Коммунальные конфорки

– Это пионеры, напокупали хлеба, вот и пришлось насушить сухарей, теперь сама грызу да соседу под пиво даю. Возьми, Геня, – своих угостишь. – Клавдия Мефодьевна насыпала полную тарелку.

Бабушка молча взяла.

Я пожал плечами. Зачем это нам? Бабушка только сегодня сладкого хвороста напекла, да и свежий хлеб есть. Голубей разве покормить?

Дома дедушка взял тарелку, приподнял, как взвесил в руке, взял один сухарик, подержал в ладони и положил в рот.

Я забрался коленями на стул и тоже взял один, скривился и выплюнул.

– Подними, – тихо сказал дедушка. – Дай-ка сюда.

Я протянул обмусоленный сухарик.

– Так они и не нашлись… – То ли вопросительно, то ли утверждающе сказал он бабушке.

Она покачала головой.

– Кто? – спросил я.

Дедушка посмотрел на бабушку, та кивнула. В семье был уговор: меня никогда не обманывали. Или говорили правду, или ничего. Вот и в тот раз мне рассказали всю историю семьи Мефодьевны.

* * *

До войны Клавдия вышла замуж, и у нее родились близнецы: Аля и Алик. Когда началась Великая Отечественная война, их должны были эвакуировать, но не успели, и Клавдия осталась с детьми в Ленинграде.

Она работала с мужем на Обуховском заводе. Оттуда он и ушел на фронт. Алю и Алика она успела запихнуть в один из последних грузовиков зимой сорок второго на попечение соседки, которая эвакуировалась со своими детьми. Думала, что спасла, отвела удар – оказалось, наоборот. Разбомбили грузовик на Ладоге. Как ни искала потом, куда только ни писала, не нашлись концы. То ли погибли, то ли их спасли, а документы у соседки были. Клавдия Мефодьевна никогда об этом ни с кем не говорила, только ночами, как умела, молилась за Алика и Алю да днем вглядывалась в лица – вдруг мелькнут знакомые черты?

На мужа в сорок четвертом пришла похоронка, он так и не узнал, что дети пропали, не могла она ему писать про такое. Осталась Клавдия наедине со своей надеждой, что дети уцелели после взрыва и живут где-то у хороших людей, зовут их папой и мамой. Даже верила, что спасли их вместе, что уж было бы чудом вдвойне. Только эта вера ей и осталась. Работой себя убивала, по двадцать часов в сутки, не помнила, спала ли, ела ли… Паек рабочий с соседями делила, от голодной смерти оберегала. Хлеб с тех пор никогда не выбрасывала, поэтому и покупала только по четвертинке. А после войны пошла в садик нянечкой работать.

Детей любила до беспамятства. Вот так бывает – можно уйти в свое горе, упиваться им и завидовать чужому счастью, а можно по крупице раздавать накопившуюся нерастраченную любовь и ласку. Хватило ей этой любви на всю оставшуюся жизнь.

Когда не стало Клавдии Мефодьевны Некрасовой, в нехитрых ее пожитках нашли тщательно завернутую медаль «За оборону Ленинграда» да дешевую бирюзовую сережку, подарок мужа на рождение близнецов. Вторая где-то затерялась.

Глава девятая. Какому богу молятся сексуальные маньяки, или До сраки дверцi

Все окна в нашей квартире на Воинова, пять, выходили на улицу. Летом, если их открывали нараспашку, был слышан шум Невы, а в тихие вчера даже звон трамваев на Литейном проспекте.

Большие арочные окна было невозможно помыть без стремянки. Бабушке это было уже тяжеловато, один раз она даже упала – к счастью, прямо на двуспальную кровать – и больше испугалась, чем ушиблась. Мужчинам такое важное дело не вполне доверяли, мама уставала, работая на полторы ставки, так что на генеральные уборки два раза в год приглашали помощницу. В ее обязанности входили окна, ангелы и верхняя часть камина. Иногда нанимали Гульнару, но когда она в очередной раз оказывалась беременной, то приглашались случайные гастарбайтерши, сосватанные или соседями, или продавщицами из низка. Работать у нас они любили, потому что разговаривали с ними всегда уважительно, на «вы», и ни мама, ни бабушка в момент генеральной уборки на диване не сидели, а работали не покладая рук, разбирая шкафы, перекладывая одежду.

