Загадки и тайны холодной войны

Появление в Кремле Михаила Сергеевича Горбачева, исполненного желания улучшить жизнь страны, все изменило.

Горбачев поставил перед собой задачу покончить с холодной войной, помириться с вчерашними врагами, сократить ядерные вооружения и не тратить на армию столько денег. Ему нужны были добрые отношения с теми, кто раньше считался главным врагом, и создать условия для прогресса внутри страны, вывести Советский Союз из враждебного окружения, уменьшить давление на него, дать возможность заняться внутренними делами.

Вот поэтому Рейган и Горбачев, хотя и не сразу, поняли друг друга.

Во время первой встречи в ноябре 1985 года в Женеве элегантный Рональд Рейган в одном костюме вышел навстречу немного провинциальному Михаилу Горбачеву, который появился в шапке, шарфе, теплом пальто и даже выглядел старше Рейгана.

Разговор в Женеве был пристрелочным. Встреча в октябре 1986 года в исландском городе Рейкьявике обрела исторический характер.

Рейган считал аморальным держать мир на крючке ядерного противостояния и был готов к радикальному сокращению ядерных арсеналов. Ко времени встречи Горбачева и Рейгана ядерное оружие существовало уже сорок лет. Обе страны привыкли к нему, строили на ядерном основании свою военную и внешнюю политику. Рейган отправил Горбачеву написанное от руки письмо на семи страницах с предложением вообще избавиться от ядерного оружия.

В Рейкьявике руководители Советского Союза и Соединенных Штатов фактически договорились идти к миру без ядерного оружия с серьезным сокращением обычных вооружений.

«За полтора дня, — вспоминал Рейган, — мы с Горбачевым добились такого прогресса в сокращении вооружений, от какого и сейчас дух захватывает. Мы с Джорджем Шульцем просто не верили тому, что происходит. Мы приходили к потрясающим договоренностям. Я ощущал, что происходит нечто значительное».

Помощники не были готовы к такому повороту событий и сомневались в правоте своих лидеров. Всю ночь они пытались перевести эти исторические договоренности на дипломатический язык. Впервые царила атмосфера сотрудничества. Секретарь ЦК Александр Николаевич Яковлев вспоминал, как он был на стажировке в Колумбийском университете. Начальник Генерального штаба маршал Сергей Федорович Ахромеев рассказал советнику президента по национальной безопасности Джону Пойндекстеру, как во время Второй мировой ел американские консервы и ездил на американских грузовиках «студебеккер», поставленных по ленд-лизу.

Государственный секретарь Джордж Шульц считал, что Рейган не прав, но не посмел ему возразить:

«Он — президент. Он дважды побеждал на выборах. Он никогда не скрывал своего взгляда на ядерное оружие. Как я могу останавливать его, если он высказывает те мысли, в которые верит и которые помогли ему победить на выборах?»

Окончательного соглашения не достигли из-за стратегической оборонной инициативы. Горбачев требовал запретить разработку противоракетного оружия. Рейган столь же упрямо отстаивал право вести разработку и проводить испытания. Выступая по телевидению, он говорил:

— Господин генеральный секретарь хотел убить стратегическую оборонную инициативу. Но я обещал нашему народу, что никогда на это не пойду и никогда не лишу нашу страну противоракетного щита.

Но беспокоиться Горбачеву было не о чем. За три недели до приезда Горбачева в Америку в декабре 1987 года Конгресс США, принимая военный бюджет, на треть сократил расходы на противоракетную оборону и запретил испытания в космосе.

Забеспокоилась премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, когда узнала, что в Рейкьявике Рейган почти отказался от ядерного оружия. Она, как и другие европейские лидеры, испугалась, что в результате этих договоренностей Соединенные Штаты оставят Западную Европу один на один с огромной сухопутной армией Советского Союза. Простые цифры показывали, что СССР с населением почти в триста миллионов человек всегда выставит больше призывников, чем Англия, Франция и Западная Германия, вместе взятые, — население каждой из трех стран не превышало шестидесяти миллионов.

