Ухожу на задание…

Щупальца Спрута

Теперь расскажу о людях, с которыми я в ту пору еще не был знаком.

…Вторые сутки поисковая группа лейтенанта Крыгина преследовала преступников. Их было трое. Они явно намеревались пересечь границу, но не где придется, а в наиболее безлюдном таежном районе. Они упорно стремились на север, пробиваясь через буреломы и непролазные заросли, обходя болота. Следом за ними, не отставая, двигалась группа следопытов-чекистов.

Люди выбились из сил, шагая почти без отдыха по каменистым тропинкам, по сырым распадкам, переходя вброд ручьи и небольшие речушки. Расслабляла влажная духота. Некогда было обобрать клещей. На открытых местах тучами набрасывались оводы.

Вечером нахлынул туман. Он заполнил все низины, медленно клубился среди деревьев. Лишь вершины сопок, словно черные островки, возвышалось над белесой мглой. На одной ид таких вершин Крыгин приказал группе остановиться.

Сел на поваленный ствол, тяжело дыша. Гимнастерка изодрана колючими ветками, левая нога стерта в кровь. Все тело ноет. Даже ему, закаленному, тренированному, легкому в ходьбе, и то трудно. А каково бойцам?

Он снял фуражку и сразу ощутил, кик распрямились его зачесанные назад волосы. Вот ведь двое суток фуражка на голове, а они не улеглись. Такие пружинистые, непослушные — беда с ними! Но что это он о себе? О деле надо сейчас, только о деле!

Выдохлась группа, что верно, то верно. Однако и преступники не железные, они тоже идут без отдыха. Днем и то, наверно, спотыкаться начали от усталости. А сейчас им и смысла нет лезть напролом через темную туманную тайгу, когда в пяти шагах ничего не видно. Летняя ночь короткая, и преступники наверняка используют ее для того, чтобы восстановить силы, а на рассвете сделать левый бросок. Граница близко, завтра они могут рвануться через нее.

Поглядывая то на карту, то но темные острова, плывшие над белым туманом, Михаил Крыгин пытался представить себе дальнейший маршрут преступников. Через крутую сопку они не полезут, не будут терять время и силы. Через широкую реку переправляться не станут. Значит, у них три пути. Один — назад. Но они знают, что за ними следуют чекисты, назад они не повернут. Проселочная дорога среди сопок тоже не для них. Они не дураки, соображают, что дорогу пограничники перекроют в первую очередь. Остается только старая, давно заброшенная тропа, по которой когда-то ходили хунхузы и контрабандисты. Местами она еще заметна, а кое-где совсем заросла, затерялась в чащобе. Но, судя по всему, забытая тропа известна преступникам, они воспользовались ею, обходя днем болото.

Михаил, накрывшись плащ-палаткой, осветил карту карманным фонариком. Вот здесь, километрах в шести от группы, тропа проходит по склону сопки. Слева — тонкий распадок. Справа — отвесные скалы. Если бы устроить в этом мосте засаду! Замаскироваться на тропе, ошеломить врага громкой командой. А двух-трех человек оставить на хвосте у бандитов, чтобы те не повернули назад! Все это хорошо. Но шесть километров по ночной тайге, по буреломам. Люди на пределе… К тому же шесть километров — это по прямой. А ведь надо сделать крюк, обогнуть распадок, в котором укрылись где-то бандиты. Получится не шесть, а все десять. И до рассвета только три часа.

Несколько секунд он боролся с собой. Вздрагивали тонкие чуткие ноздри, болезненно кривились полные губы. Наконец он вскочил, посмотрел на недвижно лежавших бойцов и, скрывая сочувствие, скомандовал строго:

— Подъем! Быстрей, товарищи, быстрой!

Почти на ощупь шагали люди вслед за своим командиром. Натыкались на пни, на деревья. Ползли среди бурелома. Колючие ветки и кровь раздирали кожу. Одежда превратилась в клочья. А они все шли и шли молча, стараясь, чтобы не звякнуло оружие. Даже падали на вытянутые руки, чтобы поменьше производить шума.