У мамы в шифоньере была отведена отдельная полка, где они с бабушкой хранили отрезы тканей. Мама старательно их каждый раз перестирывала, отглаживала и складывала до лучших времен. Хорошие ткани были в дефиците, а драгоценные бархатные и шелковые лоскуты и вовсе использовались лишь на отделку. Еще у нее была коробка с разноцветными нитками мулине и пуговицами. Я ужасно любил копаться в этих ящичках и шкатулках, каждый раз радуясь, когда удавалось найти парную пуговицу. Мама была большая рукодельница, она даже закончила какие-то курсы то ли по вышивке, то ли по вязанию. «Училась вышивать гладью», – смеялся дедушка Миша, только слово «гладь» звучало у него необычно и резало слух. Тут обижалась не только мама, но и почему-то папа. Более того, он на всякий случай стал встречать ее с курсов со странным названием. Все трое, включая дедушку, были довольны.

Во время знаменитых генеральных уборок папа тоже старался помочь чем мог. Но от него частенько было больше вреда, чем пользы.

Однажды взяли на подмогу провинциальную молоденькую абитуриентку, квартировавшую у соседей, в доме напротив. И вот дедушка Миша решил над ней подшутить.

За несколько лет до того случая деда Осип делал срочную операцию одному из нападающих игроков футбольного СКА города Риги. Тот неудачно получил бутсой прямо в пах от нападающего московского «Торпедо», и по прибытии в больницу его причинное место раздулось и посинело так, что он не то что идти, даже лежать мог только широко раскинув ноги и выл от боли и ужаса одновременно. При этом никого из медперсонала женского рода к себе не подпускал, даже дежурную врачиху.

Ну, вызвали дедушку. Тот сразу решил провести операцию, удалил гематому, обошлось. Многострадальный орган еще долго был лилового оттенка и от отека казался много больше, чем раньше. Оправившийся футболист гордо демонстрировал свое достоинство желающим в мужском сортире. Раньше-то гордиться особо было нечем, так – среднестатистический прибор. Спортсмен даже консультировался с дедушкой, нельзя ли отек оставить? Медсестер же перестал стесняться, гордо ходил на перевязки, раздавал автографы, жалея, что нельзя сфотографироваться прямо с поврежденным органом наперевес. Словом, это был его момент наивысшей спортивной славы. Естественно, на дедушку футболист молился и хотел отблагодарить.

Тут подвернулся случай. Незадачливого нападающего навестил друг – матрос, только что пришедший из полугодового похода. В одном из портов моряк в обмен на октябрятский значок с кудрявым Вовочкой Ульяновым и бутылку водки приобрел божка с острова Пасхи.

Судя по всему, это был бог, символизирующий мужское начало, а точнее конец. То есть сам глиняный божок был карманный, размером с палец, а вот причинное место у него было не меньше, чем у новорожденной особи мужского пола, и выглядело весьма внушительно. Такой, можно сказать, сексуальный маньяк. Неделикатный матрос предложил молиться божку, чтобы отшибленный орган не только зажил, но и работал. Футболист обиделся, но на всякий случай божка взял. За неделю в больнице он, правда, понял, что молиться нет необходимости, его орган с поставленной задачей справляется на ура, во всяком случае, так уверяли благодарные медсестры, так что очень символично было бы подарить сувенир хирургу-благодетелю.

Дедушка Осип от ужаса даже не сумел отказаться и принес божка домой, аккуратно завернув в газету «Правда». Бабушка Серафима, еще не того навидавшаяся на фронте и потом в госпитале, так и ахнула. Божка немедленно запрятали на антресоли, между рыболовными снастями и порванной резиновой лодкой. Да и забыли.

