краткий обзор их семейной жизни и пожелания всяческих успехов на новом поприще. Шустрая дочь, успевшая за время произнесения тоста проконсультироваться с мировым разумом, указала на то, что по грузинским правилам (мы же в грузинском заведении?) за виновника торжества пьют пятый тост, но Данилов посоветовал ей меньше умничать и выжидательно посмотрел на жену – рассказывай, мол, про новую работу.

– Вы сидите за одним столом с директором департамента организации экстренной медицинской помощи ЗАО «Главмедпомощь», – торжественно объявила Елена. – К работе я приступаю с понедельника. Наш офис находится на Проспекте Мира в двух шагах от кольцевой станции…

– Удобно, – оценил Данилов. – Хочешь – на машине поезжай, хочешь – на метро, да и старая работа близко, всегда можно на чашечку чая заскочить.

– Вот еще! – фыркнула Елена. – Вы же знаете, что я никогда особо не жаловалась и старалась во всем находить позитив. Но сейчас, когда все осталось позади, я скажу прямо – была без радости любовь, разлука будет без печали. Комфорт, который дает привычная обстановка, не следует путать со счастьем.

– Чему радуешься и чего опасаешься на новом месте? – спросил Данилов.

– Радуюсь тому, что мои новые подчиненные замотивированы лучше прежних, как-никак частная медицина, – последние слова Елена произнесла с наигранным пафосом. – А опасаюсь трений с верховным начальством. Моя задача – быть на шаг впереди, то есть развивать скоропомощную службу с небольшим опережением потребностей. Компания не может позволить себе пробуксовки в такой важной сфере. Но, с другой стороны, у меня есть определенный бюджет и трату каждого рубля надо обосновать… Короче говоря, если развиваться активно, то посыплются упреки в необоснованном расходовании средств, а если я стану трястись над бюджетом, то меня начнут трясти за недостаточное развитие.

– Короче говоря, в жизни ничего не изменилось, кроме местонахождения офиса, – заметил Данилов.

– А зарплата будет больше? – поинтересовалась меркантильная дочь.

– Надеюсь, – уклончиво ответила Елена. – Там сложная система. Сам по себе оклад невелик, но есть стимулирующие надбавки, месячные и квартальные премии, а также годовые бонусы. Но особо меня радуют бесплатные обеды и транспортная компенсация в девять тысяч шестьсот пятьдесят рублей в месяц.

– Шикарно! – восхитился Данилов. – Единый месячный билет, включающий пригородную зону, стоит чуть дороже трех тысяч, а вам в три раза больше дают!

– Хорош глумиться! – одернула Елена. – Лучше скажи, что у тебя происходит. Ты какой-то задумчивый стал, а это настораживает.

– Это не у меня происходит, – усмехнулся Данилов, – а в больнице имени Буракова, где я имею удовольствие изучать квартальную статистику первого в Москве скоропомощного комплекса. Народ «химичил» с историями болезни, переписывая их задним числом. Испугавшись возможной огласки, местные деятели украли мои рабочие материалы и попытались выжить меня, но все обошлось. Вместо статьи я решил подготовить лекцию, а они обещали больше не «химичить».

– И ты им поверил? – поддела Елена. – Горбатого только могила исправит.

– Поверил, – кивнул Данилов. – «Химия» была сугубо ситуационной – открыли комплекс, набрали много нового народу, собака хозяина не знает, вот и лажали часто. Сейчас все вроде как наладилось, к тому же скоро больницу переведут на электронный документооборот, а там уже особо не «похимичишь», нужны продвинутые хакерские навыки. Ну и потом они уже разок спалились… Знаешь на чем? Переписывали истории одной рукой и за врача приемного покоя, и за дежурных реаниматологов. Детский сад! Хотя бы наклон изменили бы, что ли…

Следом за жадностью всегда приходит раскаяние. Хотелось попробовать и того, и другого, и третьего с четвертым, а уж рулетики из двух сортов сыра пошли так хорошо, что их заказали дважды. Данилов объелся настолько, что стало тяжеловато дышать. «Один раз живем», – успокоил внутренний голос, невероятно добревший на фоне обжорства. «Завтра – постный день, – пообещал себе Данилов. – Ничего, калорийнее воды, есть не стану».

