Одиночка

— Нам все равно надо держаться друг друга, — сказал Альфред Марте, взяв оба их чемодана и зажав подмышкой свой портфель.

— Эй, ты! — толкнул его эсэсовец в черной фуражке. — Женщины и дети — налево. Ты — сюда.

— Meine frau ist nicht gut, — взмолился Альфред. — Ей плохо. Ей нужен уход.

— Не волнуйся, о ней хорошо позаботятся. Вы скоро увидитесь. Все будут счастливы. Только оставьте свои вещи.

На платформе росла гора чемоданов и тюков с вещами. Все выглядело так, как будто туристическая группа готовилась к отправке в путешествие.

— Но как же мы их потом найдем? — спросила женщина в меховой накидке. — Как же потом отличить, что кому принадлежит?

— Не волнуйтесь, все будет устроено, — вежливо улыбнулся ей немецкий офицер. — А сейчас идите, быстро, скорей-скорей… Вы двое тоже поторапливайтесь.

Посреди мечущихся людей, лающих собак и подгонявших толпу солдат Альфред заметил горстку одетых в сине-серые полосатые робы и шапочки мужчин, сновавших туда-сюда: они подбирали оставленный багаж и рюкзаки и бросали их в растущую кучу. Пришибленные и тощие, они избегали смотреть в глаза вновь прибывшим. Один доходяга все-таки встретился взглядом с Альфредом. Его изможденное потемневшее лицо, обритая голова, провалившиеся безжизненные глаза красноречивее любых слов говорили о том, что все здесь было далеко не таким радужным, как представлялось.

— Женщины и дети идут сюда! Быстро! Schneller! — рявкнул немец, хватая Марту и Люси за руки и отталкивая их прочь. Через мгновение Альфред уже не мог различить их в толпе.

— Марта! Люси! — Альфред звал изо всех сил.

— Альфред! — отозвалась Марта, но ее голос утонул в общем гуле.

— Папа! — кричала Люси. — Я здесь!

Альфред бросил чемоданы и попытался пробраться к ним. Страх нарастал в его сердце, по мере того как их отталкивали друг от друга все дальше. — Прошу вас, я должен быть с женой и дочерью. Я…

— Не беспокойтесь, с ними все будет в порядке. Вы скоро их увидите, — заверил его эсэсовский офицер и указал в противоположном направлении. — Вы идите туда.

— Мы скоро будем вместе! — закричал Альфред им вслед. — Держитесь! Я вас найду!

— Люблю тебя, Альфред! — крикнула Марта. Через темное море людей он успел перехватить ее последний, полный мольбы взгляд. В ее глазах была обреченность, какой он не видел никогда прежде.

Он улыбнулся и помахал жене, в то время как его сердце наполнилось печалью и ужасным предчувствием того, что больше он их не увидит.

— Я тоже люблю вас!

Они скрылись из виду.

Многие из стоявших на платформе со слезами на глазах прощались с близкими и давали последние наставления и обещания: «Береги себя!», «Мы скоро увидимся», «Позаботься о нашем сыне», — просили они друг друга. «Не волнуйся, я позабочусь о нем».

Альфред прижимал к груди портфель. Один из заключенных в полосатой форме ухватился за него и потянул на себя.

— Нет! — Альфред крепче прижал портфель к себе. — Тут мои книги. Мои формулы.

— Не сопротивляйтесь, — пробормотал заключенный. — Они вас пристрелят.

— Нет, я не отдам, — упрямо повторял Альфред.

— Не беспокойся, старик, твои формулы здесь не понадобятся, — подошедшего к ним немецкого офицера эта сцена забавляла. — Здесь нужна только одна формула, и, уверяю тебя, ты ее быстро выучишь.

— Я ученый-физик. Это мои работы. Труд всей жизни, герр оберштурмфюрер, — обратился к нему Альфред.

— Вот какой у тебя теперь труд, — ответил офицер, указывая на заключенных, которые продолжали стаскивать в кучи тюки и чемоданы. Офицер попытался отнять портфель у Альфреда. — Будешь хорошо трудиться, может, протянешь подольше. Ты неплохо говоришь по-немецки, иди-ка ты вон туда, — и он махнул в сторону колонны молодых людей.

— Пожалуйста, не надо, — продолжал упорствовать Альфред.