А однажды дедушка Миша отвозил меня на лето в Ригу. Прежде чем вернуться обратно, он решил пойти порыбачить. Полез на антресоли за удочками и среди прочего хлама извлек и легендарного божка с угрожающе торчащим мужским достоинством. Легко получив разрешение у бабушки Серафимы, деда Миша притащил фигурку в Ленинград. Бабушка Геня с мамой его, конечно, отругали и божка запрятали, но периодически дедушка его доставал, чтобы кого-нибудь разыграть.

* * *

Вот и сейчас во время уборки он выставил его на камин, а сам выжидательно спрятался за газетой.

Абитуриентка ловко шуровала тряпкой по полкам, пока не дошла до камина. Сначала она аккуратнейшим образом обработала вечно стоящие часы в виде Бетховена в кресле, потом как ни в чем не бывало взяла божка за выступающую часть и стала задумчиво протирать. И вдруг как очнулась: увидела, что держит в руках, ахнула и разжала кулак. Божок упал и, естественно, откололось то, что торчало…

Дедушка огорченно поднял членовидный осколок и почему-то продекламировал:

_{Уронили Мишку на пол,Оторвали Мишке лапу…}

Непонятно, что он имел в виду, но окаменевшая абитуриентка, зная, что хозяина квартиры зовут Миша, в ужасе зарыдала, и ее выпроводили, заплатив даже больше, чем договаривались. Дедушка долго пытался пристроить фигурке отломанный мужской символ. Сочувствующий папа даже сбегал в хозтовары за специальным клеем, но все уже не выглядело столь органично. В сердцах дедушка даже хотел выбросить кастрированного божка, но бабушка пожалела и оставила. Так он и пылился с тех пор на тумбочке, лишенный главного достоинства, опозоренный и жалкий.

* * *

После генеральных уборок вся команда хоть и валилась с ног, но долго не расходилась. Пили чай и ели пироги.

Помню, как бабушка горстью бросала муку на большую деревянную доску, чтобы тесто не прилипало, раскатывала его на тонкие пласты, накручивала конец на скалку и поднимала, проверяя на свет, достаточно ли тонкий лист и нет ли на нем дырок. Затем смазывала противень кусочком сливочного масла и укладывала на него первый слой так, чтобы он немного свешивался с краев, а потом сверху добавляла начинку: или заранее обжаренные яблоки с корицей, или мясной фарш, или мелко порубленные вареные яйца с зеленым луком и рисом. Я пускал слюнки, глядя на остатки начинки, и очень расстраивался, когда ее едва хватало. Потом бабушка раскатывала и укладывала сверху еще один тонкий лист, поменьше, чтобы нижний завернуть наверх и защипать в корочку. Вилкой она делала дырочки в верхнем листе и смазывала его желтком, чтобы пирог дышал, а корочка получалась красивая и румяная. Потом это произведение искусства отправлялось в духовку, и по всему подъезду разносились такие запахи, что желудки самопереваривались даже у голубей на крыше. Впрочем, иногда скалке находилось и другое применение.

Как-то раз у нас работала ядреная деревенская девица, которая гостила у кого-то из соседей и с удовольствием подрабатывала на уборке квартир. Оседлав по-мужски стремянку, да так, что было видно незатейливое исподнее, она ловко орудовала тряпкой и напевала грудным контральто про ямщика и лошадей. Работала она медленно, своим примером показывая ямщику, что спешить некуда и ни к чему.

Пришедшему с работы дедушке этот вой быстро надоел, и он, весело поглядывая на крепкие, оголенные дальше некуда ноги, исполнил бодрую частушку:

Из-за леса выезжает конная милиция,Задирайте, девки, юбки, будет репетиция!

Бабушка в это время перекладывала кухонную утварь, и, на дедушкино несчастье, у нее под руками оказалась скалка. Репетиция чего – мне узнать не удалось, потому что дедушке с такими частушками было велено идти куда подальше, а смущенная деваха стала работать куда быстрее и перед тем, как задрать подол, впредь двадцать раз оглядывалась и краснела.

