Доктор Данилов и медицина будущего

– Да так, одно животное, – ответила Елена.

«Животное» в устах жены поразило Данилова сильнее матерщины. Сам он с расспросами не полез, поскольку и так понял, кто звонил – в жизни жены был всего один человек, способный попасть в столь нелестную категорию. После того, как Мария Владимировна ушла к себе, Елена шепотом прокомментировала ситуацию – Новицкий назвал Никиту «м…ком», а ее «дурой, которая не смогла удержать сына в Москве», за что и огреб.

Данилов принципиально не позволял себе критических замечаний в адрес первого мужа Елены, хотя иногда язык сильно чесался. Вот и сейчас, вместо того чтобы добавить свои пять копеек, он предпочел высказаться нейтрально:

– Не злись на него, он не стоит твоих нервов.

– А я на него никогда не злилась! – вскинулась Елена. – Я злюсь на тебя! Если бы ты вел себя правильно, мне бы не пришлось связываться с этим … … …!

– О, сколько новых слов я сегодня выучила! – послышалось из коридора. – Надо будет похвастаться на литературе своим богатым словарным запасом…

Пока пельмени варились, Данилов накрыл стол в гостиной. По высшему праздничному разряду – с обилием посуды и тканевыми салфетками в мельхиоровых кольцах.

– Разве сегодня праздник? – удивилась пришедшая Мария Владимировна.

– Еще какой! – ответил Данилов. – Международный день радио, одного из важнейших изобретений человечества. Можно сказать и иначе – Международный день беспроводной связи. Надо отметить!

– У меня тоже сегодня праздник, – не очень-то весело сказала Елена. – День начала новой жизни. Мне удалось уйти по соглашению сторон, и я этому очень рада.

– Что – были другие варианты? – недоверчиво спросил Данилов.

– Были, – усмехнулась Елена. – Главный жаждал крови и метал молнии, но я объяснила ему, что угол падения равен углу отражения и он прислушался. Мне даже электрический самовар в качестве прощального подарка преподнесли.

– Ух ты! – восхитился Данилов. – Покажи!

– Я его охраннику подарила, – сказала Елена. – Пусть ребята на дежурстве пьют чай из расписного самовара. Это будет скрашивать им суровые будни. К самовару еще и грамота прилагалась, но я ее в кабинете забыла. В корзине для мусора…

– А на зеркале помадой прощального послания не написала? – поинтересовался Данилов.

– Представь – было такое искушение! – рассмеялась Елена. – Но пожалела помаду, только вчера новую начала.

«В целом – все нормально, – подумал Данилов, глядя на Елену. – Удар держит хорошо, а печаль скоро пройдет. И вообще, лучше уйти и жить спокойно, чем постоянно дергаться в ожидании увольнения. Как говорил Ковбой Мальборо: «Лучше умереть, но чувствовать себя спокойно, чем жить и волноваться».

Жизнь определенно входила в светлую полосу. В архиве больницы имени Буракова Данилова встретили без былой приветливости, но никаких препятствий по отбору историй болезни не чинили. Известие о том, что Данилов собирается проработать в больнице три дня подряд, было воспринято равнодушно – хочется, так работайте. Даже коробку новую выдали, взамен украденной, но теперь Данилов решил, что будет забирать материалы с собой. На кафедре госпитальной терапии слегка удивились объемам копируемых бумаг, но Данилов объяснил ситуацию и его поняли. Поскольку истории болезни нужно было вернуть в архив до трех часов дня, Данилов решил сначала заготовить копии, а затем неспешно разбираться с ними хоть до глубокой ночи.

Сначала Данилов просматривал истории болезни, наклеивая закладки на те листы, которые нужно было скопировать. Немного торопился, потому что хотел сегодня восстановить все утраченное, но, видимо, информация, пропущенная при просмотре, отпечаталась где-то в глубинах сознания, потому что по возвращении в кабинет Данилову захотелось просмотреть заново две ноябрьские истории болезни.

Пациент Здериглазов, шестидесяти восьми лет, поступил по «скорой» с гипертоническим кризом, осложненным острым коронарным синдромом. В кардиологической реанимации был выставлен диагноз острого трансмурального передне-перегородочного инфаркта миокарда.[21] В течение пяти дней состояние пациента было тяжелым, а затем он стабилизировался и в конечном итоге был выписан на амбулаторное лечение.