В мгновение ока вежливость офицера превратилась в нечто совершенно противоположное.

— Ты что, не слышал меня, жид! — он потянулся к кобуре и извлек оттуда люгер. — Или ты хочешь еще укоротить свою жизнь?

— Дайте сюда, — попросил заключенный, и в глазах его мелькнуло предостережение.

Альфред увидел, как яростно сверкнули глаза офицера и набухли жилы у него на шее. Он понял, что еще пара секунд сопротивления и он упадет прямо на эти рельсы, разделив судьбу старого раввина и его жены, расстрелянных в Виттеле. Он должен выжить ради Марты и Люси. Он должен увидеться с ними.

Он неохотно выпустил из рук портфель.

— А теперь пошел. Нам еще пригодится твой немецкий.

Дунув в свисток, офицер направился дальше.

Альфред наблюдал за тем, как заключенный забросил его портфель на самую верхушку вещевой горы. К его ужасу, защелка открылась, и страницы с уравнениями, формулами, его научными статьями — плоды тяжелого двадцатилетнего труда — медленно выползали из портфеля и рассыпались по сумкам, рюкзакам, детским игрушкам и куклам, а потом стали исчезать под новыми чемоданами и пожитками — словно тела, сброшенные в братскую могилу, поверх которых кидали следующих, следующих…

Знали бы они, что они делают…

Ему выдали тюремную робу и велели идти переодеваться в приемник. Ему показалось, что во всеобщем хоре рыданий и прощаний, доносившемся с платформы, он слышит свое имя. Он обернулся, в его сердце затеплилась надежда. Марта!

Но это звали кого-то другого. Он в последний раз всмотрелся в толпу, ища своих девочек. Но их не было видно. И его затянуло в поток. Двадцать восемь лет, подумал он. Почти каждый день они провели вместе. Она перепечатывала на машинке все его труды, перед выступлениями он читал ей свои доклады, и она поправляла синтаксис, последовательность фраз. Пекла ему пироги, а он каждый четверг, по дороге из университета домой, заходил на рынок на площади Короля Станислава и покупал ей цветы.

При мысли о том, что он больше ее не увидит, его охватила паника. Никого не увидит. Они все здесь умрут. Он молился за них. Впереди колонна, в которой он шел, разделялась надвое. Он понимал, что в одной колонне его ждет смерть, а в другой — жизнь. Время страхов и молитв прошло.

Глава 7

Конец апреля, три месяца спустя

Лиссабон

К зданию лиссабонского аэропорта подъехал черный «опель». Спасаясь от дождя, Питер Стросс поспешил сесть на заднее сиденье.

Под плащом на нем был спортивный пиджак и фланелевые брюки, порядком измятые после двухчасового перелета из Лондона. За годы войны Лиссабон превратился в процветающий центр торговли, так что Стросса легко было принять за предпринимателя, прибывшего с целью заработать на продаже стали или продуктов, а может, на покупке португальского вольфрама.

— Капитан Стросс, — водитель-швейцарец, работавший на Комитет беженцев, поприветствовал его и принял чемодан и кожаный портфель. — Я знаю, что ваш путь был долгим. Может быть, хотите заехать в гостиницу и освежиться?

— Благодарю, — ответил Стросс. Прилетев в Лондон вечерним дипломатическим рейсом, он двое суток вел переговоры по телефону и телеграфу, устраивая совещание, ради которого прибыл. — Если не возражаете, я бы предпочел начать как можно скорее.

— Очень хорошо, — водитель поставил портфель Стросса на переднее сиденье и сел за руль. — Все уже ждут. Вы раньше бывали в Эшториле?

Сорок минут спустя они достигли побережья и прибыли в роскошный город-курорт, где в ожидании выездных виз члены отрешенных от власти европейских королевских домов, одетые в вечерние костюмы, в компании английских и немецких шпионов делали ставки в шикарном казино.

Машина остановилась перед высокими чугунными воротами. Двухэтажная оштукатуренная вилла с черепичной крышей и окнами, выходившими на море, 114, руа ду Маре. Она могла бы принадлежать какому-нибудь богатому португальскому семейству, предпочитавшему уединение и приятный вид на море, но это была летняя резиденция католического архиепископа Лиссабона. Высокие стены и удобное местоположение, подальше от шпионских страстей и шумных толп отдыхающих, делало этот дом идеальным местом для совещания, задуманного Строссом.