Рассвет застал их па тропе. Поголубело небо, где-то за сопками уже взошло солнце, а в лесу было еще сумрачно и сыро. Высоко под головой сплетались, образуя сплошной полог, не пропускавший света, густые кроны могучих ильмов, кленов и тополей. Крупными каплями росы осел ночной туман. Усталые люди начали подрагивать от сырого холода.

Преступники появились неожиданно. Они шли по тропе быстро и беззвучно, как ходят опытные таежники, готовые в любую минуту встретиться с опасным зверем, вскинуть оружие.

В утренней тишине резко и громко прозвучал голос Крыгина:

— Стой! Руки вверх!

Первый бандит мотнулся за дерево. Но короткая автоматная очередь, хлестнувшая по ногам, свалила его. Двое других не двигались.

Их быстро обыскали, связали за спиной руки. Один из преступников был человеком пожилым, не моложе пятидесяти. Высокий, худой, одежда на нем болталась, словно на вешалке. Лицо смуглое, морщинистое, глаза немного раскосые. У него в подкладке нашли пакет, который лейтенант Крыгин сразу же распечатал. Там оказался план города с военными объектами, с местами расположения зенитных батарей. Перечислялись названия железнодорожных станций, на которых в последнее время выгружались советские воинские части, прибывавшие с запада после разгрома Германии.

— Кому адресовав пакет? — спросил Крыгин.

Задержанные молчали. Лейтенант повторил вопрос, глядя в лицо высокого пожилого преступника.

— Спруту, — неохотно ответил тот.

— Куда?

— В Сейсин.

— Точнее.

Высокий преступник, понизив голос, назвал адрес сейсинской военно-морской миссии.

Бывалый вояка

Подводная лодка, вернувшись из дальнего похода, подремывала у причала, словно большой усталый кит. Рулевой сигнальщик Костя Плоткин стоял на узкой палубе и с наслаждением вдыхал чистый прохладный воздух. Пожалуй, только подводники, по нескольку суток остававшиеся в душных отсеках, способны оценить всю прелесть того, что люди обычно не замечают, воспринимают как нечто само собой разумеющееся — хороший глоток воздуха, настоянного на аромате трав и деревьев или впитавшего в себя горьковатый йодистый запах моря. И Костя за минувший год научился ценить это.

Ребята на подводной лодке подобрались один к одному: крепкие, неунывающие, отчаянные. Службу знали отлично, повеселиться на берегу тоже умели. Костя Плоткин был компанейским парнем, ничем особенно среди товарищей не выделялся. Вот только глаза у него были не юношеские, а по-взрослому внимательные и строгие.

Сейчас он смотрел на бухту, узнавая знакомые очертания кораблей. Вон возле стенки слоит на размагничивании свежевыкрашенная стройная «Вьюга». Там служит кореш — сигнальщик, — надо завтра сходить к нему.

— Плоткин! — раздался голос вахтенного. — Командир вызывает.

— С чего бы это? Не знаешь?

— Нет. Рассыльный прибежал. Срочно давай на плавбазу!

Костя поправил бескозырку, проверил, на плечах ли воротничок. Все в порядке.

Командир ждал его в каюте вместе с заместителем по политической части. Выслушав доклад матроса, предложил сесть.

— Вот что, Плоткин, вам приходилось воевать на берегу?

— Да.

— Расскажите, когда и где.

Костя чуть заметно пожал плечами: зачем это нужно? И принялся рассказывать. Командир слушал внимательно. А замполит даже вздохнул почему-то несколько раз.

— Ясно, Плоткин, — сказал командир. — Все нам ясно. А вызвали мы вас вот зачем. Сейчас формируется специальное подразделение, которому, возможно, предстоит высаживаться где-то во вражеском тылу. На кораблях отбирают желающих. Особенно из числа тех, кто понюхал пороху на суше. Вы хороший специалист, отпускать вас жалко, но… Впрочем, дело это добровольное. Подумайте до утра, завтра скажете, как решили.

Когда матрос вышел, замполит произнес восхищенно:

— Лихой вояка в семнадцать мальчишеских лет! Песни о таких слагать надо.

— Уже сложена. Ты ведь почти цитируешь.

— Какая? Ах да, «Орленок»! — вспомнил замполит. — Верно, это как раз о таких, как Плоткин.