«Сытому веселее живется, а голодному слаще спится», говорят в народе. Набитый желудок генерировал кошмары один за другим. Началось с экзамена по нормальной анатомии, самом страшном испытании на пути будущего врача. Экзаменатор просит перечислить все кости скелета в алфавитном порядке. Данилов пытается это сделать, но постоянно сбивается… «Вон из медицины! – кричит ему в лицо экзаменатор. – Таким тупицам только метлу доверить можно…». Следом за экзаменом приснилась родная шестьдесят вторая подстанция. Последний вызов, впереди радостный момент сдачи дежурства… Но вдруг заведующая подстанцией объявляет, что в связи с сокращением штатов сотрудники переводятся на непрерывный режим работы. «А когда можно будет домой?», робко спрашивает Данилов. «Когда на пенсию выйдете!», отвечает заведующая и вдруг у нее начинают расти клыки. Нет, не клыки, а самые настоящие бивни! Данилов хочет убежать, но ноги будто приклеились к полу… Самым худшим был третий сон, в котором Данилов тонул в ванной. Выбраться не получалось, потому что руки соскальзывали с бортика. Ноги никак не могли нащупать опору. А когда Данилов нырнул для того, чтобы выдернуть затычку (сообразил же!), то увидел, что на затычке сидит необъятных размеров русалка, похожая на Евгению Юрьевну. Мало того, что ее не сдвинуть, так она еще и хватает Данилова за ногу и тянет на дно. Тянет и поет голосом Высоцкого: «Когда вода всемирного потопа вернулась вновь в границы берегов…». Наиболее ужасным было не предчувствие скорой смерти, а песня о любви в исполнении столь неприятной особы…

– К чему снятся русалки? – спросил Данилов за завтраком у Марии Владимировны.

– Вопрос сложный, – дочь задумчиво наморщила лоб и покосилась на Елену. – Примитивная трактовка связывает русалок с романтическими знакомствами…

– О, как интересно! – вставила Елена. – У папы как раз самый тот возраст для романтических знакомств.

– Но знатоки считают, – продолжала Мария Владимировна, пропустив замечание матери мимо ушей, – что русалки отражают внутреннюю борьбу, вызванную неспособностью принять важное решение. Иногда человек не понимает, что в нем происходит такая борьба и тогда русалка является подсказкой. Ты обдумываешь какое-то важное решение?

– Да, – с преувеличенно серьезным видом ответил Данилов. – Не могу понять – нужна ли мне вторая чашка кофе или достаточно одной?

Шутки шутками, но одна недодуманная мысль в голове вертелась. Внутренний Ватсон никак не мог понять, почему после столь откровенного разговора, когда, казалось бы, все карты были раскрыты и все покаянные слова сказаны, Евгению Юрьевну так напрягло желание довести начатую работу до логического конца. Не поверила в отсутствие у Данилова враждебных намерений или тут кроется что-то другое? А что именно? Ватсон беспокоился, а внутренний Холмс медлил с ответом. Впору было заподозрить, что в подвалах скоропомощного комплекса спрятана тайная лаборатория, производящая запретные вещества… Ну а о чем еще можно думать? Разве что о черных трансплантологах, но при таких мыслях нужно начинать пить галоперидол, другого выхода нет.

