Гертруда фон Утрехт: Отчего?

Хилле Фейкен: Оттого что я не знаю, Господу ли принадлежит тот голос, который звучит в ней неумолчно, приказывая мне спасти Мюнстер. Или же это демоны гордыни и самонадеянности обуяли её, влезли мне в душу, чтобы искушать меня.

Гертруда фон Утрехт: О чем ты? Говори ясней.

Хилле Фейкен: Если Господь пожелал, чтобы Олоферн, военачальник царя Навуходоносора, пал от руки Юдифи, вдовы Манассии, почему бы не пожелать Ему, чтобы девица Хилле Фейкен убила епископа Вальдека, полководца папы?

Гертруда фон Утрехт: Ты, верно, сошла с ума, девица Хилле Фейкен? Неужели ты думаешь, что сумеешь живой дойти до лагеря католиков? А если и дойдешь, неужто можешь вообразить, что поднимешь меч на епископа и убьешь его? Вспомни, какая участь постигла Яна Маттиса — он ведь тоже решил, что Господь воззвал к нему, а в итоге лишился головы.

Хилле Фейкен: Если Ротманн говорил нам сегодня о Юдифи и Олоферне, то лишь потому, что этого хотел Господь — хотел сегодня, а не вчера и не завтра. На Яне Маттисе Господь испытывал нашу твердость. Кто посмеет отрицать, что на мне не захочет он испытать её вновь?

Гертруда фон Утрехт: Но ты ещё совсем ребенок.

Хилле Фейкен: Давид был годами не старше меня, когда вышел на бой с Голиафом и победил его.

Гертруда фон Утрехт: Давид издали метнул камень из пращи, ты же не сможешь соблазнить епископа Вальдека, не приблизившись к нему. Ты будешь стоять перед ним нагая и безоружная, ибо нагота твоя есть орудие обольщения, но не орудие убийства.

Хилле Фейкен: Я задушу его.

Гертруда фон Утрехт: Этими вот тонкими ручками? Этими хрупкими пальчиками?

Начинает доноситься шум битвы — орудийная пальба, крики, лязг оружия. Католики в очередной раз пытаются взять Мюнстер приступом. В этой сумятице, в толпе бегущих людей исчезают Гертруда фон Утрехт и Хилле Фейкен. Вдалеке, в глубине сцены возникает зарево. Медленно, как удаляющаяся гроза, стихает шум битвы. Защитники Мюнстера вновь появляются — по виду их можно судить о том, сколь ожесточенной была схватка. Входят Ян ван Лейден, Книппердолинк, Ротманн и Ян Дузентсшуэр.

Ян ван Лейден: Если бы вы совершили какой-нибудь грех в глазах Господа, Он предал бы вас в руки врагов и поверг бы в прах перед ними. Однако народ Мюнстера, покорный воле Господа и моей власти, ничем не оскорбил Его, и потому Он защитил нас сегодня, а враги наши навсегда покрыли себя позором и бесславием.

Ян Дузентсшуэр: Ян ван Лейден, провозглашаю тебя воителем Господа.

Книппердолинк (Ротманну): Воители Господа — это те, кто отдал свою жизнь, обороняя Мюнстер.

Ротманн: Берегись, Книппердолинк, как бы за такие слова не расстаться с жизнью и тебе.

Ян ван Лейден: О чем вы там шепчетесь?

Ротманн и Книппердолинк: О том, что нет средь нас всех человека, более достойного именоваться так, как назвал тебя Ян Дузентсшуэр.

Ян ван Лейден: Говорить, что я достойней вас всех и заслуживаю этого звания более, чем кто-либо иной — значит сравнивать несравнимое. Ибо если здесь, в Мюнстере, я — первый после Бога, то вы все отстоите от меня на такое же расстояние, на какое я отстою от Него. И не потому, что я отдалил вас от моей власти, а потому, что Господь сделал свой выбор.

Ротманн и Книппердолинк: Именно так, Ян ван Лейден. Господь хотел этого, Господь захочет, чтобы так было и впредь.

Ян Дузентсшуэр (в сторону): Так пристало говорить тем, кто на самом деле думает иначе.

Ян ван Лейден: Епископ Вальдек, змей греха, вновь изрыгнул пламя и яд на наши стены. Но священны они, ибо Господь левой своей ногою оперся на них. И, правой своей ногой твердо став на наши души, Он даст нам последний толчок, который приведет нас к окончательному торжеству над злокозненным врагом. Укрепим же и закалим наши сердца, станем праведнейшими из праведных. Народ Мюнстера, народ Божий! Еще одно усилие — и мы победим.

Хор горожан: Укрепим и закалим наши сердца, станем праведнейшими из праведных. Народ Мюнстера, народ Божий! Еще одно, всего одно усилие — и мы победим.