Ворота распахнулись, и «опель» въехал во двор, в центре которого располагался фонтан во флорентийском стиле. Им навстречу вышел невысокий мужчина с эспаньолкой в хорошо сшитом костюме. Он представился Рикардо Оливой из Международного комитета по беженцам и через крытую галерею со сводчатыми потолками сопроводил Стросса внутрь. В просторной гостиной с огромным камином и свечами в канделябре Стросса ожидала группа мужчин. Первым его приветствовал помощник архиепископа, лысеющий мужчина лет пятидесяти в черной сутане и с распятием на цепи, монсиньор Корреа.

— Спасибо, что организовали эту встречу, — Стросс пожал священнослужителю руку. — И, пожалуйста, передайте его преосвященству благодарность от моего правительства за возможность приватно собраться в его доме.

— Приватность — последнее наше оружие в эти дни, — кивнул прелат. — Но мы возлагаем надежды на то, что злодеяния вскоре предадут гласности, и они станут достоянием мировой общественности. Есть вещи более насущные, чем политический или религиозный нейтралитет. Даже в разгар войны.

— Мы разделяем ваши надежды, — ответил Стросс.

Он обошел гостиную и познакомился с представителями различных организаций по делам беженцев, прибывших из Берна и Стокгольма. Двух бородатых ортодоксальных раввинов, которые не понимали по-английски, Стросс приветствовал на иврите традиционным «шалом, ребе». Наконец его представили Александру Кацнеру из Всемирного еврейского конгресса, о его усилиях по спасению еврейского населения на оккупированных территориях было хорошо известно в Штатах. Все они встретили Стросса с большим воодушевлением.

— Мы очень рады, что вы приехали, — тепло приветствовал его Кацнер. — Пора открыть всему миру то, что мы наблюдаем уже давно.

— Ваш президент должен узнать, с чем мы столкнулись. И остановить это, — высказался один из представителей комитета по делам беженцев.

— Пожалуйста, господа, позвольте нашему гостю сперва перевести дух и сориентироваться. Не хотите ли чего-нибудь съесть, капитан? — монсиньор Корреа взял Стросса за локоть. — Вы проделали неблизкий путь.

Стросс поблагодарил священнослужителя, но вежливо отказался:

— Я бы приступил к делу незамедлительно, если не возражаете.

— Разумеется. Я вас понимаю. Прошу пройти сюда, — Корреа открыл двойные двери и провел Стросса в прилегающую парадную столовую. — Они ожидают вас здесь.

За деревянным столом, центр которого украшали два огромных золоченых канделябра, сидели Рудольф Врба и Альфред Вецлер.

Оба бывших заключенных выглядели утомленными и исхудавшими, костюмы висели на них мешками. Прошло всего несколько недель с момента их побега, и волосы на бритых головах только-только начали отрастать. Стросс видел их фотографии и узнал Вецлера по усам. Его товарищ, Врба, курил и явно нервничал. Он остался сидеть, когда участники совещания стали заходить в столовую.

В качестве переводчика с чешского выступил представитель Чешского комитета по делам беженцев. Стросс начал с того, что пожал руки и поздравил бывших заключенных, совершивших дерзкий побег.

— Вы продемонстрировали невероятное мужество. Весь мир у вас в большом долгу.

Перед Строссом поставили чашку черного кофе и кусковой сахар.

Выслушав переводчика, беглецы оживились и закивали.

— Это полный отчет, — Кацнер из еврейского агентства пододвинул к Строссу внушительную стопку документов. — Но я полагаю, вам известно основное его содержание. Происходящее уже давно не является тайной. Все присутствующие здесь хотят знать, почему вы до сих пор не отреагировали на все это. Ведь речь идет не о войне, которую нацисты развязали против нас. Это истребление.

— Я военный, а не дипломат, — начал Стросс. — Но хочу заверить вас, что президент осведомлен о сложившейся ситуации.

— Вы ведь тоже еврей? — поинтересовался представитель шведского комитета беженцев.

— Да, — подтвердил Стросс.

— Тогда вы понимаете это лучше, чем кто бы то ни было. Тысячи людей погибают ежедневно. Так почему же ваше правительство ничего не предпринимает?