Семидесятилетнего пациента Крипакова «скорая» доставила с купированным приступом стенокардии. Вообще-то «купированных» положено оставлять дома, но Крипаков был взят с автобусной остановки, так что госпитализация в данном случае была обусловлена местом вызова, а не диагнозом… Так-то, да не совсем так. В приемном отделении у Крипакова диагностировали трансмуральный инфаркт нижней стенки левого желудочка и отправили его в кардиологическую реанимацию. Оттуда он был переведен в кардиологическое отделение и в положенные сроки выписан.

С точки зрения эксперта лечение Здериглазова и Крипакова не вызывало никаких нареканий. Обе истории болезни были оформлены идеально, хоть студентов по ним учи. При первом пересмотре Данилов не понял, что именно заставило его вернуться к этим историям. Но чашка крепкого, «двухпакетикового», чая прочистила голову и обострила внимание. Перелистав истории еще раз, Данилов улыбнулся и мысленно назвал себя «слепым кретином». Ну а как еще можно назвать врача с солидным стажем практической, научной и административной работы, который только с третьего раза обращает внимание на то, что записи за первые несколько суток пребывания в стационаре сделаны одним и тем же почерком.

Особенно интересной оказалась история болезни Крипакова. Здериглазов прямиком поступил в кардиологическую реанимацию, так что у него первичный осмотр и совместный осмотр с заведующим отделением теоретически могли быть написаны одной рукой. Врач на дежурстве принял пациента, наблюдал его до конца смены, показал заведующему отделением, записал обход в историю болезни и затем ушел домой. Но осмотр в приемном отделении и осмотр в реанимации никак не могут быть написаны одним и тем же человеком! И трое суток подряд в реанимационном отделении дневники не могут писаться одной и той же рукой, потому что врачи дежурят сутками. Бывают, правда, и такие, кто работает только в дневную смену, помогая дежурящим коллегам, но дневные врачи записывают последний осмотр не позднее шестнадцати часов, а дальше, каждые четыре часа, а при необходимости – и чаще, дневники пишутся дежурными врачами.

Записи консультантов были сделаны разными почерками, и записи медсестер, вводивших наркотические препараты по назначениям дежурных врачей, тоже (ну это вообще святое – тут любой косяк тюрьмой пахнет). Над историями работали не полные дураки, а, скорее, пофигисты, действовавшие по принципу «сойдет и так».

– Интересные дела, – сказал самому себе Данилов. – Какие будут версии?

Чисто теоретически можно было бы объяснить эти казусы «несчастным случаем». Во время работы с историей, врач залил ее чаем, кофе или, даже, борщом, вот и пришлось восстанавливать испорченное. Все, что смог – написал сам, остальное было дописано кем положено. Бывает, чего уж там…

Да – бывает. Но крайне редко. Лично Данилов только раз в жизни опрокинул стакан с недопитым чаем на историю болезни. И ничего переписывать не стал – просто просушил историю на радиаторе отопления, а затем выдержал пару часиков под тяжеленным «Видалем».[22] А даже если бы и кофе пролил – то что с того? Подумаешь – бумага слегка потемнела. Написанное-то не расплывается, поскольку люди с давних пор пишут шариковыми ручками… Нет, лучше обойтись без надуманных объяснений, а единственно реалистичным было следующее – Крипаков и Здериглазов (интересная, однако, фамилия, впервые такая попалась) были госпитализированы в кардиологическое или, даже, терапевтическое отделение, где спустя некоторое время «захреновились». Пришлось менять выставленный при приеме диагноз и переводить пациентов в кардиологическую реанимацию. Но это же крупный косяк приемного отделения и всего стационарного скоропомощного комплекса в целом. Неверная диагностика, госпитализация не по профилю, создающая угрозу для жизни пациента… Лучше бы сгладить. Вот и сгладили. Довольно распространенная практика, надо сказать.