— По правде сказать, твердой гарантии недопущения обмена ядерными ударами никогда не существовало, — вспоминала Маргарет Тэтчер. — Мы знали, что не начнем войну против стран Варшавского договора. И у нас было основание рассчитывать на то, что Советы тоже будут остерегаться развязывания ядерной войны против Запада. Однако мы не могли до конца исключить возможность ошибки или технического сбоя, способных инициировать обмен ударами.

Практического результата достичь в Рейкьявике не удалось. Попытка одним махом решить все военно-стратегические вопросы едва ли была возможна. Но эта встреча заложила основу для решения важнейших проблем, разделявших две страны.

Михаил Горбачев был полон решимости закончить холодную войну, прекратить военное соперничество с Соединенными Штатами и освободить страну от гонки вооружений. Весь мир завалили оружием, а своим гражданам не смогли обеспечить сносную жизнь. Продажа нефти принесла стране миллиарды долларов, а в магазинах полки пустовали, в городах вводили талоны, и очереди стояли за самым необходимым.

Внешняя политика, которую проводил Горбачев, перевернула всю птолемееву картину мира. Если США и НАТО не собираются нападать, если Запад не враг, а друг, то зачем содержать такую армию и самоедскую военную экономику? Зачем пугать страну неминуемой войной и призывать людей затягивать пояса?

«Холодная война не могла быть закончена без фундаментального изменения советской политики, — пишет недавний государственный секретарь США Кондолиза Райс в книге «Звездный час дипломатии». — Еще долго будут спорить о том, почему Советский Союз начал новый курс и какую роль играли в этом Соединенные Штаты и другие страны. Но никто не может отрицать, что Михаилу Горбачеву и его команде принадлежит выдающееся место в истории окончания холодной войны».

19 сентября 2008 года американский Национальный центр конституции наградил Горбачева медалью Свободы за то, что «он дал надежду и свободу миллионам людей, которые жили за железным занавесом». Награду Горбачеву вручил бывший президент Джордж Буш-старший. На родине Михаилу Сергеевичу достались в основном проклятия, хотя избавление от холодной войны выгодно было прежде всего нашему народу.

Но сближение Запада и Востока шло медленно и трудно. Прежде всего мешало презрительное отношение советского руководства к правам человека, на что болезненно реагировала западная общественность.

Весной 1987 года в Москву приехал государственный секретарь Джордж Шульц. В Спасо-хаусе устроили прием по случаю еврейской Пасхи и пригласили евреев, которым советские власти не разрешали эмигрировать. Кошерную еду привезли из Америки. Шульц появился перед гостями в ермолке и каждому сказал:

— Никогда не отчаивайтесь!

Договорились, вспоминала Ребекка Мэтлок, что пианист Владимир Фельцман (сын известного композитора) даст концерт на фортепьяно в Спасо-хаусе для посла и дипломатического корпуса. Младшему Фельцману к тому времени запретили концертировать, потому что он добивался выезда из страны. Вечером накануне концерта выяснилось, что перерезаны струны на рояле «Стейнвей», но их починили, и концерт состоялся.

Концерт Фельцмана в американском посольстве был предметом большого беспокойства органов госбезопасности. Именно в эти дни в здании Союза писателей РСФСР на Комсомольском проспекте устроили встречу узкого круга московских писателей с одним из руководителей пятого (идеологического) управления КГБ. Рассказывал он об идеологических диверсиях империализма так, словно никакой перестройки и не было. С нескрываемым раздражением говорил о концерте Владимира Фельдмана в резиденции американского посла. В его речи игра на «Стейнвее» приравнивалась к предательству Родины. Похоже, компетентные органы и в самом деле пытались помешать концерту, но он состоялся потому, что в Москве все-таки наступали новые времена.