Костю разговор с офицерами очень взволновал. Он так привык к ребятам, к своей лодке… А что ожидает его в этом особом подразделении?

Вечером, вытянувшись на койке, Костя долго не мог заснуть. Думал о том, что выбор командира пал на него, не случайно. Конечно, из всего экипажа только ему довелось повоевать на берегу. Пожалуй, и воинский стаж у самый большой. Еще до войны был воспитанником музыкантского взвода, носил шинель и буденовку со звездой. Пошел, в общем, по стопам своего отца, кадрового командира Красной Армии.

Летом сорок первого вместе с отцом оказался в Зеленой Роще, возле Красноярска, где формировалась дивизия, которой суждено было вскоре заслужить в боях почетное звание гвардейской стрелковой дивизии. Есть в Зеленой Роще старый тополь. Под ним сыграл юный трубач Костя последнюю перед отправкой на фронт «Зорю». И началась погрузка в воинский эшелон… В боях было не до музыки, труба осталась в полковом обозе.

Костя помогал связистам. Где-то под Гжатском тянули они провод по открытому полю. Немцы били прицельно из минометов. Горячий осколок вонзился в ногу.

Госпиталь измучил его скукой, серым однообразием. Рана заживала медленно. Выписали его только весной. Оказался в городе Орджоникидзе, в новой воинской части. Опять попал в музыкантский взвод.

Однажды шел по вечерней улице, увидел, как человек в военной форме поджигает сено, дает сигнал немецким бомбардировщикам. Бросился на диверсанта. Тот ударил его чем-то по голове. Но, теряя сознание, Костя успел закричать. Прибежали люди, диверсанта схватили. А Плоткин опять оказался в госпитале. Там ему вручили боевую медаль за бдительность и мужество.

Осенью сорок второго он снова попал па фронт. Определили его чистить картошку при кухне. Но в бою под Моздоком поредел батальон. Мало осталось людей в строю. И пополз Костя вместе с солдатом-связистом чинить поврежденную линию. Соединили перебитый провод возле огромной воронки, потом в кустарнике. Через двадцать минут опять порвалась связь. И опять они поползли вдвоем. Пулеметная очередь со свистом пронеслась над головой. Кости ощутил сильный толчок…

После третьего ранения лечили ого особенно долго. Когда почувствовал себя лучше, эвакуировался в глубокий тыл, в Красноярск. Там разыскала его мать. Вбежала в палату бледная, всплеснула руками: «Сынок! Мальчик мой!» Даже у него на глазах появились слезы.

Взяла его мать домой, выходила, вылечила, поставила на ноги. Надеялась, поживет вместе с ней. А он, едва окреп, снова стал проситься на фронт. Но в военкомате и разговаривать с и им не стали, показали от ворот поворот. Не имели права взять его в армию по малолетству. Этот бывалый вояка с боевыми наградами на груди не достиг еще оказывается, призывного возраста.

Всю свою обиду выложил Костя в горкоме комсомольскому секретарю. Толковал с ним целый час. В конце концов добился, что ему дали направление на Тихоокеанский флот, в школу подводного плавания.

И вот теперь лежал он на койке, слушал, как посапывают рядом его товарищи, вместе с которыми прошел под водой сотни океанских миль, и неотступно думал о разговоре с командиром. Конечно, завтра он может пойти и сказать: «Хочу остаться на лодке». И останется. Здесь тоже служба не самая легкая. И все будет нормально. Только совесть потом не даст покоя. Ведь добровольцев не для прогулки набирают. Предстоит что-то очень тяжелое и опасное. Не зря ищут людей с фронтовым опытом. А ты отказался от трудного. Грош тебе цена, такому комсомольцу, такому вояке! «Стоп, стоп, стоп! А разве я отказался?»

На следующий день Константин Плоткин был откомандирован в разведывательную десантную роту, которую формировал старший лейтенант Яроцкий.

К этому мы готовились

Утром 9 августа над Золотым Рогом висел туман. За серой пеленой смутно угадывались очертания мыса Чуркина. Вытянувшись цепочкой, покачивались на рейде катера — большие охотники.