Получивший скалкой, но довольный и даже помолодевший дедушка отправился во двор, но задержался ниже этажом, где слесарь Федор Мазаев с ведром воды и тряпкой материл пионеров, опять разрисовавших входную дверь пятиконечными символами.

– Звездец какой-то! – ворчал Федя.

Дедушка сочувственно поддакнул и вызвался помочь.

* * *

Федору было уже за тридцать. Работал на заводе слесарем, вечерами играл на баяне и по пятницам приводил дам из рабочего общежития, которых привлекал не только ветреный баянист, но и коммунальная ванная с горячей водой. Соседи недовольно ворчали, но терпели. Федя же в благодарность безотказно чинил сломанную домашнюю утварь и велосипеды, менял замки в дверях – словом, с лихвой компенсировал причиненные неудобства. Прелести холостяцкой жизни хозяйственного Федора не тяготили – до тех пор, пока однажды в столовой, затрудняясь выбором между котлетами с добавлением мяса и серыми сосисками в презервативах, он не наткнулся взглядом на грудь раздатчицы Галины. О таких формах в ее родной Галичине говорили «обнять и в цицьках утопиться».

Федор стоял, не в силах отвести взгляд, пока голодная очередь не зашкворчала, как сало на сковородке. Тогда он неохотно переместился к компотам, но продолжал плотоядно оглядываться. Сел так, чтобы наблюдать за плавными движениями упакованной в тесный халат Гали. Заглотил то, что было в тарелке, даже не заметив, что случайно взял ненавистные капустные котлеты со склизкой малосъедобной подливкой. Протолкнул все компотом и опять встал в очередь.

Галя ловко орудовала черпаком, разливая гороховый суп по щербатым тарелкам. Был час пик, она раскраснелась, из-под колпака выбивались черные как смоль кудри, и вся она была, как с пылу с жару, эдакая аппетитная румяная пампушка, хоть отщипывай, хоть откусывай. У Федора рот наполнился тягучей слюной. От волнения он поставил поднос с капустным салатом мимо рельсы, и тот полетел на пол, напугав стоящего впереди наладчика Кузьмичева. Ну, у того за плечами только дворовые университеты, и от неожиданности он громко вспомнил мать Федора, мать салата, а также мать всей сети общественного питания. У неробкого Федора голова ушла в ключицы. А Галина, невозмутимо плюхнув половник в остатки горохового супа, уставилась на Кузьмичева глазами цвета перезрелой вишни и выдала под хохот длинной очереди:

– І ти тим писком хліб їсти будеш? (И ты этой мордой хлеб есть будешь?)

Федор украинского не знал, и услышанное слово «писка» повергло его в шок. Ханжой он не был, какой-никакой опыт имелся, но как писка сочетается с хлебом, он не понимал. Вообще-то, он уважал и то и другое, но как-то по отдельности. Это как с ромовой бабой: ром – отдельно, бабу – отдельно. Покраснев, Федор ретировался из столовой, но о Галине не переставал думать до утра, и ночью его тревожили жаркие и стыдные сны.

На следующий день Федор с трудом дождался обеденного перерыва. Трепеща, как плотва на крючке, стоял он с липким подносом в нетерпеливой шумной очереди. Буквально за два человека до неаппетитных котлет и аппетитной Гали очередь застопорилась. Сзади роптали и нажимали. В другое время Федор развернулся бы и предложил с таким усердием давить клопов на стене, но сегодня слова застревали во рту, и он только тянул шею в предвкушении встречи с Галей.

Не глядя шлепнул на поднос пару тарелок и уставился на раскрасневшуюся в кухонном пару раздатчицу с распахнутым на мощной груди тесноватым белым халатом.

Галя ловко орудовала половником, разливая суточные щи, одновременно жалуясь кассирше на очередного несостоявшегося ухажера. При этом ни та ни другая никого вокруг не замечали и в выражениях не стеснялись.

Галя была явно расстроена и жаловалась кассирше на свой неудачный поход в кино.