Пораскинув мозгами (это выражение очень ему нравилось), Данилов решил, что Евгению Юрьевну задела его сдержанность. Видимо она ожидала какой-то эмоциональной реакции, похвал своей откровенности, заявлений в стиле: «я тебе верю, дорогуша!» и прочей театральщины, совершенно несвойственной Данилову. Многие люди воспринимают сдержанность как скрытность или проявление недружелюбия. Вспомнился старший врач шестьдесят второй подстанции Кочергин по прозвищу Лжедмитрий. Делая сотрудникам внушения, Лжедмитрий ожидал яркого покаяния с битьем себя в грудь и надрывными заверениями «никогда больше». Хитрецы успешно этим пользовались, избегая выговоров и сохраняя премии при помощи «показательных выступлений». Не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасешься, как-то так… Данилова Лжедмитрий ненавидел за его упертость, но лишний раз связываться избегал, остерегался последствий.

Напоследок Данилов набрал в архиве тридцать историй болезни.

– Куда вам столько? – ахала заведующая.

– Перед смертью не надышишься, – пошутил Данилов. – Вы не беспокойтесь, я в конце дня все верну.

Истории он выбирал не абы как, а со смыслом – все пациенты поступили в воскресные дни. Почему? Да потому что воскресные и праздничные дни наиболее богаты различными косяками. Из начальства присутствует только дежурный администратор, сугубо номинальная фигура, занимающаяся только чрезвычайными происшествиями. Особо сознательные дежурные администраторы могут с утра обойти всю больницу быстрым шагом. Почему-то считается, что подобные обходы укрепляют дисциплину, хотя на самом деле толку от них ноль. Сотрудники знают привычки администраторов и к моменту их появления повсюду царит милая начальственному сердцу благодать. Никто не позволяет себе лишнего, как в прямом, так и в переносном смыслах, кругом порядок, персонал напоминает трудолюбивых пчелок… Но не успевают шаги «обходчика» стихнуть вдали, как все возвращается на круги своя.

Некоторые дежурные администраторы предпочитают вместо обхода совершать внезапные вылазки или, скорее, набеги на избранные отделения. Почему-то считается, что дамоклов меч начальственного появления заставляет сотрудников работать лучше и, вообще, дисциплинирует. На самом деле ни хрена этот дамоклов, с позволения сказать, меч не дисциплинирует, потому что служба внутреннего оповещения работает идеально. Сведения о передвижениях дежурного администратора передаются по сарафанному радио из отделения в отделение. «Идет в главный корпус» – отделения, находящиеся в других корпусах, облегченно выдыхают. «Садится в лифт» – работающие на втором этаже тоже могут выдохнуть. «Начальство в эндокринологии» – все, кроме находящейся на том же этаже неврологии, расслабляются и продолжают работать в обычном режиме «бери меньше, кидай дальше и киряй пока летит».

Для человека, желающего найти недочеты (в данном конкретном случае – желающего понять, почему стороннее внимание столь напрягает местную администрацию), воскресные поступления являются наиболее предпочтительными.

Каждую историю Данилов просматривал дважды, причем второй просмотр был таким же обстоятельным, как и первый. Первый десяток историй дал только один «криминал» – дежурный врач кардиологической реанимации писал дневники в телеграфном стиле: «состояние без динамики», не указывая ни частоты дыхательных движений, ни частоты сердечных сокращений, ни прочих данных. Так обычно пишут студенты до тех пор, пока им не объяснят, что в данном случае краткость является не сестрой таланта, а билетом на зону. Все проверяющие инстанции, от страховых до следственных, считают, что то, о чем не написано, не было сделано. Если не указываешь данных осмотра, значит осмотр не проводился. Привет, двести девяносто третья статья Уголовного кодекса!

Захотелось сделать чайную паузу. С учетом вчерашнего вечернего обжорства, Данилов ничего съестного с собой не принес и в больничную столовую идти не собирался. Мужик решил не есть – мужик есть не будет.