6 августа 1987 года президент Рональд Рейган записал в дневнике:

«Еще до того как мы встали, раздался телефонный звонок. Джордж Шульц позвонил, чтобы сказать: российский пианист Фельдман вылетел из Москвы и прибыл в Вену с женой и ребенком. Мы занимались этим два года».

Горбачев и Рейган подписали договор об уничтожении целого класса вооружений — ракет средней дальности с ядерными боеголовками. Закончилась длительная история с ракетами, которая столько лет отравляла отношения Советского Союза с Европой.

Рональд Рейган, обожавший пословицы и поговорки, не упустил случая блеснуть своими лингвистическими познаниями.

— Я хочу напомнить одну русскую мудрость, — сказал американский президент на торжественной церемонии подписания. — Господин генеральный секретарь, вас, конечно, смутит мое произношение…

И Рейган, заглядывая в бумажку, не без труда выговорил по-русски:

— Доверяй, но проверяй.

Горбачев не без раздражения заметил:

— Вы всякий раз это повторяете.

— Мне нравится эта поговорка, — рассмеялся Рейган.

Лето 1988 года было пиком горбачевской эры. Отметили тысячелетие Крещения Руси. В мае прилетел Рейган. По случаю его приезда весь район вокруг резиденции американского посла в Спасо-хаусе заасфальтировали. Он выступил перед студентами Московского университета, гулял вместе с Горбачевым по Красной площади. Американского президента спросили: «Вы все еще считаете Советский Союз империей зла?»

— Нет, — ответил Рейган.

«Поразительно, — записал он в дневнике, — как быстро улица заполнилась людьми — сердечными, дружественными, искренними. Помимо нашей секретной службы были люди из КГБ — я никогда не видал такого жесткого обращения с собственным народом…»

Событием стала первая речь Горбачева в ООН 7 декабря 1988 года.

Михаил Сергеевич объявил, что в течение двух лет в одностороннем порядке сократит армию на полмиллиона человек, выведет из Восточной Европы пятьдесят тысяч солдат (в том числе десантно-штурмовые и десантно-переправочные соединения) и пять тысяч танков, причем шесть танковых дивизий будут расформированы. Он обещал существенно уменьшить группировку вооруженных сил в азиатской части страны и вернуть домой значительную часть советских войск, расквартированных в Монголии.

Горбачев с надеждой говорил о продолжении переговоров с Соединенными Штатами:

— Мы признаем и ценим вклад президента Рональда Рейгана и членов его администрации, прежде всего господина Джорджа Шульца… Будущая администрация США во главе с вновь избранным президентом Джорджем Бушем найдет в нас партнера, готового — без долгих пауз и попятных движений — продолжить диалог…

«Шульц и другие рассказали о выступлении Горби в ООН, — записал в дневнике Рейган. — Мы с Джорджем Бушем встретились с Горби втроем. Затем обед — присутствовало человек двадцать, включая переводчиков и стенографов. Обед и переговоры закончились в три часа. Считаю эту встречу большим успехом. Отношение лучше, чем во время прежних встреч. Горби говорил так, словно считает нас партнерами в создании лучшего мира. Потом втроем поехали к заливу, осмотрели статую Свободы и нью-йоркские небоскребы. Я улетел в Вашингтон. Рад был тому, что Нэнси была дома».

Михаил Сергеевич отказался от применения силы, это было расставание с «доктриной Брежнева», обещание не вмешиваться в дела Восточной Европы. Его речь в ООН стала предвестием фантастических перемен в Восточной Европе в 1989 году.

В Венгрии в январе 1989 года парламент разрешил свободу собраний и союзов. В феврале власти согласились на многопартийность. В марте сто тысяч будапештцев прошли по городу, требуя вывода советских войск. 2 мая венгерские войска начали сматывать колючую проволоку на границе с Австрией. В железном занавесе образовалась дыра. Через нее устремились на Запад восточные немцы, которые приехали в братскую социалистическую Венгрию. Несмотря на требования властей ГДР, венгры отказались их задерживать.