Знание получено. Оставалось решить, что с ним делать. Точнее – куда с ним идти. À la guerre comme à la guerre, но в любой ситуации следует вести себя достойно, не опускаясь до мелкого пакостничества в угодяевском стиле. Опять же, две «сглаженные» истории – это капля в море. Разумеется, их может быть гораздо больше, но исходить нужно не из предположений, а из того, что есть в наличии.

Данилов решил обсудить «казусы» с заведующим кардиологической реанимацией Кайновым. Именно что «обсудить», а не предъявлять обвинения. Разные же бывают обстоятельства.

Глава седьмая. Трудности переходного периода

Виктор Викторович Кайнов принадлежал к категории нервных начальников. Иной раз воспитательная работа, проводимая им с подчиненными, была слышна и на других этажах. Данилов вообще не любил истериков, а на руководящих должностях – так особенно. Ну а истерик, заведующий реанимационным отделением – это уже вообще ни в какие ворота, потому что сложная работа требует спокойной обстановки.

Справа от стола в кабинете Кайнова, там, где обычно принято вывешивать дипломы и сертификаты, висела большая соломенная кукла с белом халате.

– Интересный сувенир, – сказал при знакомстве с Кайновым Данилов.

– Это не сувенир, а оберег! – раздраженно поправил Кайнов. – Я сделал его собственными руками.

Ну оберег и оберег, а яриться-то зачем? Ничего же обидного тебе не сказали. Кстати говоря, Кайнов был сильно похож на свой оберег – высокий, белесый, с вытянутой огурцом головой.

С учетом личности собеседника, Данилов избрал наиболее деликатную линию поведения.

– Я тут случайно сделал на одно интересное открытие, Виктор Викторович, – сказал он, выкладывая перед Кайновым истории болезни Здериглазова и Крипакова. – Вас в этих историях ничто не удивляет? В самом начале…

Быстро пролистал истории Кайнов отрицательно качнул головой.

– Почерк, – Данилов раскрыл перед собеседником историю болезни Крипакова. – Вас не удивляет, что записи врача приемного отделения и дежурного врача вашего отделения сделаны одним и тем же почерком? И дневники за следующие сутки тоже? Мое дело – сторона, я совсем другими вещами интересуюсь, но страховая компания…

– Страховой компании важно, чтобы пациенты своевременно получили все положенное! – в голосе Кайнова зазвучало набирающее обороты раздражение. – И чтобы истории болезни были бы правильно оформлены! Про почерки в инструкциях ничего не сказано! У нас, может, со дня на день бумажки вообще отменят!

– Про почерки в инструкциях действительно ничего не говорится, – согласился Данилов. – Но там расписано по должностям кому определенные записи делать. Вы поймите меня правильно, Виктор Викторович, я не упрекать вас пришел, а хотел тет-а-тет обратить ваше внимание на некие особенности, которых по-хорошему быть не должно. Только и всего.

– А как должно быть?! – перешел на крик Кайнов. – Люди пишут впопыхах, небрежно, как курица лапой! Иной раз не в ту историю сделают запись, а любое исправление считается дефектом, вот и требую переписывать! Крайнего на это дело сажаю, кто под рукой! У меня нет возможности всех причастных привлекать, чтобы история три дня по рукам гуляла…

– А свои совместные осмотры вы не сразу подписываете? – спокойно поинтересовался Данилов, раскрывая перед Кайновым историю болезни Здериглазова. – Здесь после вашего осмотра дневники за двое суток написаны одним почерком. Вы только через два дня собрались осмотр подписать?

– У нас реанимация, а не физиотерапия! Занят я бываю! Понимаете – за-нят! – Кайнов что было силы стукнул кулаком по столу, но на Данилова этот демарш никакого впечатления не произвел. – Иной раз подмахну, не глядя, а после думаю – что же это я подписал! Или вообще подписать забуду. Суета-то какая! Вот и сейчас меня дела ждут, а я тут с вами время теряю…

Данилов застал Кайнова за чтением журнала «За рулем». Самое то занятие для занятого заведующего реанимационным отделением. Но, как говорится, когда в шею провожают задерживаться не след.

– Простите, если я вас чем-то расстроил, – кротко сказал Данилов и попытался взять принесенные истории, но Кайнов прижал их растопыренными пятернями.