Доцент Гусев понимал толк в комфорте и порядке. Часто чайник стоит на подоконнике, чай и сахар хранятся в шкафу, а что-то вкусное может обнаружиться в ящике письменного стола. У Гусева же возле раковины, но не впритирку к ней, стояла особая тумбочка, в которой хранились припасы, посуда и столовые приборы (всего по три, не иначе как уважаемый Анатолий Самсонович любил сообразить на троих). На тумбочке стояли два чайника – электрический и заварочный, на котором сидела краснощекая кукла-грелка в бело-голубом гжельском стиле. А на стене над тумбочкой висел лист бумаги, на котором было напечатано:

«Одна чашка крепкого чая лучше двадцати чашек слабого»

Джордж Оруэлл.

Высказывание было прямо-таки конфуцианским – на первый взгляд вроде бы простое, а какой глубокий смысл скрыт! Данилову оно нравилось невероятно.

Налив в чайник воды, Данилов поставил его на подставку и нажал кнопку включения.

Какая-то неведомая сила крепко встряхнула Данилова и швырнула во тьму.

Глава девятая. Каждый врач может стать пациентом, но не каждый пациент способен стать врачом

Данилов проснулся от зуда в груди. Попытка почесаться привела к тому, что рука запуталась в чем-то тонком и сразу же рядом раздался хорошо знакомый пронзительный сигнал «пии-пии-пии». Открыв глаза, Данилов увидел над собой два лица в масках – мужское и женское. За время, ушедшее на приклейку сорванных электродов, Данилов вспомнил, как собрался выпить чаю. Прислушавшись к ощущениям, он отметил, что голова не болит совершенно, ни изнутри, ни снаружи, и вообще ей очень комфортно – изголовье кровати приподнято ровно настолько, насколько нужно. Саднило правую ладонь и ощущался дискомфорт в мочеиспускательном канале, явно вызванный установленным катетером. Ладонь рассмотреть не удалось, потому что правая кисть была забинтована.

– Обычный электрический ожог, – сказал мужчина. – Небось, мокрой рукой за чайник взялись…

– Рука была сухая, – ответил Данилов. – Я не такой идиот, чтобы мокрыми руками электрические приборы трогать…

После осмотра, к которому вскоре присоединился заведующий четвертым «общепрофильным» реанимационным отделением Плаканов, Данилов получил положенные ему, как коллеге, привилегии – ширмы по обеим сторонам койки, одноразовые трусы, чтобы не лежать совсем голым, и «персональный туалет» в виде судна на табурете рядом с кроватью.

Упал Данилов благополучно, ничего не сломал и вроде как даже не ушибся, но при падении смахнул рукой с тумбочки заварочный чайник, который, разбившись, наделал шуму, а шум привлек внимание проходившей мимо медсестры. Ну а дальше события развивались по шаблону – на каталку и в реанимацию. Людей, получивших удар током, положено держать под пристальным наблюдением не менее суток, поскольку контакт с электричеством может вызвать остановку сердца как сразу, так и через несколько часов.

Оставить при себе мобильный телефон, ясное дело, не разрешили – лишь дали на некоторое время для совершения неотложных звонков. Данилов позвонил Елене и шефу. Оба разговора получились крайне нудными – жене пришлось долго объяснять, что все уже в полном порядке и незачем наводить шороху своим посещением, тем более, что официально посещения родственников в реанимационных отделениях не разрешены. Шеф же надумал организовать экстренный перевод Данилова в семьдесят седьмую больницу, потому что «дома и стены помогают». Насилу удалось объяснить, что в больнице имени Буракова коллеге-доценту создали идеальные условия, и что Данилову совсем не хочется всей этой переводной суеты с новыми осмотрами. Зачем суетиться, если завтра (тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы) можно будет выписаться?