— Правительство США волнует судьба всех, кому угрожает нацистский режим, — произнес Стросс, хотя каждое слово комом застревало у него в горле и звучало неубедительно. Было ясно, что собравшиеся воспринимают визит Стросса как знак того, что скоро будут предприняты военные действия. В Соединенных Штатах проживала самая большая еврейская диаспора за пределами Европы, и именно США должны нанести ракетные или бомбовые удары по железнодорожным коммуникациям. С этим визитом ожила надежда на долгожданную помощь союзников.

Но Стросс прибыл в Европу по другой причине.

Кивнув с почти очевидным сожалением, он повернулся к двум бывшим заключенным.

— Я хотел бы показать вам одну фотографию, — обратился он к ним через переводчика. Стросс достал из портфеля папку, извлек оттуда снимок восемь на десять и пододвинул его к Рудольфу Врбе. Тот лишь покосился на карточку. — Вы узнаете этого человека?

Пока говорил переводчик, лицо Рудольфа оставалось непроницаемым.

— Он вам знаком? Вы могли встретить его в лагере, — продолжал Стросс.

Бывший заключенный медленно взял со стола снимок профессора Мендля.

У Врбы были темные волосы, приплюснутый нос и резко очерченные низкие брови. Приподнятый уголок рта придавал его лицу выражение почти ехидное. Он внимательно вглядывался в снимок. В конце концов Рудольф поднял взгляд на Стросса.

— Извините, — произнес он по-английски и отрицательно покачал головой.

Стросс испытал горечь разочарования. Это была его последняя надежда. И не только его. На кону был целый год работы. Он передал снимок Вецлеру. У того были кустистые брови и высокий лоб, что придавало его лицу более интеллигентное выражение. Вецлер долго изучал фотографию, но затем отложил ее, неопределенно пожав плечами.

— Прошу вас, — убеждал его Стросс. — Посмотрите еще раз. Это важно.

Вецлер едва взглянул на снимок и потянулся за сигаретами, лежавшими на столе. Стросс не мог не заметить синеватые цифры у него на предплечье. Вецлер закурил и, не отрывая взгляда от капитана, произнес довольно длинную фразу по-чешски.

— Мистер Вецлер желает знать, почему этот человек заслуживает большего внимания, чем все остальные, — спросил переводчик. — Ежедневно умирают сотни ни в чем не повинных людей. Женщины, дети. Как только они прибывают, у них отнимают все вещи и посылают в газовые камеры. Они все хорошие люди, — Вецлер говорил быстро, переводчик едва за ним поспевал. — Они все жили достойно. И кто такой этот человек, что вы ради него приехали сюда и пытаетесь его разыскать?

Бывший заключенный придвинул фотографию назад Строссу, ожидая разъяснений.

— Я не могу сказать, — ответил Стросс, глядя собеседнику в глаза, — но это очень важно. Я понимаю вашу позицию. И я донесу ее до высших эшелонов моего правительства. Я вам обещаю.

Бывший лагерник хмыкнул, сдунув пепел из пепельницы. Быстро посмотрел на своего товарища, как будто между ними был молчаливый договор. Стросс, подождав с минуту, убрал фотографию профессора в портфель.

Внезапно Рудольф Врба неохотно кивнул и произнес на плохом английском:

— Он там. Ваш человек. Вернее, был там два месяца назад. Но каждый день умирают сотни людей. Так что точно сказать нельзя…

Стросс почувствовал, как к нему возвращается вера в успех. Он там! Ради этих слов он пересек океан!

— Вы в этом уверены? — спросил он чеха. — Там же тысячи лиц. И он наверняка изменился. Все меняются.

Строссу было мало одних воспоминаний. Ему нужно подтверждение. Что-то более определенное.

— Он ведь какой-то профессор, да? По крайней мере, так его называли, — вспомнил Врба.

Стросс почувствовал, как кровь стучит в висках.

— Да, именно.

— Помимо этого, конечно, НП седьмой.

— НП седьмой? — не понял Стросс. Он записал номер в блокнот. — Что это значит?

— Нижний правый зуб, семерка. Я изучал стоматологию на родине. Однажды он ко мне приходил. У него был абсцесс, — Врба неожиданно улыбнулся. — В лагере я никогда не присматривался к лицам. Но зубы-то я всегда запоминаю.