Американская администрация не поспевала за происходящим в Восточной Европе. Рональда Рейгана в Белом доме сменил Джордж Буш-старший. Он не привык делать крупные ставки или оспаривать традиционные истины, и это наложило отпечаток посредственности на его президентство. Буш, как и Рейган, тоже не любил читать длинные бумаги. Ведомства шли на разные ухищрения, печатали бумаги мелким шрифтом, чтобы больше поместилось. Он предпочитал выслушивать людей. Буш верил в личную дипломатию. Часто говорил по телефону с лидерами других государств. Не любил эмоциональных и непредсказуемых политиков. Предпочитал солидных, надежных, с кем можно договариваться.

Администрации Буша было не по силам оценить масштабы революционных преобразований, происходивших на Востоке. Лидер «Солидарности» Лех Валенса внушал Джорджу Бушу, что Польше нужна серьезная экономическая помощь. Президент ничего не ответил. 4 июня представители «Солидарности» победили на первых после войны выборах в сейм, и компартия добровольно отдала власть. Талантливый польский публицист Адам Михник назвал американских руководителей сомнамбулами.

Впрочем, и западноевропейцы полагали, что Европа кончается на Эльбе, и желали держаться подальше от Востока. Раскол Европы, произведенный холодной войной, был вполне приемлем для большинства европейцев.

Во время встречи на Мальте в декабре 1989 года Буш и Горбачев договорились, что конфронтация между Западом и Востоком осталась в прошлом. 1989-й вообще казался годом чудес — особенно когда рухнула Берлинская стена.

Еще в январе 1987 года Рейган из Западного Берлина обратился к Горбачеву:

— Если вы хотите мира и стабильности, если вы желаете мира и процветания вашей стране, господин Горбачев, снесите эту стену!

Берлинскую стену в ноябре 1989 года снесли сами берлинцы, когда увидели, что ни Горбачев, ни руководство ГДР не решатся остановить их силой.

Престарелый Эрих Хонеккер утратил представление о том, что происходит. И группа членов политбюро сговорилась убрать генсека, как в свое время сам Хонеккер избавился от своего предшественника Вальтера Ульбрихта. Казалось, история повторяется. Против Хонеккера ополчился его любимый воспитанник — второй секретарь ЦК Эгон Кренц, тоже в прошлом руководитель Союза свободной немецкой молодежи. Разница была только в том, что попытка либерализации режима осенью 1989 года привела к исчезновению социалистического государства с политической карты мира. ГДР держалась только жесткостью режима.

18 октября 1989 года Эрих Хонеккер, которому сделали операцию на желчном пузыре, открыл заседание политбюро. И тут его старый соперник Вилли Штоф поставил вопрос о смене генсека и еще двух секретарей ЦК, отвечавших за экономику и пропаганду. Никто не вступился за Хонеккера. Проголосовали единогласно, и его эпоха закончилась. Единственным надежным союзником Хонеккера был секретарь ЦК Гюнтер Миттаг, отвечавший за экономику, но его накануне крушения ГДР положили в больницу и ампутировали ногу.

Граждане ГДР требовали права свободно ездить в Западную Германию. Новое руководство подготовило и опубликовало робкий проект закона, который никого не устроил. Тогда решили явочным порядком открыть границу. Когда вечером 9 ноября первый секретарь столичного горкома партии Гюнтер Шабовски объявил об этом на пресс-конференции, социалистическая система рухнула.

«Конечно, были отдельные руководители, которые в последний момент хотели прибегнуть к китайскому варианту (подавление студентов на площади Тяньаньмэнь), — вспоминал Клаус Гизи, бывший министр культуры ГДР. — Члена политбюро Миттага, который был правой рукой Хонеккера, я считал способным на это, но в общем, по моим впечатлениям, никто не был готов пойти на это. Режим пал сам, как подточенный термитами дом. Он стоит перед вами в полном великолепии, но стоит к нему прикоснуться, как сыплется штукатурка, все рушится, и вы, онемев, стоите перед кучей мусора».