Я был дежурным радистом и сразу после подъема отправился в рубку. Не успел открыть дверь, как на берегу ударил колокол: объявили тревогу зенитной батарее, стоявшей возле причала. Подумалось: «Эх и служба у них — раз по двадцать за день бегают к своим пушкам!»

Размялся немного, чтобы прогнать сонливость, проверил трансляционный узел, настроил приемник и ровно в 6 часов 20 минут, как было положено по инструкции, дал радио во все кубрики. А еще через несколько минут, умывшийся, свежий, сидел за столом с большой кружкой крепкого чая в руках. Вот так, за чаем, и встретили мы сообщение о начале войны с Японией.

Московский диктор торжественно говорил о том, что Советское правительство считает это единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страдай и дать возможность самим японцам избавиться от тех опасностей, которые пережиты Германией.

Моряки слушали молча, без особого удивления. Многие продолжали спокойно пить чай. А когда смолкло радио, Федя Гребенщиков сказал:

— Ну что ж, разве не к этому мы готовились?

— Теперь, братцы, домой скоро. Эй, кто постарше, укладывайте чемоданы!

— Точно, — улыбнулся Гребенщиков. — Маршрут ясен: или через Японию, или через Порт-Артур.

В дальнем конце стола какой-то скептик буркнул:

— Как бы еще акул кормить не пришлось…

— Меньше пены, браток! — ответил ему комендор Василий Кузнецов, по клинке Рыжий, тот самый здоровяк, который встретил меня у трапа, когда я впервые пришел на корабль. — Меньше пены, акулы на первый случай обойдутся камбузными отбросами. И стреляем мы вроде неплохо, приготовим для них закуску!

Настроение у матросов было приподнятое. Ожидая распоряжений, мы сидели в кубрике. Старшины, вспоминая, какие остались недоделки, говорили своим подчиненным, чем надо заняться немедленно, что необходимо сегодня же привести в полный порядок.

Меня вызвали к замполиту. В его каюте уже находились секретарь партийной организации корабля, комсорги боевых частей.

— Поздравляю, товарищи! — сказал замполит. — Наступила наконец и наша очередь показать свою преданность Коммунистической партии и социалистической Родине…

Сейчас мы с командиром проведем собрание, a потом дело за вами: побеседуйте с каждым человеком, узнайте, у кого какие заботы. Объясните, что эта война справедливая, за освобождение угнетенных народов, против милитаристов и колонизаторов. Она прокладывает путь к миру…

Все правильно. Даже мы, рядовые матросы, молодые ребята хорошо понимали, что победа в Великой Отечественной войне была бы не полной, если бы на востоке сохранилась та напряженная обстановка, которая существовала здесь многие годы. Мы знали о разбойничьем нападении самураев на Порт-Артур, о гибели 1-й и 2-й Тихоокеанских эскадр. В чужих руках оставались исконные русские территории: часть Сахалина и Курильские острова. Японцы контролировали пути выхода нашего флота на просторы Тихого океана.

Среди населения Приморья свежа была память о зверствах японских интервентов на Дальнем Востоке в годы гражданской войны. Хорошо знали об этом и мы, молодые ребята. Мало кто из нас не читал «Разгром» и «Последний из Удэге» Фадеева, мало кто не слышал воспоминаний бывших подпольщиков и партизан. Во время учебы в школе связи мы, будущее радисты, ЖИЛИ В ТОЙ казарме, в которой выступал когда-то перед солдатами большевик Сергей Лазо. Этого коммуниста и патриота японцы сожгли в паровозной топке.

А непрерывные провокации на границе после гражданской войны?! Бандитские нападения па мирные села, бои у Халхин-Гола?! У нас на корабле служили моряки, свидетели хасанских событий. Они говорили, что самураям в тот раз «вложили хорошо, да мало», следовало бы побольше. Особенно много зла причинили нам самураи в ту пору, когда их союзники, немецкие фашисты, напали на Советскую страну. Формально японские милитаристы соблюдали нейтралитет. А фактически готовились одним ударом захватить Приморье и двинуться дальше, на запад. Ждала только, когда гитлеровцы возьмут Москву, когда Красная Армия ослабнет в боях.