– А вы уверены, что они там на ночь звук у мониторов не выключают, чтобы спалось слаще? – с ехидцей поинтересовался шеф. – Передайте-ка телефон старшему врачу смены…

После того, как старший врач переговорил с шефом, в зале была произведена «рокировка» – койку на которой лежал Данилов, поменяли местами с той, что стояла напротив сестринского поста. Ширму поставили только с одной стороны, а от медсестер Данилова закрывать не стали. Спасибо любимому руководителю за проявленную заботу – теперь пользоваться «персональным туалетом» придется на глазах у посторонних. Хорошо еще, что совсем туалета не лишили, это же нарушение правил – вдруг во время отправления потребности пациент свалится с табурета и получит травму? Но, будучи в ясном сознании и удовлетворительном состоянии, пользоваться судном в постели как-то неловко, не только с моральной точки зрения, но и с физической тоже. Впрочем, и рядом с постелью тоже не айс.

Повернувшись к посту спиной – для размышления о важном нужно хотя бы условное уединение – Данилов начал прикидывать варианты.

Руки у него были абсолютно сухие, это точно. Да и потливостью ладоней он никогда не страдал, так что вариант «влажные руки» можно отбросить. К тому же, ручки хороших современных чайников абсолютно безопасны, провод проходит внутри, и он надежно изолирован – даже если взяться мокрой рукой, то ничего не случится. А у Гусева был хороший «бошевский» чайник.

Хороший? Нет, не такой уж и хороший… Кто-то явно его доработал. Как? Элементарно – вывел наружу проходящий в ручке фазный провод, спрятал его в пазу (ручка-то сборная) и, возможно, даже закрасил корректирующей жидкостью, чтобы медь не выделялась на белом фоне. Чайник обычно включают, держа руку на ручке. Включил – получил удар.

«А тебя ведь грохнуть хотели, Вова!», сказал внутренний голос и был совершенно прав. Если взять провод достаточного сечения, который не перегорит сразу же, то эффект может быть летальным, ведь пальцы под действием тока чаще всего сжимаются и продолжают удерживать источник. Интересно, почему ему удалось отделаться кратковременной потерей сознания и пораненной рукой? Разжал пальцы или же сработало устройство защитного отключения?

От размышлений Данилова отвлек приход Евгении Юрьевны.

– Ох, беда-то какая! – сокрушалась она, переглядываясь с заведующим отделением и старшим дежурным врачом. – Хорошо, что все обошлось! У меня самой сердце чуть не остановилось, когда мне сказали, что вас током ударило! От этих чайников вечные проблемы, недаром в свое время их запрещали держать в кабинетах. Хочешь чаю – иди в буфет, там всегда кипяток есть. Но куда-то идти – это же так неудобно… – Евгения Юрьевна скорчила недовольную гримасу. – Нет, я никого не упрекаю, просто делюсь своим мнением. Как вы себя чувствуете, Владимир Александрович? Всем ли довольны? А то мне уже из департамента звонили…

– Все хорошо, спасибо, – ответил Данилов и мысленно помянул недобрым словом чересчур заботливого шефа. – Там в кабинете на столе истории болезни остались…

– Не беспокойтесь, Владимир Александрович, все в порядке. Истории в архиве, ваши документы в кабинете заведующего терапией, а то мало ли – вдруг опять затеряются…

«Затеряются», а не «пропадут», отметил Данилов.

– И чайник новый Серафима Яковлевна уже выписала…

– А старый где?

– Выбросили к чертям собачьим! – Евгения Юрьевна удивленно посмотрела на Данилова. – А что с ним еще делать? Чинить? Так овчинка выделки не стоит, проще новый выдать!

«Замечательно! – подумал Данилов. – Если чайник выбросили, то хрен кому что докажешь». Воображение нарисовало картину разговора с сотрудником органов. «Я подозреваю, что меня хотели убить». «А какие доказательства у вас есть?». «Доказательств нет, поскольку нет чайника, ставшего орудием убийства, но зато у меня есть соображения». «С соображениями, Владимир Александрович, лучше обращаться к психиатрам, а мы работаем с фактами…». Обращаться к психиатрам Данилову категорически не хотелось. Плавали – знаем.[25]

Пожелав Данилову скорейшего выздоровления, Евгения Юрьевна ушла. Следом за ней ушел и заведующий отделением. Отсутствие начальства переключило сотрудников в режим «вольно». Дежурные медсестры уселись чаевничать на посту. Разговаривали они шепотом, но Данилову все было слышно.