– Я сам отдам их в архив! – сказал он, недружелюбно сверля Данилова своими белесыми глазами. – Можете не утруждаться.

Неприятный разговор обогатил Данилова двумя выводами – в Датском королевстве действительно что-то прогнило, а Кайнов не только истерик, но и дурак. Умный человек повел бы себя иначе – или бы ограничился сдержанной благодарностью, или бы спокойно посетовал на рутинную суету, которая приводит к подобным ляпам. Умные преступники очень редко избирают защиту в форме атаки. Так можно вести себя только при очень надежных тылах… Интересно, а какие у Кайнова тылы.

Всезнающая Сеть сообщила Данилову, что Виктор Викторович Кайнов в 1997 году окончил Дальневосточный государственный медицинский университет, в июле 2018 года начал работать в больнице имени Буракова в должности врача отделения реанимации и интенсивной терапии для пациентов кардиологического и кардиохирургического профиля, а с февраля 2019 года заведует этим отделением. Высшая категория, действующие сертификаты по кардиологии и анестезиологии и реаниматологии. Не так уж и много, но кое-что прояснилось. Кайнов не из баловней судьбы и не из представителей «золотой молодежи». В заведующие выбился на двадцать втором году работы, кандидатской степени не имеет. С другой стороны – заведовать отделением его поставили после полугода работы в больнице. Что он успел за этот срок – показать себя с наилучшей стороны или же продемонстрировать преданность руководству? Вариант «больше некого было» отпадал сразу же – крупная столичная клиническая больница, удобно находящаяся в пешей доступности у станции метро «Текстильщики» могла испытывать дефицит дежурантов, но не кандидатов на заведование. Интуиция подсказывала, что карьерному росту Кайнова скорее поспособствовали личностные, а не профессиональные качества. Интуиции своей Данилов доверял, но, тем не менее, предпочитал проверять ее выводы на практике.

В приемном отделении у Данилова сложились хорошие отношения со старшей медсестрой Дарьей Валерьевной, установлению которых помогло общее скоропомощное прошлое – не только рыбак рыбака видит издалека, но и «скорик» «скорика» тоже. Дарья Валерьевна оттрубила десять лет в БИТах[23] на двенадцатой подстанции в Мневниках, а когда потянуло, как она выражалась, «к оседлой жизни», осела в приемном отделении и доросла до заведующей. За чашкой чая Данилов словно бы мимоходом удивился воплям, доносившимся из кардиологической реанимации, и получил развернутую характеристику Кайнова, которая полностью совпала с его впечатлением. Заодно узнал и о неблаговидных обстоятельствах выдвижения Кайнова – он помог Евгении Юрьевне избавиться от предыдущего заведующего отделением, с которым у начмеда сложились плохие отношения, и был награжден повышением. Короче говоря – тот еще тип.

Данилова так и подмывало задать Дарье Валерьевне несколько вопросов, касающихся работы в новых условиях, но он благоразумно сдержался. Скоропомощное братство – великая штука, но у всего есть предел. Прошлое осталось в прошлом, а сейчас Дарья Валерьевна работает старшей медсестрой приемного отделения и вряд ли станет откровенничать с посторонними на специфические темы. Но, в принципе, общая картина уже вырисовывалась – в больнице имени Буракова была налажена «лакировка действительности». Вместо того, чтобы учиться на ошибках, разбирать их и делать выводы, ошибки исправлялись задним числом. Так и начальству спокойнее, и сотрудникам удобнее, только пациентам плохо, но кто их спрашивает?

В том, что разговор с Кайновым будет иметь скорое продолжение Данилов не сомневался и внутренне приготовился к очередной встрече с Евгенией Юрьевной, от которой ничего хорошего не ожидал. Чего доброго, нажалуется в департамент на бесцеремонного научного работника, мешающего сотрудникам больницы исполнять их рабочие обязанности. Оставшиеся у Кайнова в кратчайшие сроки будут переписаны заново, разными почерками, теми, которыми нужно. Если что – выдернут нужных сотрудников из дома, дело-то важное, «палильное». Ксерокопии, оставшиеся у Данилова, определяющей роли не играют – реальные документы важнее копий. Мало ли откуда прыткий доцент наксерокопировал свои листочки? Может, он сам все это написал, чтобы бросить тень на больницу, в которой зарождается медицина будущего. Из зависти или, может, просто характер такой сволочной… Ладно – дерзайте, посмотрим чья возьмет. Интриги интригами, а работу нужно выстраивать как положено, не с дровами же дело имеете, а с живыми людьми.