В Маньчжурии, в оккупированной Корее японцы сосредоточили свои основные сухопутные силы: огромную, хорошо оснащенную Квантунскую армию. Из-за этого советскому командованию даже в самые трудные месяцы войны с гитлеровской Германией пришлось держать на восточных границах значительное количество войск.

Одно время советским пограничникам запрещено было открывать огонь даже по явным нарушителям границы, чтобы не вызывать провокаций. Пользуясь этим, самураи совсем обнаглели. Они открывали стрельбу по красноармейцам. Стреляли и смеялась, зная, что им не ответят. А наши ребята только до хруста в суставах стискивали кулаки.

Не лучше было и на море. Когда уходило из порта торговое судно, никто не знал, вернется ли оно к родным берегам. Пиратские нападения самураев стали делом обычным. Таков был их нейтралитет.

И вот — война! Казалось, сразу произойдет что-то из ряда вон выходящее, грянут необыкновенные события. Однако ничего подобного не случилось. Возбуждение, вызванное сообщением о НАЧАЛЕ военных действий, постепенно улеглось. Минули сутки, потом вторые, а в нашей жизни почти ничего не изменилось. Делали то, что запланировано было раньше. Только тревоги теперь стали не учебно-боевыми, а боевыми. Спали не раздеваясь: по ночам приходилось часто вскакивать и бежать на боевой пост. В небе шарили лучи прожекторов. Изредка стреляли зенитки. Говорили, что к побережью пытаются прорваться японские самолеты.

Верхней команде выдали спасательные надувные жилеты. Матросы метко окрестили их «паникерками». Радистам жилетов не хватило, но мы не печалились. Таскать на себе резину — удовольствие ниже среднего.

Как и в мирное время, мы несли вахту, делали приборку, изучали матчастъ. А вокруг совершалось такое, что дух захватывало! Военные действия развернулись на огромном пространстве — от Байкала до Курильских островов. Преодолевая горные хребты и пустыни, стремительно продвигаясь вперед войска Забайкальского фронта под командованием Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского. Левее наступал 2-й Дальневосточный фронт во главе с генералом армии М. А. Пуркаевым. Взаимодействуя с Краснознаменной Амурской флотилией, его дивизии вступили во внутренние районы Маньчжурии. В то же время из Приморья, прорывая сильно укрепленные позиции японцев, неудержимым потоком хлынули на юго-запад войска 1-го Дальневосточного фронта, возглавляемые Маршалом Советского Союза К. А. Мерецковым. Ни ожесточенное сопротивление противника, на глухая горная тайга, раскинувшаяся на сотни километров, ни бездорожье не смогли ослабить их натиск. С 1-м Дальневосточным фронтом взаимодействовал наш Тихоокеанский флот под командованием Адмирала И. С. Юмашева.

Мы на «Вьюге» завидовали морякам торпедных катеров, которые, возвращаясь в базу, салютовали выстрелами по числу потопленных кораблей. Завидовали и десантникам, которые, по слухам, уже дрались на причалах вражеских портов Юки и Расин.

А мы слушали по радио военные СВОДКИ, жадно читали свежие газеты и нетерпеливо ожидали своего часа.

Особое задание

Ждали своего часа и два офицера-чекиста: капитан Семин и лейтенант Крыгин. Им было приказано находиться в полной готовности и никуда не отлучаться из служебного помещения.

Большое кирпичное здание стояло на краю мыса, возле крутого обрыва, под которым плескались волны Босфора Восточного. Днем офицеры сидели на каменных глыбах, подставляя лица теплому соленому ветру. Отсюда, с высоты птичьего полета, далеко было видно окрест. Вход в Золотой Рог, бухты Диомид и Улисс — как на ладони. Одиноко и гордо высился над водой остров Скрыплева, а за ним до самого горизонта голубело море. Справа — Амурский залив. Прямо пород глазами — громадный зеленый массив Русского острова и вход в узкую, укрытую среди сопок бухту Новик. За островом, значительно южнее его, пролегла морская граница, где-то там развернулись бои, туда ухолили военные корабли.

Чекисты — народ молчаливый. Приказано ждать — значит, ждут, не пускаясь в бесполезные рассуждения. Однако каждый из офицеров задавал себе вопрос: почему их держат без дела сейчас, в самое горячее время? И почему начальство выбрало именно их, совершенно несхожих характерами?