– Эта дура только по фамилии Удалова, а по жизни она Унылова. Вечно чем-то недовольна, постоянно права качает… С головой у девки плохо, да и со всем остальным тоже. Очередной хахаль после месячного знакомства растаял в тумане, а с предыдущим вышло хуже – он переключился на ее младшую сестру…

– Ну это не так страшно – жених в семье остался!

– Ха-ха! А Ирка чуть не повесилась с горя…

Данилов не заметил, как заснул. Спал он на удивление хорошо – крепким сном без сновидений и проснулся в седьмом часу от шума проехавшей мимо каталки. Скорее даже не от шума, а от запаха – бригада скорой помощи привезла «бессознательного» бомжа.

Пользоваться «персональным туалетом», когда мимо снуют люди, было решительно невозможно. Коллеги вошли в положение и после утреннего осмотра Данилов, завернувшись в простыню наподобие древнего римлянина, воспользовался удобствами в ординаторской, а затем выпил чаю с сушками и почувствовал себя не пациентом, а человеком.

По стенам ординаторской были развешаны самодельные плакатики с изречениями, из которых Данилову больше всего понравилось: «Каждый врач может стать пациентом, но не каждый пациент способен стать врачом». Одна фраза – а смыслов несколько. Во-первых, врач должен помнить, что он тоже может стать пациентом и ощутить на своей шкуре все тяготы и невзгоды пациентской жизни. Во-вторых, пациентам в вежливой форме указывают на разницу между ними и врачами, а то у нас все замечательно разбираются в футболе, политике и медицине, настолько замечательно, что то и дело профессионалам советы дают. В-третьих, констатируется нерасторжимая связь между пациентами и врачами…

«Эк тебя на философию-то повело после подпитки организма электричеством!», поддел внутренний голос.

До полудня Данилова показали кардиологу, невропатологу, хирургу, который сменил повязку на руке, и травматологу. Целесообразность последней консультации немного удивила, но завотделением считал, что любое падение с высоты собственного роста является показанием для осмотра травматолога – мало ли где какая трещина затаилась? По уму надо было пригласить его вчера, да как-то засуетились и забыли, но сегодня уж обязательно. Осмотр закончился десятиминутной лекцией об отдаленных последствиях протезирования коленного сустава.[26] «Искусственные суставы не любят чрезмерной нагрузки», несколько раз повторил травматолог. Можно подумать, что естественные суставы ее очень любят!

После консультаций началась обычная «комедия положений». Нет-нет, из реанимационного отделения мы вас выписать не можем. Сейчас переведем в терапию, вот оттуда и выписывайтесь, иначе никак… В терапии пришлось долго ждать заведующего отделением Дудышева, который был на совещании у главного врача, так что выписался Данилов только в четвертом часу. Заведующий выдал ему коробку с материалами, портфель и куртку – все, что хранилось в кабинете Гусева. Коробку Данилов забирать не захотел – набил бумагами портфель, отчего тот распух и стал напоминать саквояж, с которым врачи ходили в старину. В кабинете заведующего стоял точно такой же чайник, что и у Гусева. Присмотревшись к нему, Данилов понял, что его догадка верна – в пазе между двумя составными частями ручки – передней и задней, запросто можно было скрыть полуторамиллиметровый провод, а большей толщины и не нужно.

На прощание Дудышев предложил «обращаться, если что, в любое время» («Вот прямо больше не к кому обратиться!», недружелюбно подумал Данилов) и дал свою визитную карточку, двуязычную, с золотым тиснением и затейливым «завитушечным» шрифтом. Круче были только визитки доцента Савельева – деревянные, с кружевной сквозной резьбой. Вот зачем научному работнику выпендрежная визитка? А чтобы впечатление произвести – смотрите, какой он я!