Все уходят. Посреди сцены оказываются только Гертруда фон Утрехт и Хилле Фейкен, которые за несколько минут до этого растворились в толпе горожан, а теперь возникли вновь. Хилле Фейкен держит в руках нечто напоминающее покрывало.

Гертруда фон Утрехт: Сердце мое переполнено радостью, душа моя ликует, потому что Господь с приязнью остановил свой взор на челе Яна ван Лейдена, супруга моего. Всего одно усилие — и мы победим, сказал он, и как будто сам Господь произнес эти слова.

Хилле Фейкен: Пусть отдыхают воины на башнях, пусть бестревожно опустят они свои мечи и обопрутся на копья, потому что это последнее усилие совершу я. Левая нога Господа отыскала мое сердце, правая Его нога — мою душу, и вот я — уж не я, а стрела, готовая сорваться с натянутой тетивы Его лука.

Гертруда фон Утрехт: На этой войне воюют не только мужчины. Мы, женщины, тоже пойдем в битву и будем сражаться рядом с ними, как можем. Но в наше время пытаться подражать Юдифи и поднять меч против епископа — это безумие, это значит броситься навстречу верной смерти.

Хилле Фейкен: Я не обезглавлю Вальдека ударом меча, не заколю кинжалом, не сожгу, не удавлю петлей.

Гертруда фон Утрехт: Ты говорила, что оружием тебе послужат лишь твои руки.

Хилле Фейкен: Как в оны дни — Юдифь, я оденусь в лучшие одежды, только не во вдовьи, но в безыскусный и оттого особенно соблазнительный наряд незамужней девицы. Надушу руки, волосы и шею, и ладони, и пальцы. Чтобы вдохнул епископ аромат искушения, когда на коленях я буду молить его даровать Мюнстеру пощаду.

Гертруда фон Утрехт: Епископ Вальдек отошлет тебя прочь, если не сделает чего-нибудь похуже.

Хилле Фейкен: Выразительными взглядами, красноречивыми недомолвками я дам ему понять, что не в силах противиться его желаниям. Если нужно будет, поклянусь ему, что безразлична мне участь Мюнстера, что я отрекаюсь от своей веры. Что готова предаться ему безусловно и уйду в монастырь, однако дверь моей кельи, как и врата тела моего, всегда будут открыты для него.

Гертруда фон Утрехт: Ну, хорошо, предположим, что ты соблазнила его и покорила его и осталась с ним наедине. Но как ты убьешь его?

Хилле Фейкен: Вот этой сорочкой.

Гертруда фон Утрехт: Не понимаю.

Хилле Фейкен: Когда он вознамерится лечь со мной, я попрошу, чтобы он в знак того, что расположен ко мне и что я ему желанна, надел эту рубашку, собственными моими руками сотканную и сшитую. А надев её, проживет епископ не более минуты. Ибо яд, которым пропитала я ткань, обнаружит свое действие, когда будет уже слишком поздно.

Гертруда фон Утрехт: Яд?

Хилле Фейкен: Да. Вот он. (Показывает склянку с бесцветной жидкостью.) Видишь, он так прозрачен, что можно подумать, будто это — чистая вода. Но в считанные мгновения кожа, которая соприкоснется с тканью, пропитанной им, станет черна как уголь. И погибнет епископ Вальдек, сгорит ещё прежде того, как пожрет его огнь геенны.

Гертруда фон Утрехт: Но мне страшно за тебя. Что будет с тобой, если тебя схватят.

Хилле Фейкен: Мне суждена смерть, Гертруда, независимо от того, сумею ли я уничтожить епископа или нет. Если стража заподозрит неладное, меня убьют, не дав приблизиться к его шатру. Я умру, когда исполнится мой замысел, ибо скрыться из шатра мне не удастся. Юдифь взяла с собой служанку и в те три ночи, что пробыла она в лагере Олоферна, ходила с ней в долину Ветулийскую славить бога своего и свершать омовения в протекавшем там источнике. Я же буду одна в долине смерти и, кроме слез, иной влаги для омовений у меня не будет. И сильно опасаюсь я, что, когда примусь я славить Бога, первое мое слово станет и последним.

Гертруда фон Утрехт: Не ищи смерти, Хилле, откажись от своего безумного замысла.

Хилле Фейкен: Не могу. Если замысел этот внушен мне Богом, я исполню его волю. Если же это — дьявольское искушение, а Бог не оборонил меня от него, то, значит, это опять же Его воля, и я исполню её. Но довольно, мы заговорились, лучше помоги мне. (Хилле Фейкен разворачивает сорочку, которую Гертруда фон Утрехт держит за рукава, и пропитывает ткань жидкостью из склянки. Затем сорочку заворачивают в суровое полотно.) Если вспомнится, иногда думай обо мне. (Уходит.)