Никто не ждал этого! Недавний канцлер ФРГ Гельмут Шмидт еще 22 сентября 1989 года, выступая от имени социал-демократической партии, говорил:

— Беспорядки в Восточной Германии могут поставить под угрозу весь процесс реформ в Восточной Европе. Немецкий вопрос решится только в следующем столетии.

Диктатуры всегда кажутся сильнее, чем они есть на самом деле.

В глазах Запада, прежде всего для людей того поколения, ГДР немногим отличалась от Федеративной Республики. Более того, социалистическое государство было свободно от общества потребления, считалось высокоморальным обществом. Вместе с тем западные немцы высокомерно посмеивались над серой тупостью и авторитарной устарелостью социалистической системы. На этом фоне они лучше смотрелись.

9 ноября 1989 года было первым днем, когда весь мир впервые в послевоенные времена испытал симпатию к немцам. Мир даже удивился, что и немцы способны испытывать какие-то искренние человеческие чувства. Для большинства берлинцев это была бессонная ночь счастья. Никогда еще — ни до этого дня, ни после — восточные и западные берлинцы не были так рады друг другу. Эйфория — так можно было сказать о настроениях берлинцев.

Днем 10 ноября берлинцы собрались на площади перед сенатом Западного Берлина, где когда-то Джон Кеннеди произнес свою знаменитую речь. Теперь выступали канцлер Гельмут Коль, министр иностранных дел Ганс Дитрих Геншер, правящий бургомистр Вальтер Момпер. Самым знаменитым оратором был Вилли Брандт, который был бургомистром Западного Берлина во время возведения Берлинской стены.

В городе творилось нечто невообразимое. Никто не работал. Народ ликовал. Улицы были забиты машинами. Все ехали в сторону Западного Берлина. Каждый гражданин ГДР получал в Западной Германии сто марок (тогда это было пятьдесят пять долларов) — в подарок. Оттуда возвращались поздно вечером с подарками и грошовыми покупками. Дети сладостно жевали бананы — то был символ западной роскошной жизни. Все урны были забиты банановой кожурой.

Западный Берлин был благодушен и спокоен. В кондитерских пили кофе с пирожными пожилые дамы, демонстрирующие завидную осанку. Восточные немцы зачарованно разглядывали жизнь другого Берлина. Они столько лет жили словно за глухим забором и не знали, что там, у соседа, за стеной. Они приникали к витринам, прикидывая, что купят в первую очередь, когда у них появятся настоящие западные марки.

Несколько служащих пограничной полиции, которых оставили у Бранденбургских ворот, индифферентно наблюдали за полчищами туристов, которые фотографировались для семейных альбомов. Стену больше никто не охранял. Наблюдательные вышки опустели. Злобных служебных собак заперли в вольерах.

Когда Бог создал немцев, он дал им в компаньоны немецкую овчарку. И каждый критический поворот в немецкой истории как-то отражался на судьбе немецких овчарок. Когда Гитлер, недовольный немецким народом, застрелился в бункере, он не только оставил народ без фюрера, но и немецкую овчарку без хозяина. Это обстоятельство вдохновило Гюнтера Грасса на роман «Собачьи времена».

Когда рухнула ГДР и бывший генеральный секретарь ЦК уже не существующей партии Эрих Хонеккер, спасаясь от суда, уехал в Советский Союз, он оставил не только семнадцать миллионов немцев, но и тысячи немецких овчарок. Они охраняли и дачный поселок политбюро в Вандлице, и все государство. Овчарки лишились всего из-за объединения Германии. На службе социалистическому государству находилось около пяти тысяч собак, правда, наряду с овчарками были и ротвейлеры, и шнауцеры. Что делать с этими собаками? Западные немцы решили, что они опасны для человека, поскольку воспитывались без социального контакта с человеком.