Михаил Петрович Крыгин молод, подвижен, самолюбив. Обижается, если ему поручают легкую работу, всегда рвется на опасные задания. Смелости и дерзости в нем столько, что старшим товарищам приходится иногда сдерживать лейтенанта. А Николай Иванович Семин — человек иного склада. Нетороплив, рассудителен. Мужество сочетается в нем с умением все подчинить одной цели — выполнению полученного приказа. Его ничем не отвлечешь от главной задачи, он будет добиваться своего последовательно, обдуманно, терпеливо.

Даже сейчас, в часы томительного ожидания, резко заметна разница между ними. Лейтенант Крыгин не может долго сидеть на месте. Походит, почитает газету, опять сядет. А капитан Семин как устроился на камне, так словно и прирос к нему, сосредоточенно размышляет о чем-то. Порой Крыгину кажется, что капитан просто дремлет.

Ночью офицеры спали на столах в служебном кабинете. Точнее сказать, спал капитан Семин. А Михаил Крыгин то и дело вскакивал, заслышав в коридоре шаги. Не за ними ли это? Нет, опять мимо. И странное дело: когда действительно вызвали их, первым поднялся капитан Семин. Проснулся будто от внутреннего толчка. Крыгин открыл глаза и, увидев Семина на ногах, стремительно, словно подкинутый пружиной, соскочил со стола.

Капитан 1 ранга, начальник контрразведки флота, принял их в своем кабинете. Спросил, поздоровавшись:

— Как самочувствие?

— Отличное, — ответил Семин. — Готовы на любое задание.

— Готовы, — подтвердил Крыгин.

Начальник контрразведки раскрыл пухлое дело, нижние страницы в котором пожелтели от времени. Из кармашка на обложке достал несколько фотографий.

— Наш старый знакомый полковник Минодзума, он же Спрут. На этом снимке он еще совсем молод. Приятная улыбка, белые зубы. Очень вежливый лейтенант. Вот тут — тридцатые годы, Сейсин. А это — последние снимки. Постарел Минодзума на своей хлопотливой работе, — усмехнулся капитан 1 ранга. — Были у него удачи, да нечасто. За чет

верть века мы изучили его почерк, его методы. Теперь уж и не припомнить все ловушки и западни, в которые попадала его агентура. Много щупалец у него отрубили, но вырастали новые… — Начальник контрразведки отодвинул в сторону дело и продолжил: — Всмотритесь в эти снимки, их вы возьмете с собой. Виски у Минодзумы седые, да и зубы совсем не те. В улыбке не столько приветливости, сколько хитрости. Он хитер и умен, не забывайте об этом. Недаром высшие награды подучил: орден «Восходящего солнца» и «Звезду сокровищ». Ну а теперь — главное. Через несколько часов в Сейсин отправятся две разведывательные роты: Героя Советского Союза старшего лейтенанта Леонова и старшего лейтенанта Яроцкого. Они захватят плацдарм для высадки главных сил десанта. С разведывательными ротами пойдете и вы. Ваша задача — взять сейсинскую военно-морскую миссию. Нам нужны сведения о японской агентуре, мы хотим знать о судьбе наших людей, которые ушли на задание и не вернулись из-за рубежа. Конечно, бумаги очень важны, но еще важнее человек, который знает все. Фамилии, адреса, факты, даты. Я имею в виду Минодзуму. Память у него превосходная. Он нам необходим, Спрута надо ваять живым. — Капитан 1 ранга помолчал, а затем повторил еще раз: — Я понимаю, как это трудно. И все-таки возьмите его живым!

Разговор в кабинете начальника длился долго. Офицеры обсудили подробности операции, наметили возможные варианты. Потом капитан 1 ранга сам проводил Сомина и Крыгина на причал, где грузилась на катера рота прославленного североморского разведчика Виктора Леонова.

— Виктор Николаевич в курсе дела, — сказал начальник контрразведки. — Он поможет вам, выделит людей.

У Леонова моложавое, с крупными чертами, лицо. Движения неторопливые, речь негромкая. Трудно представить, что это знаменитый герой, много раз высаживавшийся в тылу фашистов, совершавший дерзкие налеты, неожиданные атаки.