– Запрошує він мене в кіно на дванадцяту годину. Я питаю, чого так рано? А він каже: бо на десять копійок дешевше! Півроку ходить навколо мене – не знає, на яку ступити. Чекає, що я йому сама цицьки на лопусі піднесу?

(Приглашает он меня в кино на двенадцать часов. Я спрашиваю, чего так рано? А он говорит: потому что на десять копеек дешевле! Полгода ходит вокруг меня – все без толку. Ждет, что я ему сама сиськи на лопухе поднесу?)

Кассирша сочувственно кивала, вникая в суть вопроса, а не в слова, которыми она передавалась. В украинском она сильна не была, но много ли женщинам надо, чтобы понять друг друга?

А вот оказавшийся в раздаточном зале повар немедленно подсуетился:

– Давай я тебя, Галина, утешу! Я не жадный, не вредный, а то, что женатый, так это ж поправить можно.

Шутил беззлобно, просто чтобы развеселить. Какой же мужик не хочет, чтобы ему улыбнулась симпатичная женщина?

Галина плавно развернулась, качнувшись, как корабль в шторм, и не задумываясь отбрила:

– Ти менi до сраки дверцi.

(Это смачное выражение можно приблизительно перевести как «Ты мне как рыбе зонтик»).

Тут и повар, и кассирша, да и те, кто стоял в очереди, хоть и не все поняв, захохотали, шумно задвигали тарелками. Кассирша бодро застучала по клавишам, а повар ушел на кухню, в глубине души понимая, что не так уж он и шутил, предлагая Галине ласку и нежность. Но дома ждали жена и трое детей, и он озадачился, как из имеющегося мяса приготовить суп, рагу и еще отнести домой внушительный кусок вырезки.

На раздаче Галина шуровала половником, а Федор уже прикидывал, как бы так половчее сделать ей предложение руки и сердца, чтобы не нарваться на столь красноречивый отказ.

Помог случай.

Раз в год активный парторг, в прошлом – метатель молота средней руки, устраивал межцеховую спартакиаду. Федор эти мероприятия любил и был, несмотря на не очень высокий рост, разводящим в волейбольной команде. Когда надо, мог хорошо и погасить мяч, и блок поставить. Команда с успехом участвовала даже в межрайонных соревнованиях. Но там собирали чисто мужскую или женскую сборную со всего завода, а для межцеховых, за неимением однополого кворума, выступали в смешанном составе. И вот однажды, к ужасу Федора, на стороне противника оказалась Галя.

Федор старательно не бил в ее сторону, поэтому удары получались смазанные, а то и вовсе в молоко. Команда недовольно роптала, удивленная столь рассеянной игрой капитана, и все шло к поражению.

При следующем розыгрыше мяча рослый наладчик Рогозин взлетел над сеткой и пушечным ударом послал мяч прямо в Федора. Тот на автомате подпрыгнул, поставив руки в блок, и тут краем глаза заметил, что по другую сторону сетки неосторожно раскрылась Галя и от блока могло крепко в нее срикошетить. Она тоже уже поняла и даже машинально прикрылась локтем, но этого могло быть недостаточно, и тогда Федор, уже на лету, не понимая, что делает, просто убрал руки, и удар пришелся ему в лицо.

Потом ему казалось, что его качает на волнах, было приятно, но немного подташнивало. Он хотел попроситься на берег, но разбитые губы не слушались, и он только пускал кровавые пузыри.

Голова покоилась на чем-то очень мягком, и кто-то гладил его, ласково нашептывая материнским голосом:

– Що ж необережний такий? Писок геть закривавлений!

(Что ж неосторожный такой? Морда вся в крови!)

В ужасе, хотя и не чувствуя никакой боли ниже пояса, Федор потянулся рукой к паху, что, в принципе, сделал бы любой человек, не имеющий представления о том, что «писок» по-украински значит «морда». Не вполне осознавая, что творит, он стал бесстыдно себя ощупывать и, убедившись, что писок (в его понимании) не пострадал, попытался открыть глаза. Первое, что он увидел, с трудом разодрав слипшиеся от крови веки, были Галины мягкие груди и склонившееся к нему лицо с глазами цвета пьяной вишни.