На всякий случай Данилов переложил копии историй болезни Здериглазова и Крипакова из своей коробки в нижний ящик письменного стола, спрятав их между бумагами доцента Гусева – вдруг кто-то наведается в кабинет, пока он будет общаться с начмедом? Хотя бы тот же Кайнов…

Евгения Юрьевна удивила, причем капитально – вместо того, чтобы пригласить Данилова к себе, явилась к нему сама. Деликатно постучала в дверь, а когда Данилов откликнулся приоткрыла ее и елейным голосом осведомилась:

– Не помешала, Владимир Александрович? Найдется пара минуточек для разговора?

Данилов тряхнул головой, отгоняя наваждение, но наваждение уже успело закрыть за собой дверь и сесть на стул, жалобно скрипнувший под столь большой нагрузкой.

– Я решила, что удобнее будет поговорить здесь, – Евгения Юрьевна растянула губы в подобии улыбки. – Чтобы не отвлекали. Как там наш Анатолий Самсонович?

– Да вроде все в порядке, – ответил Данилов. – Мы с ним коротко поговорили, не вдаваясь в подробности…

– Золотой человек! – с чувством сказала Евгения Юрьевна. – Добрый, понятливый, деликатный…

«Совсем не то, что ты», мысленно закончил Данилов.

– Вы ему привет передайте от меня и всей администрации. Пусть поправляется поскорее, мы его ждем. Терапевтическое отделение без него как без мамки… То есть – без папки.

– Передам, – пообещал Данилов. – Если хотите, могу вам его номер дать.

– Да у меня есть его номер, – Евгения Юрьевна снова улыбнулась. – Просто беспокоить лишний раз не хочется. А вы все равно общаетесь, вот к слову и скажите, что мы его любим, ценим и ждем с нетерпением. Но я вообще-то пришла к вам по другому делу, Владимир Александрович.

– Догадываюсь, – сухо сказал Данилов. – Вы хотите поговорить об историях болезни…

– Не только о них, – махнула рукой Евгения Юрьевна. – Истории – это следствие, а я бы хотела начать с причин. Для того, чтобы вы все правильно поняли, нужна небольшая преамбула. Только не подумайте, Бога ради, что я пришла оправдываться или уговаривать. Я пришла объясниться. Улавливаете разницу?

– Пока, честно говоря, не улавливаю.

– Ничего, сейчас уловите, – обнадежила Евгения Юрьевна. – Надеясь на вашу порядочность, я буду говорить начистоту. Да – мы «химичили» с историями болезни… Несколько раз…

Очень хотелось спросить – сколько именно? – но Данилов решил пока воздержаться от уточняющих вопросов.

– Скажу честно, – Евгения Юрьевна положила правую руку на грудь. – Я прежде никогда ничем таким не занималась. Хотите – верьте, хотите – нет, но не занималась и другим не позволяла. Но жизнь заставила… Вы же знаете, что Георгий Христофорович стал главным врачом недавно, буквально накануне открытия комплекса. До этого он работал замом по оргметодработе в «полтиннике».[24] Опыт у него большой, он начинал с врача приемного отделения, но крупным стационаром никогда не руководил. А тут еще и комплекс запускать надо. Вы представляете, какая это ответственность?

Данилов кивнул.

– И то, какое внимание уделяется всем новшествам на первых порах вы тоже должны знать…

– Евгения Юрьевна, вы уже говорили о том, что комплексом занимались вы, а главный врач только подписывал бумаги, – напомнил Данилов.