Гертруда фон Утрехт (опускаясь на колени): Господи Боже, скажи, в самом ли деле Ты, чтобы показать Твое величие, нуждаешься во всем этом?

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Ротманн: Ты посылал за мной, Ян ван Лейден. Зачем я понадобился тебе?

Ян ван Лейден: Хищные волки, свирепые тигры, ядовитые змеи подступили к стенам нашего города, но Господь сражался на стороне своего народа, и натиск зверей-католиков был отражен. Для защиты города и его властей я установил законы, внушенные мне Господом, который во исполнение их и даровал нам победу. Он ниспошлет нам новые и многочисленные победы, если по примеру древних патриархов мы пребудем в полном повиновении ему. Особенно в нынешнее время, когда мы испытываем такие лишения.

Ротманн: Я и понимаю, и не понимаю тебя, смысл слов твоих одновременно и ясен, и невнятен мне.

Ян ван Лейден: Заметил ли ты, Ротманн, как вследствие непрестанных боев уменьшилось в нашем городе число мужчин по сравнению с числом женщин?

Ротманн: Еще бы не заметить. В Мюнстере осталось гораздо больше женщин, нежели мужчин. Но подобное происходит во всех городах, взятых в осаду. По самой своей природе женщины выносливей мужчин, а смерть на войне, хоть не щадит и их тоже, все же охотней косит мужчин. Когда же установится мир, все вскорости станет, как прежде.

Ян ван Лейден: Ты сам сказал — женщины живут дольше, и потому, есть ли война, или нет, мужчин меньше.

Ротманн: Именно так.

Ян ван Лейден: Бог ничего не делает без умысла и расчета, и если он захотел, чтобы от сотворения мира число женщин превосходило число мужчин, то это для того, чтобы каждый мужчина мог брать в жены не одну женщину, а стольких, скольких по силам ему было бы прокормить. И пример этому указывают нам древние патриархи, имевшие не одну и не две, но многих жен.

Ротманн: Мне кажется, я уловил твою мысль.

Ян ван Лейден: Иначе это был бы не ты.

Ротманн: Что я должен сделать?

Ян ван Лейден: Ты объявишь, что следуя древним патриархам, которых мы должны брать за образец во всех наших житейских деяниях, в городе Мюнстере вводится многобрачие. Ибо мы — богоизбранный народ. Ибо во времена бедствий и лишений, переживаемые ныне, по улицам и площадям бродит столько жен без мужей, подвергая души свои опасности. Ибо уже замечены были любострастные взгляды, которыми обменивались мужчины и женщины.

Ротманн: Лучше грешить помыслами, нежели плотью.

Ян ван Лейден: В глазах Господа это одно и то же. Ты, видно, забыл, что в святом граде Мюнстере греха быть не может вообще, и всякий мужчина, который плотски познает женщину, должен преследовать при этом лишь одну цель — продолжение рода. А потому, когда начнется распределение женщин, должно будет исключить из их числа бесплодных и беременных, ибо они ничего не способны дать мужчине, кроме наслаждения. Наслаждение же, не сопряженное с зачатием, есть грех.

Ротманн: И ты хочешь, чтобы я о провозгласил в городе многобрачие после того, как мы столько раз брались искоренять свальный грех и прелюбодеяние?

Ян ван Лейден: «Плодитесь и размножайтесь», заповедал Господь, а это значит, что там, где исполняется его воля, свального греха быть не может. Что же до прелюбодеяния, то и впредь оно будет караться смертью, как карается сейчас.

Ротманн: Если так, я объявлю им твою волю.

Ян ван Лейден: Не станем же медлить и терять время — созови народ на площадь и употреби свой дар убеждения, но так, словно эта мысль принадлежит тебе, а не мне.

Выходит. Ротманн некоторое время стоит в задумчивости и в сомнении, но постепенно оживляется.

Ротманн (хлопая в ладоши): Сюда, сюда, граждане Мюнстера, собирайтесь на площади, мужчины и женщины богоизбранного народа! Сюда!

На площадь толпой входят возбужденные жители, среди них — Гертруда фон Утрехт и Книппердоллинк.

Общий хор: Что это, что это, что это? Зачем ты созвал нас? Снова епископ пошел на приступ?