В начале ноября 1989 года, когда в Восточной Германии начались первые демонстрации против режима Хонеккера, я разговаривал со знаменитой писательницей из ГДР Кристой Вольф. Ее много переводили в нашей стране. Она приехала в Москву и заехала домой к моим родителям. Ее дочь сама участвовала в такой демонстрации, даже попала в полицию. Уже было ясно, что ГДР на пороге больших потрясений. Я спросил у Кристы Вольф:

— Что теперь будет? Вы объединитесь с Западной Германией?

Она искренне возмутилась:

— Это вы в Москве только об этом и думаете. ГДР — это наше государство. Мы его сами создали и не откажемся от него.

Она вступила в Социалистическую единую партию Германии в 1949 году, но не была коммунисткой. Она была патриоткой ГДР. Криста Вольф, или глава Союза писателей ГДР бывший солдат вермахта Герман Кант, взятый в плен на Восточном фронте, или некоторые другие интеллектуалы, видя все недостатки социалистической ГДР, верили в возможность ее развития и превращения в действительно гуманное общество. Они считали, что сумели освободить Восточную Германию от фашизма, от нетерпимости, от яда национального социализма.

Заместитель министра культуры ГДР Клаус Хепке, который в нацистские времена был членом юнгфолька — детской нацистской организации, с изумлением рассказывал мне, что в Москве крупные советские чиновники его часто спрашивали:

— А правда, что у вас в политбюро есть евреи?

Клаус Хепке отвечал:

— Гитлер отучил нас задавать такие вопросы.

До падения ГДР некоторые восточногерманские прозаики и поэты причислялись, возможно, слишком поспешно, к числу оппозиционеров и диссидентов. После открытия архивов МГБ от них в ужасе отшатнулись, увидев, что их имена фигурируют в материалах госбезопасности. Ценители восточногерманской литературы чувствовали себя обманутыми и мстили недавним кумирам.

В социалистической Германии такие писатели, как Криста Вольф или Хайнер Мюллер, балансировали между истеблишментом и диссидентством. Читатели угадывали в их книгах скрытую критику режима, а начальство радовалось внешним проявлениям лояльности. В Восточном Берлине хотели иметь литературу мирового класса — еще одно доказательство своей правоты, еще один прорыв в мир. Успешные писатели удостаивались высших привилегий: квартир, дач, поездок за границу.

Восточногерманские либералы не ставили под сомнение право партии управлять страной, они только хотели подправить партию и ограничить ее всевластие. Они были не против абсолютизма, они хотели просвещенного абсолютизма.

Самым выдающимся драматургом и режиссером нынешнего поколения многие немцы считали Хайнера Мюллера, который жил в ГДР, а ставился в ФРГ. Даже те, кто не ходил на его пьесы, знали этого человека, потому что он щедро раздавал оскорбления: «Национальная идентичность немцев — это марка», «пять немцев глупее одного». Молодежь, родившаяся после Гитлера, ему аплодировала.

Хайнер Мюллер родился 9 января 1929 года в саксонском городке Эппендорф. На ночь отец напевал ему «Интернационал». Ему было четыре года, когда Гитлер пришел к власти. Штурмовики ворвались в их дом, избили его отца, социал-демократа, и отправили в концлагерь. Потом выпустили, посоветовав держать свои демократические взгляды при себе. Но работу он долго не мог найти.

Хайнер состоял в гитлерюгенде. В сорок пятом, когда ему было шестнадцать лет, его послали на рытье окопов.

В 1951 году его родители переехали в Западную Германию. Хайнер Мюллер остался в ГДР. Молодого драматурга приметил живой классик Бертольт Брехт, но он слишком рано умер, чтобы успеть ему помочь. Одна из первых же пьес Мюллера «Переселенка» была запрещена. Режиссера, который ее поставил, отправили на полгода на исправительные работы.

— Я хотел написать пьесу, которая послужит делу социализма, — каялся Мюллер. — После долгих сомнений, внутренней борьбы и размышлений я теперь вижу, что результат получился обратный, и я искренне согласен с приговором партии.