– Говорила, – кивнула Евгения Юрьевна. – Я помню, память у меня хорошая. Но сейчас я хочу посвятить вас в подробности. Я ведь тоже собиралась уйти следом за Борисом Максимовичем, нашим прежним главврачом. Мне уже шестьдесят первый год пошел, пора бы и отдохнуть от всей этой нервотрепки, на даче цветочки-огурцы выращивать… Ах, если бы вы знали, Владимир Александрович, как я люблю мою дачку! – Евгения Юрьевна мечтательно закатила глаза и покачала головой. – Тишина, покой, воздух свежий, птички поют, Волга в двух шагах течет… Благодать! Но чтобы этой благодатью сполна насладиться, нужно на пенсию выйти, иначе никак. В отпуск я ухожу чисто номинально – все равно по пять раз на дню с вопросами звонят. Иногда и приезжать приходится, по телефону же все не разрулишь. Мне знаете какой сон чаще всего снится? Будто я на даче отдыхаю, мне из больницы звонят, а я говорю: «идите вы к чертям собачьим, я же на пенсии!». Вы не подумайте, что я перед вами комедию ломаю. Я реально ушла бы, ели бы не Георгий Христофорович. Он в первый день пришел ко мне, вот как сейчас я к вам, и сказал: «Евгения Юрьевна, помогите мне пожалуйста во все разобраться! Поддержите, посоветуйте, ведь кроме вас мне не на кого надеяться». Хорошо так сказал, по-человечески…

Евгения Юрьевна достала из кармана халата платок, промокнула им уголки глаз и виновато посмотрела на Данилова – простите старуху, расчувствовалась. Данилов, на которого вся эта «комедия» не оказала ровным счетом никакого воздействия, вежливо улыбнулся – ничего, мол, бывает, и отметил в уме, что Евгения Юрьевна на два порядка умнее Кайнова.

– Как я могла ему отказать? – Евгения Юрьевна вопрошающе посмотрела на Данилова и, не дождавшись ответа, продолжила. – Никак! Если человек обращается к тебе по человечески, то отказывать ему нельзя?..

«Главная фраза прозвучала, – отметил про себя Данилов. – Сейчас меня станут убеждать проявить человечность».

– Вы не представляете, Владимир Александрович, под каким давлением мы работали в первые месяцы! То один департаментский деятель приедет, то другой. Все перед Соловьем выслуживаются, а попутно нам нервы треплют. Мэрия тоже руку на пульсе держит… Боже мой! – последовало еще одно закатывание глаз. – Нас в начале пандемии так не трясло, как прошлой осенью. Мне-то что? Пенсию я выслужила, жить и цветочки сажать есть где, а у Георгия Христофоровича карьера на взлете… Да еще и со здоровьем у него внезапно проблемы возникли, причем какие – прободение язвы двенадцатиперстной кишки! Его только-только назначили, а он на два с лишним месяца из строя выбыл. Ну разве могла я его подвести?! Скажите – могла?!

То, что хотелось бы услышать Евгении Юрьевне, не Данилову говорить не хотелось, а то, что хотелось сказать, вряд ли пришлось бы ей по душе, так что Данилов предпочел промолчать.

Евгения Юрьевна перевела дух и устремилась в новую атаку.

– Я вижу по вашим глазам, Владимир Александрович, что вы хотите сказать: «так работали бы, как положено!». Поверьте – мы очень старались, а я так вообще больше всех! Но дело-то незнакомое, неотлаженное, темпы другие, много нового народу. Набирать под открытие приходилось кого попало, чтобы поскорее штаты заполнить. Пьющего сразу можно разглядеть, а вот с дураками сложнее. Вроде бы и говорит складно, и послужной список хороший, и отзывы с прежних мест неплохие, а на проверку – дурак-дураком. Действует по усвоенным стереотипам и ничего за их пределами не видит. Или того хуже – не дурак, а пофигист. Рассуждает правильно, а делает все тяп-ляп, на троечку. Там недосмотрит, здесь недоглядит, а в результате острый инфаркт в терапию попадает… Пока с человеком не поработаешь, не узнаешь каков он. Недаром же раньше говорили – пуд соли вместе съесть надо, чтобы человека узнать. Да, разумеется, во всем моя вина первая, потому что я – начмед, но я же не могу каждому в душу заглянуть… Вы меня поймите правильно, Владимир Александрович, я не оправдываюсь, я просто хочу объяснить, как я на старости лет докатилась до такой жизни. И вот еще что – не думайте, что я все косяки спускала на тормозах. Я в каждом случае устраивала подробные разборы полетов с участием всех причастных. Мордами тыкала их в ошибки и объясняла, как нужно было поступить. Двоих уволить пришлось, по собственному, без лишнего шума. Я за всем следила и продолжаю следить, у меня все под контролем…

– А сколько всего было случаев? – спросил Данилов.