Федор попытался заговорить разбитыми губами, но только что-то невнятно просвистел сквозь выбитые передние зубы.

Рядом столпились участники и болельщики. Слесарь Рогозин размазывал грязный пот и все оправдывался, хоть никто его особо не обвинял. Медсестра, тоже не знавшая украинского и несколько смущенная разговорами о писке, выдавливала всех из кабинета под предлогом того, что она не полностью осмотрела больного перед приездом скорой.

А Галя все гладила и гладила голову Федора, причитая:

– Йой, нерозумна дитина моя!

И тогда Федор, булькая и присвистывая, вдруг неожиданно для себя сказал по-украински:

– Виходь за мене!

– Ти менi до сраки дверцi, – ласково ответила Галя.

* * *

Года через четыре-пять мы на нашем первом жигуленке поехали в путешествие в Галичину, откуда на Воинова, пять, с достаточной регулярностью приходили письма от Федора и Гали. Бабушка с дедушкой умудрялись не терять связи чуть ли не со всеми бывшими соседями.

Галя и Федор встретили нас как родных. Не знали куда посадить, чем угостить. Папа и Федор прикладывались к горилке, и быстро стало понятно, что на следующий день уехать мы не сможем, да не очень-то и хотелось. По двору бегали два сына Мазаевых, крепкие белоголовые с такими же, как у мамы, темно-карими глазами. Федор хвастался хозяйством: куры, утки, даже коза. А еще и огород: жердельки, груши, яблоки, помидоры – всего и не перечислишь, и, конечно, много цветов. Галина чего только к нашему приезду не наготовила, одних пирогов напекла штук десять, да с разной начинкой.

Я же, освоившись, бегал с мальчишками на заднем дворе, они хоть и много младше меня были, но веселые, боевые. Понимал я их, правда, через раз. Что там поймешь на их быстром сочном языке, приходилось переспрашивать. Они сами не всегда знали и бежали к отцу. Федор, овладевший языком и уже не впадавший в ступор от слова «писок», обстоятельно объяснял. Через день я уже сам хватал ртом с кустов порiчки (смородину), набивал карманы агрусом (крыжовником) и раздирал спину о колючки шипшины (шиповника).

Прощались со слезами, багажник был забит по завязку подарками для всех соседей.

Федор светился, не сводя глаз с еще более раздобревшей Галины. Похлопал ее по опять округлившемуся животу и, усмехнувшись, спросил:

– Ну, так уж и не нужен я тебе?

– Ти менi до сраки дверцi! – улыбнулась Галина.

* * *

Потом мы еще долго плутали по асфальтовым и грунтовым дорогам Украины. Машин было немного. Больше грузовые, иногда легковушки. Наш красный жигуленок резво шел по дороге на Киев. На переднем сиденье дремала мама, папины руки уверенно лежали на руле. Иногда он мигал фарами, чтобы поприветствовать машины с ленинградскими номерами. Мелькали высокие кроны деревьев, было уже совсем темно, глаза слипались.

Сквозь дремоту меня не покидало ощущение, что мы что-то забыли. Я даже, кажется, порывался сказать папе, чтобы он развернул машину, как будто движение назад может остановить и вернуть то, что безвозвратно промелькнуло мимо окон, осталось незамеченным, а на самом деле было бесконечно важным. Наверное, я уснул, потому что вдруг оказался один на обочине и увидел, что машина с папой и мамой проезжает мимо, а я только беззвучно открываю рот, потому что у меня пропал голос и не слушаются ноги. Я смог лишь помахать рукой габаритным огням и прочитать номерной знак: 35–10 ЛЕЩ.

Глава десятая. Приключения Алекса Шварца фон Муромца, или Drang nach Osten

Толковый словарь:

Drang nach Osten – клише, появившееся еще в кайзеровской Германии и означающее «Натиск на восток».

ГДР – Германская Демократическая Республика.

Шнель (нем. schnell) – живо.

Арбайтен (нем. arbeiten) – работать.