Велик был соблазн вызвать такси и уехать домой, но Елена, с которой Данилов успел за сегодняшний день переговорить три раза, взяла с него слово, что в одиночку он домой не поедет. Жена явно перестраховывалась и, вообще, смысла в ее сопровождении не было никакого, но раз уж пообещал, то надо соблюдать. Сидеть в отделении было уныло, поэтому Данилов спустился вниз.

В вестибюле главного корпуса был установлен памятник академику-хирургу Буракову, проработавшему здесь четверть века – со дня открытия больницы в 1980 году до 2005 года. За свою карьеру академик Бураков выполнил более восьми тысяч операций и молва утверждала, что все они были успешными, во что верилось с трудом, ведь неудачи случаются и у самых корифеистых корифеев. Бураков был изображен стоящим на кафедре. В правой руке, под которой лежала книга, он держал очки, а левую протягивал вперед, словно жестикулируя ею. С памятником были связаны сразу три традиции. Хирурги перед операцией терли левую руку академика для того, чтобы вмешательство прошло успешно. Студенты перед зачетами или экзаменами терли книгу. А пациенты, которым предстояла операция, натирали академику нос. В сумеречные дни, когда уличный свет освещал памятник скудно, казалось, будто нос, рука и книга парят в воздухе.

Для разнообразия Данилов потер рукой очки Буракова. Очки – символ учености или, даже, мудрости. Прикосновение к ним могло прояснить разум и помочь понять, что столь усердно скрывает местная администрация. Разумеется, Данилов во всю эту лабуду не верил, но надо же было хоть чем-то скрасить ожидание.

– Что они тут скрывают? – мысленно спросил у академика Данилов.

– Всем есть, что скрывать, – уклончиво ответил академик. – В каждом шкафу найдется свой скелет.

– Я тут сам вчера чуть было в обугленный скелет не превратился, – пожаловался Данилов (жаловаться он не любил, но самому себе ведь можно).

– Бывает, – равнодушно отозвался академик. – Так или иначе, но рано или поздно…

– Философствовать я и сам мастак! – раздраженно перебил Данилов. – Мне бы совет… Или, хотя бы, подсказочку… Вот почему они так задергались, что даже несчастный летальный случай решили подстроить? Люди же интеллигентные, врачи, а не какая-то мафия козаностринская.

– Интеллигентность не лишает человека инстинкта самосохранения, – резонно заметил академик. – Видно, крепко вы им на хвост наступили, если они на крайние меры пошли.

– Где я им на хвост наступил? В чем?

– Откуда мне знать? – Данилову показалось, что академик усмехается. – Я же целыми днями здесь торчу, нигде не бываю и слышу только отрывки разговоров. Вы лучше сами мозгами пошевелите, если их током не отшибло. И постарайтесь мыслить широко, а не упираться рогом в одну точку.

– Спасибо за совет, – с ехидцей поблагодарил Данилов. – Непременно им воспользуюсь. Не скучайте.

– Данилов! – раздалось за спиной. – Ты почему здесь?

Обернувшись, Данилов увидел Елену.

– А где мне быть? – спросил он. – Мы, вроде как, договаривались внутри встретиться.

– В отделении! – напомнила жена. – Во-первых, тебе лучше находиться на глазах у персонала, а, во-вторых, мы так и разминуться могли!

– Ничего страшного, – легкомысленно махнул рукой Данилов. – Созвонились бы… А персонала здесь предостаточно – только и снуют туда-сюда.

– С тобой невозможно разговаривать, – Елена взяла Данилова под руку. – Пойдем. Нам разрешили на территорию заехать…

– Нам? – Данилов удивленно посмотрел на жену. – Кого ты с собой притащила? Надеюсь – не реанимационную бригаду с новой работы?