– Полтора десятка в прошлом квартале и один в январе, сразу после нового года, – сразу же ответила Евгения Юрьевна. – В этом квартале всего один и я уверена, что последний. Я всех предупредила, что не стану покрывать их бесконечно. На этой скользкой дорожке рано или поздно оступишься и шею себе свернешь. Ну и люди тоже освоились, притерлись-приработались, короче говоря – все понемногу налаживается, а тут вы со своими вопросами… Нет, я не призываю вас поступать против совести. Если считаете нужным, то можете сообщить в департамент. Мне вы этим не навредите, напротив – освободите от моей тяжелой ноши. Ну а Георгий Христофорович… – Евгения Юрьевна вздохнула и махнула рукой. – Ах, да что тут говорить? Все уже сказано… Нет, не все! Я должна попросить у вас прощения, Владимир Александрович, за то, что мы вам работу испортили, – рука снова легла на грудь, а в голосе зазвучали проникновенные нотки. – Я прекрасно понимаю, что вы мне не поверите в отношении количества. Раз сказала «полтора десятка», значит еще три раза по полтора в уме держит, а о многом и вообще может не знать, ведь сотрудники не обо всем докладывать станут, что-то и втихаря провернут… Простите меня, пожалуйста, Владимир Александрович. Если хотите, то я могу сама вашему заведующему позвонить, чтобы к вам лишних претензий не было.

– Претензий ко мне не будет, – успокоил Данилов, не ожидавший такого поворота, надо признать – весьма действенного. – И департамент я информировать не собираюсь, разумеется, при условии, что вся эта «химия» останется в прошлом…

– В прошлом! – заверила Евгения Юрьевна, на сей раз приложив к груди обе ладони (с учетом ее габаритов при желании можно было бы и еще четыре ладони приложить). – Вот клянусь вам своим собственным благополучием! Тем более мы вскоре, уже в апреле переходим на электронный документооборот. Не все для этого готово, но департамент требует немедленной «цифризации», а то неловко получается – медицина будущего работает в бумажном формате. Так что можете считать, что это были трудности переходного периода… Чему вы улыбаетесь? Я кажусь вам смешной?

– Нет, не кажетесь, – Данилов отрицательно покачал головой. – Просто название такое… хм… Но это не важно.

– Я не только на словах хочу извиниться, – Евгения Юрьевна запустила правую руку в карман халата и Данилов подумал, что сейчас ему предложат соблазнительно пухлый конверт, но Евгения Юрьевна достала из кармана платок и вытерла им лоб, на котором выступила испарина. – Как говорил мой отец «спасибо нужно делать». Если у вас, несмотря на все пережитое, возникнет желание делать на базе нашей больнице какие-то исследования, то вы можете рассчитывать на мою всемерную помощь. И кабинет найду получше этого, со всеми удобствами, и помощниками обеспечу, и вообще все условия вам создам, вплоть до горячих обедов…

– Спасибо, но вряд ли потребуется, – ответил Данилов. – Но буду рад, если смогу беспрепятственно закончить начатое дело.

– Начатое дело? – удивилась Евгения Юрьевна. – Так вы все-таки мне верите? Что ж – я очень рада…

Тон, которым произнесены слова, подчас имеет определяющее значение. Судя по тону, Евгения Юрьевна была не рада, а категорически недовольна. Да и взгляд ее из приязненно-покаянного стал напряженным. «Не верит, – подумал Данилов. – Явно беспокоится, что стану копать дальше».