Он не стыдился своих слов: иначе бы ему не позволили работать. Он продолжал писать пьесы, которые могли увидеть только западные зрители, и переводил Шекспира на немецкий. Хайнер Мюллер ввел шекспировские монологи в современную драму.

Он мог переехать на Запад. Но остался на Востоке:

— Я ненавидел Запад. Я однозначно был на стороне русских.

Он отличался способностью создавать себе врагов. Не смог найти доброго слова и для Западной Германии, хотя здесь ставили все его пьесы, что сделало его миллионером. Капитализм, говорил Мюллер, это варварство. Он был моралистом, но не в личной жизни. У него было множество любовниц, три жены. Его второй женой была детская писательница Инге Швенкнер, которую во время авианалета засыпало обломками дома. После бомбардировки она обнаружила рядом с собой трупы родителей. Инге несколько раз пыталась покончить с собой, 1 июня 1966 года ей это удалось.

В 1970-е годы Мюллер обратился к Хонеккеру с просьбой разрешить его болгарской подруге переехать в ГДР.

Хонеккер разрешил. Возможно, поэтому Мюллер стал сотрудничать с МГБ ГДР. После крушения ГДР выяснилось, что и знаменитый драматург был осведомителем министерства госбезопасности, но офицеры, которые с ним работали, ничего не могли понять, настолько мудреным языком он писал.

Мюллеру разрешили бывать в Западном Берлине, где он покупал свои любимые гаванские сигары. Гостей не отпускал домой без подарка — сигар и миниатюрных бутылочек виски из своей коллекции. Он до конца не верил, что ГДР исчезнет:

— Смыслом жизни в ГДР были, главным образом, надежды на будущее и воспоминания о прошлом, а настоящего не существовало.

Писатель из Восточной Германии Вольфганг Хильбиг написал роман «Я» на тему: госбезопасность и литература. Он описывает, как начинающего писателя приветили офицеры госбезопасности. Они восхищались его талантом, помогли перебраться в столицу, купить квартиру. Он знал, что всегда может обратиться к ним за помощью. В ответ он должен был всего лишь сообщать, кто о чем говорит в литературно-издательском мире. Внезапно, он узнает, что писатель, за которым ему поручено следить, тоже агент МГБ… Госбезопасность манипулирует всеми.

В архивах МГБ ГДР нашли документы, на основании которых и знаменитую писательницу Кристу Вольф обвинили в том, что она сотрудничала с госбезопасностью с 1960 года. В документах министерства госбезопасности она значилась под псевдонимом «Маргарет». В записях бесед с Кристой Вольф содержатся оценки политического лица ее коллег по писательскому цеху.

Поклонники Кристы обрушились на нее с бранью. Книготорговцы стали убирать ее томики с витрин: «Хватит с нас этих людей, мы слишком долго их слушали».

— Криста Вольф и другие были монументальными фигурами, — меланхолически заметил один литературовед. — Рано или поздно монументы свергают.

«Зачем вы это делали?» — вот о чем ее спрашивали.

Криста Вольф ответила своим обвинителям: сотрудники министерства госбезопасности действительно вели с ней беседы, это было обычной практикой при социализме, но она не рассказывала им ничего такого, чего они не могли бы услышать на дискуссиях в Союзе писателей. Кроме того, министерство госбезопасности в значительно большей степени следило за ней, чем спрашивало ее мнение о других. Она сама была жертвой.

Гражданское мужество не кажется подходящим критерием в оценке литературы. Был ли Франц Кафка как гражданин храбрым человеком? А Гете, а Готфрид Бенн, а Брехт? Криста Вольф, вероятно, как писатель более достойна уважения, чем как гражданин. Как писатель она была радикальнее. Как человек до последнего верила в возможность реформирования социализма. Эти мечты она разделяла вместе с лучшими умами своего поколения.