Ротманн: Успокойтесь, братья и сестры, волк Вальдек зализывает свои раны. Я созвал вас, чтобы огласить новое веление Господа, который, видя, как процветаем мы в беспрекословном повиновении воле Его, хочет, чтоб отныне и впредь шаг за шагом следовали мы примеру древних патриархов. Но прежде позвольте мне напомнить вам, что сказано в «Откровении» апостола Иоанна: «Не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего. И я слышал число запечатленных: запечатленных было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых.» Это будут избранные — по двенадцать тысяч из каждого из колен, и у каждого на челе положена будет печать. Но не раньше, чем число их составит сто сорок четыре тысячи, ни на одного больше, ни на одного меньше. С непреложной очевидностью уяснили мы, что Мюнстер — есть Новый Иерусалим, город праведный, город священный, и потому здесь положены будут печати на чело избранных. Однако, братья мои, в Мюнстере не наберется ста сорока четырех тысяч душ, и количество жителей ещё долго не приблизилось бы к этому числу, если бы Господь не явил мне свое новое откровение.

Пауза. В толпе слышится нетерпеливый и встревоженный ропот.

Хор: Какое?

Ротманн: Господь повелевает установить в нашем Мюнстере многобрачие с тем, чтобы ангел с печатью Бога живого не замедлил подняться с востока и дать нам начертание на челе. И мы, отмеченные этим знаком, облаченные в белые одежды, с пальмовыми ветвями в руках, воскликнем тогда в полный голос: «Спасение принадлежит Господу нашему, сидящему на престоле, и агнцу его.»

Хор: Спасение принадлежит Господу нашему, сидящему на престоле, и агнцу его

Ротманн: Каждый, кто вышел из отроческого возраста, обязан вступить в брак. Незамужние женщины обязаны взять себе в супруги первого мужчину, который их выберет. В чистоте брачного союза и без плотской похоти. Так создадим мы царствие божие.

Хор мужчин (весело): Такова воля Божья! Да свершится воля Божья!

Хор женщин (протестующе): Что же, станем мы бессловесными скотами в хлеву, которых случают, не спрашивая, с кем захотят?!

Ротманн: Берегитесь, ослушницы, и те из мужчин, кто станет на их сторону, ибо всякий, не подчиняющийся этому приказу, признан будет смутьяном и подвергнут суровой каре.

Книппердоллинк: Кому объявил Господь свою волю? Тебе или Иоанну Лейденскому? Если тебе, то почему среди нас, чтобы узнать о ней, не присутствует Ян ван Лейден, как подобает ему в качестве преемника Маттиса и всеми признанного главы Мюнстера? Если — ему, то почему народу объявляешь об этом ты, а не я, носящий меч, не я, по власти и могуществу уступающий лишь Иоанну?

Ротманн: Слово Господне меня отыскало и меня нашло, я был избран им, чтобы провозгласить в Мюнстере многобрачие. Господь не подчиняется существующим меж людьми установлениям, ему нет дела до того, кто из них стоит выше, кто — ниже, кого почитают больше, кого — меньше.

Гертруда ван Утрехт: Женщины Мюнстера, разве вам не ведомо, что Хилле Фейкен вышла за городскую стену, чтобы, как новая Юдифь, убить епископа Вальдека. Если божьим соизволением она останется жива и вернется к нам, неужели мы допустим, чтобы первый попавшийся мужчина взял её себе в жены против её воли?!

Хор женщин: Нет, не допустим. И сами на это не пойдем.

Гертруда ван Утрехт: Ангел Апокалипсиса уже дал Хилле Фейкен начертание на челе. И не может быть избрана смертным мужчиной та, кого отметил Господь. Если Он хочет, чтобы Хилле Фейкен вступила в брак, то по справедливости она сама должна избрать себе супруга.

Хор женщин: Верно. И мы тоже.

Ротманн: Ты восстаешь против воли Господа, Гертруда ван Утрехт? Не передо мной делай это, а перед своим мужем. И, памятуя о том, что было возвещено мной недавно, не думай, что пребудешь единственной его женой.

Гертруда ван Утрехт: Одна жена была у Адама. Один муж — у Евы, но оба явились на свет прямо из Божьих рук. И мы всего лишь дети своих родителей и родители своих детей. Если такова воля Господа, у моего мужа, помимо меня, будут и другие жены, но лишь Господь может позволить, чтобы они стали мне сестрами. Ибо каждая из нас (р.106)

Книппердоллинк: Если утеснения закона, пусть даже данного нам Богом, обретают силу, большую, чем закон свободы, дарованной нам Богом, то Бог оказывается против Бога. И я скажу Иоанну Лейденскому: ни одна женщина не может быть принуждена к союзу с мужчиной, которого не любит.

Ротманн: Скажешь, скажешь, но потом, а я должен был всего лишь объявить вам волю Господа.

Входят Ян ван Лейден и Ян Дузентсшуер.

Ян ван Лейден: Что здесь происходит? По какому случаю вы все собрались здесь?