– Я привык доводить начатое до конца, – сказал он, ничуть не кривя душой. – Конечно, публиковать свои выводы я не стану, поскольку они основываются на… хм… не совсем объективных данных. Но и такой результат может оказаться полезным. У меня запланирована масштабная работа по анализу показателей всех шести скоропомощных комплексов, которые будут открыты в Москве, а вашу статистику я стану использовать в качестве своеобразного «эталона». Если данные других стационаров окажутся близки к вашим, то можно будет заподозрить, что там тоже «химичат». Да и у вас интересно было бы отследить динамику и оценить, как отсутствие «химии» отражается на статистике.

– Выходит, что мы у вас навечно под колпаком?

– Ну почему же «под колпаком»? – удивился Данилов. – Мы вроде так откровенно поговорили…

– Вот именно! – Евгения Юрьевна недобро сверкнула глазами. – Я была с вами предельно откровенна, но вы явно не из тех людей, которые ценят искренность. Что ж, живите как знаете…

«Живи, как знаешь» или «живи, как считаешь нужным» – это одна из традиционных угроз мафии. Живи, как знаешь, но знай, что жить тебе осталось недолго.

«Какая же все-таки душная баба! – подумал Данилов, когда Евгения Юрьевна вышла из кабинета. – Не повезло местному народу с начальством, однозначно не повезло…».

Он распахнул настежь окно и хорошенько проверил кабинет перед тем, как уйти. Спрятанные в ящике стола ксерокопии историй болезни забрал с собой. Не для того, чтобы «засветить» их в департаменте здравоохранения, а для использования в учебном процессе – скажите, что здесь не так и запомните, что так делать не следует.

В целом Данилов был доволен сегодняшним днем. «Химичить» впредь Евгения Юрьевна поостережется, она отнюдь не дура и хорошо представляет возможные последствия, особенно после того, как сор был частично вынесен из хаты. Да и народ, как приработается, начинает косячить меньше, в этом она права. Можно не беспокоиться за больницу имени Буракова и ее пациентов. Странная тетка эта Юрьевна… Вот что бы сразу не поговорить начистоту? Зачем понадобилось устраивать затею с кражей коробки? Кстати – о пропавших материалах она и словом не обмолвилась, будто их никогда и не было, а Данилов настолько впечатлился разыгранным спектаклем, что забыл о них упомянуть. Впрочем – ладно, ведь практически все уже восстановлено. Завтра он закончит с обработкой данных, пускай и частично липовых, а в воскресенье подготовит не статью, а лекцию для студентов, посвященную стационарным скоропомощным комплексам. Шеф будет доволен, он обожает все такое актуальное, удивительно, что сам не поручил… Для лекции точные статистические данные не столь уж важны. Важно разъяснить, что именно кроется за словами «повысить качество и оперативность оказания экстренной медицинской помощи», причем «разжевать» все конкретно, а не в общих словах, и проиллюстрировать сказанное цифрами, пускай и немного кривыми. Ну а самое главное – разобрать особенности работы этих «островков медицины будущего». Разумеется, за два академических часа всего не расскажешь, но общее представление дать можно. Можно и нужно. А на одном из практических занятий можно устроить учебную игру… Или может лучше здесь одно практическое занятие провести, выездное, без кабинета? Вряд ли Евгения Юрьевна будет против – вон как с содействием набивалась, аж горячие обеды предлагала… Интересно – за свой счет их заказывать собралась или пищеблок бы напрягла? Второе как-то вероятнее…

Нет, с выездными занятиями ничего не получится. Тяжелые на подъем коллеги поднимут страшный хай, начнут напирать на то, что им подобные занятия совершенно не в тему, что их должна проводить кафедра организации здравоохранения и все такое. А лекцию шеф прочесть разрешит, тем более что ее совершенно спокойно можно привязать к кафедральной тематике. Например: «Особенности оказания анестезиолого-реанимационной помощи в стационарных скоропомощных комплексах». А игровое занятие можно будет сначала «обкатать» на своих группах – пойдет или нет? – а затем уже рекомендовать коллегам.

В октябре Данилов случайно-неожиданно, вместо профессора Ряжской, попал на конференцию по игровым методам обучения в медицинских вузах и увлекся темой настолько, что захотел что-то «натворить» – а вот и случай представился. Одного студента назначаем пациентом, остальным раздаем роли врачей и – вперед, к медицине будущего!

Глава восьмая. Одна чашка крепкого чая лучше двадцати чашек слабого